Залечь на дно в Накано

— От тебя воняет, — тихо произнес Лючи Тахакаси. Он стоял, скрестив руки на груди и упираясь пяткой согнутой ноги в стену. — Ты тоже не розовый куст, — на ходу бросила Тиса, надеясь прошмыгнуть мимо. Но у Тахакаси были другие планы. — С кем ты трахалась? — он резко оказался рядом и больно сдавил ее руку. Лапа у него была, как у медведя. — Что? — Тиса инстинктивно попыталась вырваться, но хватка от этого только усилилась. — Ты воняешь чужаком, — прошипел он. — Спрошу еще раз, Тиса. С кем. Ты. Трахалась. — Он из другого района, какая вообще тебе разница, — проворчала Тиса, пытаясь высвободиться. — Из другого района? — выплюнул Тахакаси, дергая ее на себя. — Полагаю, у этого парня должна быть вместо мозгов задница, раз он решил у нас прогуляться. — А если и так, то что? — А если так... — он замолчал. Тиса обернулась. Мимо прошла помятая группа гулей восьмого района. Когда они скрылись из виду и он заговорил снова, внутри нее все сжалось: — Если так, то может быть, ты очень беспокоишься за свою шкуру, а, Тиса? И готова на многое, лишь бы оставаться жить? — он приблизился, хищно прищурившись, так что шрам, пересекающий его лицо, сложился в одном месте складкой, как у шарпея. Несмотря на шрам, лицо Лючи Тахакаси могло бы быть привлекательным. Если бы в такие моменты на нем настолько очевидно не проступали животные черты. Как будто он был кицунэ, застрявшим на четверти обращения. — Нет ни одного гуля в здравом уме, кто заявится сюда после... — А может ты уже отпустишь меня, Лючи? — громко протянула она, и Тахакаси нервно оглянулся. — Твои больные фантазии меня... Он вдруг с силой дернул ее на себя и сдавил локоть так, что рука разом онемела до кончиков пальцев. Нерв, наверное, какой-то зажал или еще что. — Не надо играть со мной! — прорычал он, обдавая Тису запахом растворимого кофе. — Если я узнаю, что ты, тупая девка, придумала гениальный, как тебе кажется, план и теперь раздвигаешь перед Аогири ноги, чтобы тебя со всеми нами не порешали, я лично, клянусь, лично тебя выпотрошу! О таком развитии событий ты думала, Тиса? Неприятно находить рядом с собой предателей! — Тахакаси словно только сейчас вспомнил, что делает ей больно, и разжал пальцы, после чего добавил уже своим прежним ласкающим тоном: — Скажи, что я ошибаюсь на твой счет. Мне же правда не хочется убивать тебя. Я хочу помочь тебе... — Да пошел ты... со своей помощью! — она вдруг ударила его так, что он отлетел в противоположную стену. Какое счастье, что в коридоре больше никого не оказалось, иначе Лючи ни за что бы так просто не пережил свое унижение. Нырнув в ванную за углом, Тиса еще слышала, как он ругает ее последними словами, но хоть в дверь не колотится. Оскорбленный Лючи страшнее даже, чем Малыш: он мог бы перетряхнуть всю водонапорную башню от шпиля до подвала. Тиса положила подрагивающую руку на горло и выдохнула, почувствовав, как двинулись под пальцами хрящи. Еще добрые пять секунд она затравленно осматривалась, как будто из душевой за ней кто-то мог подглядывать, пока обессиленно не сползла по двери на пол. Ей не было бы дела до рычания Лючи Тахакаси, если бы не его мнительная прозорливость. Не просто так же он ее караулил. Она не безмозглая, понимала, что и Лючи, и Хиро, и Гиру, и даже Малыш – каждый хоть раз, но думал о ней как о своей потенциальной самке. Это естественно, когда у нее был самый привилегированный охотничий участок среди гулей женского пола в Тайто. Ее ладонь с горла поднялась на рот, большим пальцем задев кончик ледяного носа. Тахакаси был прав: она пахла Аято. Ее кожа, волосы, вся она пахла как Аято, настолько сильно, что этот, посторонний для нее, чужой запах почувствовал бы и человек. Осознавать это сидя в комнате, окруженной, как сотами, такими же комнатами с также сидящими внутри гулями, которых Аогири убивают и калечат каждый день, было мерзко. Тиса впитала Аято, все еще слышала его, ощущала его прикосновения к самым сокровенным уголками ее тела – они вдруг загорелись там, как печати ее вечного позора и предательства. Она провела в душе почти час, до крови раздирая кожу мочалкой и пытаясь смыть его с себя. Но все равно не помогло. Первым, что Аято сказал ей, ворвавшись в квартиру, было: — Ты охуела? Да потому что он сам охуел, когда она на него кинулась! Тиса уже ждала его. Он, хоть рванул сюда сразу же, как только смог самостоятельно стоять на своих двоих, не рассчитывал, что она будет настолько тупой, чтобы показаться ему на глаза. На ее месте Аято забился бы в какую-нибудь вонючую дыру и со слезами звал на помощь мамочку. А Тиса смотрела в окно и обернулась только после того, как он задал ей прямой вопрос. Нет, он не орал, но голос был железобетонный, потому что внутри все клокотало от желания взять ее за неестественно ровные, застывшие плечи и приложить со всего маха о стену. В дороге Аято с десяток раз успел представить, как она умирает от его руки. В этом было какое-то болезненное удовольствие – представлять, как рвется кожа, стекленеют глаза, навсегда запечатав отраженную в них фиолетовую вспышку, и хрустят хрящи гортани. И внутри становится пусто: чистая, ничем не ограниченная сила. Тиса заправила прядь волос, упавшую на глаза, за ухо. — Кое-кто из наших начал подозревать меня, — сказала она в итоге, опустив руки по бокам. Ни в голосе, ни в глазах, ни во взмахе острых ресниц – ни капли раскаяния. Наверное, в ответ на такое объяснение Аято следовало заткнуться, сделать понимающее лицо и попробовать взвесить ситуацию трезво, но он словно обратился в керосин, которым Русима топится всю зиму, а Тиса – в поднесенную к нему зажигалку: — А что тогда так мелко? Могла бы сразу свалить поезд с рельс, чтобы он по мне проехался. Или что там упало на косаткину дочурку? Башенный кран? — Не говори того, в чем ничего не понимаешь! — мгновенно окрысилась она. — Твои слова? — Ну так если я такой идиот, что не понимаю, – объяснила бы идиоту! — Все должно было выглядеть максимально правдоподобно, да и… — Тиса запнулась, порывисто взмахнув рукой. Продолжила она почти что с обвинением: — И ты бы не согласился мне подыграть, как будто я не… Она замокла, потому что Аято вдруг прикрыл глаза и потер пальцами гудящие виски. Наверное, это странное последствие сотрясения мозга, которая она ему устроила на глазах у, сука, ВСЕХ, но ему почему-то чудился вокруг запах крови, пересиливающий даже другой – курева. Тиса больше не пыталась говорить, только пристально следила за ним – он чувствовал ее взгляд на себе сквозь смеженные веки. Достаточно хорошо его изучила, чтобы не чиркать еще одной спичкой рядом с дымящейся динамитной шашкой, и, очевидно, достаточно долго готовилась к этому разговору. — А кто говорит, что я бы согласился? — Аято склонил голову на бок, открыв наконец глаза, блеснувшие, словно доставаемая из ножен сталь. Он был предельно вежлив: — Ты бы подыграла мне. Шок на лице Тисы вспыхнул и тут же увял, сменяясь совершенно загнанным выражением. Она обняла себя за плечи и даже сделала маленький, невольный шажок назад. Аято умел быть сволочью. Талант у него к этому. — Уверен, это было бы куда более убедительное представление. Он смотрел на нее – вспомнил Тоуку, тошнотный вкус ее крыла и сам захотел раскроить себе башку за то, что только что сказал. Мир по другую сторону, оказывается, выглядит иначе. И вообще, выяснять отношения с Тисой было… странно? Да, странно, это именно то слово. Как будто у них есть какие-то обязательства друг перед другом. Следующим порывом было попробовать одолеть, наступить на впитанный с молоком матери рефлекс – кусать в ответ на укус сильнее. Вот только тут, как назло, он заметил, что Тиса стоит перед ним в коротком джинсовом платье, и взбесился еще больше. Пусть для человеков своих такое напяливает, чтобы им кровь от одного места приливала в другое! — Так что же это ты здесь делаешь, если тебя подозревают, м? Черт-черт, тормози, Киришима! — Они там сейчас празднуют, как удалось тебя уделать, — Тиса с вызовом вскинула подбородок. Руки с плеч опустились и скрестились на груди, голос окреп. — Съедят на радостях десяток человек, голуби вызовут опергруппу. Мне нечего там делать. — Как лестно, — издевательски протянул Аято, опираясь рукой о подоконник, на котором стояла ощетинившаяся свежими окурками пепельница. Он повел поврежденным плечом, словно бы разминая. — Да мне самое время напасть, верно? Тиса осеклась. Она предусмотрительна, но он непредсказуем. Ее трюки и последовательная база аргументов куда лучше сыграли бы (Наки сразу не в счет) с Норо, способным действовать только по строгому алгоритму приказов. Или с шахматистом-Татарой. — Я не для этого… это делала, — Тиса натужно сглотнула и повернула голову, глядя куда-то в сторону. Звучало так, словно она сама не до конца понимает, что сделала. Она часто моргала, крылья тонкого носа раздувались. — А для чего? Тиса не ответила, но после паузы повернулась к нему обратно. — Я могла убить тебя, — очень спокойно сказала она, очевидно, твердо отдавая себе отчет в том, какие последствия могут повлечь эти слова. Потому что почти не дернулась, когда Аято порывисто сорвался с места. А там было от чего дергаться и, даже, бежать. В его глазах налились алым горящие страшным чувством какуганы, выражение лица с не до конца заросшими ссадинами и царапинами стало совершенно жутким, движения – убийственными, точно рывок тигра из зарослей высокой травы. И он прошел мимо Тисы. Девушка растерянно проследила, как большими шагами он приблизился к холодильнику и рывком распахнул дверцу. С полки на Аято уставились неподвижные глаза. Голова лежала на боку, шею покрывал слой запекшейся крови вперемешку с мозговой жидкостью. Все остальные полки были сняты. На белых стенках лампочка подсветила размазанные красные полосы и отпечатки маленьких, почти детских пальцев. Обезглавленный человек стоял, сгорбившись под неестественным углом, руки и ноги были вывернуты, чтобы тело поместилось в небольшом холодильнике. В остальном все кожные покровы остались совершенно целы, – рука мастера. Кровь с шеи с выломанным кадыком пропитала офисный костюм и тоненько, как весенняя капель, накрапывала под перекрещенные босые ноги. Аято не знал, как реагировать. Пришла только наитупейшая мысль про подарочную ленточку. — Это… мне? Съесть кого-то вместе с самкой, с которой у тебя было… при этой мысли он почувствовал внезапную вспышку грязного, первобытного возбуждения, которое тут же поспешил от себя отогнать. Тем более что Тиса смотрела на труп в холодильнике, как домохозяйка – на пятнышко на начищенной чайнике. Гримаса у нее стала совсем неловкая. — Сегодня была моя очередь охотиться... — Тиса шагнула к нему, поджав губы, и стиснула его ладонь обеими руками. Весь ее вид говорил о том, что она согласна на любую кару. Не глядя Аято в глаза, она продолжила почти без звука: — Давай я обработаю тебя. У нее уже все было подготовлено: бинты, вата, перекись, даже мазь какая-то вонючая – он не удивился бы, если бы люди ее подъедали, как зубную пасту. Аято сидел на бортике ванной, милостиво позволяя Тисе промывать каждую, даже самую мелкую царапинку, и размышлял: уж не думает ли она что может разодрать его на лоскуты, а потом просто заклеить пластырями с головы до ног и, мол, все окей? За то время, что она с ним возилась, он успел бы полностью искупаться раза три и еще побриться. Аято хотел было посмеяться над ее нерасторопностью, но увидев, с какой осторожностью, с какой бесконечной виной руки, наносившее ему столько ран, что не сосчитать, теперь его лечат, он прикусил свой острый язык. Но закурить – закурил, и теперь сидел, в одних трусах, стряхивая пепел в ванну. Шум воды из-под крана делал молчание не таким гнетущим. Она не просила у него прощения, не спрашивала, больно ли ему. Лицо у нее было необыкновенно сосредоточенное. По правде говоря, в этой сосредоточенности не было никакого смысла: Аято не голодал в последние дни. Поэтому он предпочел думать, что позволяет ей этот балаган, только из-за того, что, всякий раз, когда она тянется к крану, чтобы смочить повязки, ему видно молнию у нее на спине – длинную, от шеи до поясницы. И что ее бедро тесно прижимается к его ноге. Тиса сидела на крышке унитаза, а места было так мало, что Аято было достаточно чуть-чуть вытянуть колено, чтобы дотронуться до нее между ног. Она этого от него хотела? Это ее план? Его опыт общения с противоположным полом не назовешь богатым, тем более что в течение довольно долгого времени единственными женщинами в его окружении были Это Йошимура и Миза Кусакари. Библиотекарша под тридцать с манией величия и ноющая алкоголичка. Перебрав, Миза обожала жалиться на свою жизнь и называть Наки конченым («Прекрати мне читать дотации. — Нотации, конченый!»). Как будто это было неочевидно. И как будто никто не замечал, как она всегда подсовывала ему под дверь свежее мясо, если Наки возвращался на базу не в порядке. Конечно, можно было допустить, что Миза настолько сомневается в его умственных способностях, что не уверена, найдет ли вообще Наки дорогу до общего холодильника… Аято сбился с мысли, когда руку внезапно сильно защипало. Он зашипел, выдыхая табачное облако Тисе прямо в лицо. Она не отстранилась, хотя сквозь дым Аято увидел, что глаза ее моментально заслезились, прижалась подбородком чуть пониже раны и подула на нее, прежде чем заклеить пластырем. Аято поморщился и затушил окурок. Кажется, она наконец-то закончила. Но нет, Тиса не закончила. Она повела подбородком, так, чтобы коснуться его руки еще и щекой, а потом вдруг сжала его предплечье обеими руками и прижалась к нему губами. Аято замер. С недоверием и любопытством он наблюдал за тем, как Тиса, закрыв глаза, водит губами по его руке, точнехонько по следам своих крыльев, касается щекой, носом и ластится, как кошка. Он хотел что-то ей сказать, но слова почему-то не шли. А потом Тиса подняла глаза и… Наверное, это вошло у них в привычку – кидаться друг на друга где-то по близости с водой. Но в этот раз что-то не получилось. Тиса промахнулась и клюнула его под глаз, перепутавшись с ним конечностями. Зад Аято свесился за бортик ванной. Стены перед глазами пошатнулись. Инстинктивно пытаясь удержаться, Аято схватился за первое, что попалось под руку. Этим оказалось предплечье Тисы. Второй рукой он потянулся цапнуть ее за бедро, но и это не спало ситуацию: они с грохотом кувырнулись в ванну. — Черт! — завопил Аято куда-то в девчоночью щеку, прижатую к его рту: резкая боль расколола затылок надвое. Тиса еще и навалилась сверху, так что он приложился о бортик со всей тяжестью не только своего тела, но и чужого. — П-прости-прости… — Тиса перепугано завозилась, подалась назад, потому что он выпустил ее руку, чтобы схватиться за свою макушку. Он даже не говорила, а скорее сбивчиво шептала: — Тебе сильно больно?.. Вот она и сказала это. Ее рот до конца не закрылся, как будто она собиралась сказать и еще что-то. Как бы там ни было, продолжить Аято ей не дал. Он резко отвел руку от головы, уперся в ванну и, разбрызгивая воду, приподнялся. Пара порезов снова закровила, но его это не отрезвило – наоборот, следующим же движением Аято схватил ошалелую, дернувшуюся назад Тису за затылок и притянул обратно. Губы столкнулись. Зубы стукнулись. Возможно, он все-таки псих, которому нравится, когда делают больно, но Аято решил оставить рефлексию на потом. Его язык скользнул Тисе в рот, а руки стиснули талию сквозь намокшую одежду. От неожиданности она издала какой-то глухой, сдавленный звук, а после послушно последовала за ним. В конце концов им нет и двадцати – немного нужно, чтобы загореться. Тем более, что он хотел этого, еще когда они в обнимку ввалились в душ во время своего заточения. Он хотел ей под кожу, и в какой-то момент она чуть не задохнулась от его напора и откинула голову. Подставила горло – сдалась. Аято припал к ее шее, не заботясь о том, что его ноги свесились наружу. Это однозначно была самая странная поза, в которой ему случалось целоваться. Намокшие трусы мигом прилипли, копчик заныл. Тиса коленями упиралась в стенку ванной. Едва они разлепились, Аято стал свидетелем прекрасной картины, как она рывком поднялась и стала стягивать колготки вместе с бельем. Капрон лип к ногам и с треском расходился под ногтями, так что Тиса едва не упала. Он засмеялся, когда она задрыгала ногой, чтобы побыстрее освободиться. От нетерпения Тису потряхивало. Не прекращая раздеваться, она коротко шлепнула его по груди, мол, прекрати, придурок. Он заржал еще сильнее. А когда Тиса снова пошатнулась, тоже заржала. Они хохотали в два голоса и ни капельки не испортили момент. Аято взялся за резинку своих трусов и мимолетом поймал ее жадный взгляд, проследивший его движение. Дальше ему все же стало не до смеха, потому что, когда он подхватил Тису под зад, смог встать не с первой и даже не со второй попытки. Девчонка еще и мешала: схватила его лицо и лезла сосаться, да так лезла, что сил на отказ просто не было. Присев, Аято устроил ее поудобнее, и тут же едва не упал сам, потеряв равновесие. Благо, Тиса одной рукой вслепую ухватилась за металлическую штангу над головой, а другой – за его плечо. Ебаться в крошечной японской душевой – худшая мысль, которая только приходила ему в голову. Даже хуже, чем вернуться сюда после того, как эта мерзавка его чуть на небеса не отправила. Ноги гудели. От воды все было скользким. Но Тиса была такой маленькой, такой ладной, как только для него созданной, подходила, как паззл, и отзывалась с редкой для хищницы нежностью, так что ну его все нахрен. Аято жмурился и вылизывал ее губы, как голодный щенок. Другое сердце ухало совсем рядом, а пальцы путались в его волосах. Он отстранился и подождал, пока она обовьет его ногами, но Тиса не спешила и посмотрела на него с сомнением: — Я не хочу наебнуться. Тогда Аято сам потянул ее ладонь к металлической штанге над головой. Он тоже не хотел наебнуться и проломить себе черепушку сегодня на рассвете, но она, кажется, и не думала спрашивать его мнение. Наконец, то ли поймав вспышку злости в его глазах, то ли решившись, Тиса стиснула перекладину двумя руками. На животе обозначились тугие впадины, маленькие горячие сиськи приподнялись. Аято кинулся поймать это движение ртом, а его ладони заскользили по ее волосам, спине, животу, бедрам. Ее спина изогнулась, и штанга дернулась. Когда он вставил, раздался опасный треск. Тиса вскинулась в немом крике, но крепления все же удержались. Мокрые от воды, холодные пальцы вцепились ему в плечо. Аято поморщился: она задела пластырь. Но следом Тиса прижалась щекой к его многострадальной макушке, ее сбивающееся дыхание, такое, словно из нее выкачивают весь воздух, очутилось у самого уха, и Аято, не выдержав, ласково лизнул ее в ключицу. Сразу же прикусил, будто опомнившись. Стал двигаться быстрее и резче. Тиса уперлась в него пятками, оцарапала ногтями лопатки. Ее губы мучительно раскрылись. Он услышал свое имя и забыл обо всем. Вспомнил в момент, когда прозвонил будильник. Более осторожная, Тиса всегда оставляла его по звонку будильника. Она в такие моменты вообще вела себя так, будто вранье может смыть срочный горячий душ. Пусть хоть под выглаженной оберткой у нее промокшее белье и порванные колготки. Тиса выходила из квартиры, как шанхайская бизнес-леди, прилетевшая в Токио на экономический форум, из аэропорта. С огромным чемоданом, в классическом пальто и длинных кожаных перчатках, в очках, укутанная убийственно надушенным платком. На ней всегда были разные шмотки. Все до единой – дорогие и брендовые. Но именно в этой одежде она казалась сильно старше своих лет и какой-то очень другой, что ли. Нет, Аято не верил в искусство костюмированных перевоплощений, пусть однажды оно и спасло его шкуру, но обычная Тиса во всяком рванье, с принтами зверских рож, в джинсе, заклепках и драных кружевах выглядела его естественным продолжением. А такая была незнакомкой. Ее вид вызывал фантомную боль в уже сросшемся мясе на левой руке. Иногда его напрягала ее предусмотрительность. Это был один из таких моментов. Казалось, Тиса совершенно не умеет терять контроль. Даже когда смотрит на него мутным взглядом и умоляюще разводит ноги. В этом они были совершенно не похожи, а Аято напрягало все непохожее на него. — Я пойму, если ты мне скажешь больше не приходить. Могла бы сказать: если ты захочешь меня убить. Или: если ты меня не простишь. А может быть, она сказала и то, и другое, просто выделив суть? То, как Тиса неожиданно замялась на пороге, теребя пуговицу на пальто, пробудило из сомнений Аято ростки мрачной радости. Она отставила за спину чемодан с человечиной, источающий упоительный аромат, и робко подняла прикрытые очками глаза на Аято. Он сунул ладони в карманы джинсов, вальяжно сдувая со лба влажные волосы, и коротко заметил, прежде чем захлопнуть дверь у нее перед носом: — Не понимаю, о чем ты. «Простил», — поняла Тиса, когда однажды вечером Аято постучал в балконную дверь и она увидела знакомый чехол за его спиной. Он притащил гитару. Наверное, украл так же, как кофейную турку и дорогущий, как сто чертей, Montaro. Но в отличие от марок кофе в гитарах Аято не понимал ни бельмеса: даже не умел правильно держать. Вчера он впервые за две недели поспал полчаса после секса. Это был максимум, что они обычно позволяли себе урвать, но вот к Тисе сон так и не пришел. Все эти полчаса она лежала, подложив ладонь под щеку, и наблюдала за Аято. Он отрубился, растянувшись на животе и обняв руками подушку, дышал спокойно и глубоко, изредка шевелясь и устраиваясь поудобнее. И все эти полчаса, пока Тиса наблюдала за ним, вспоминала, как на прошлой неделе он тоже долго на нее смотрел. Она репетировала – лежа на диване со свешенными с подлокотника ногами и водя надо ртом карандаш. Рот ее то закрывался, то открывался, лицо кривилось, а звук тянулся, плющился и таращился. Не сразу она поняла, увлекшись любимым делом, что, наверное, выглядит не очень привлекательно. Навряд ли, ее выражение лица после этих иногда смешных, иногда жутких комбинаций – то, что ему хотелось бы вспоминать во время их поцелуев. Тиса не поняла, с хрена она решила, что Аято будет это вспоминать – ровно, как и то, как она говорит таким голосом, как будто ей запихнули шпалу в жопу. «Это фрай», — пояснила тогда Тиса с максимально серьезным видом. Он ничего не сказал. «Скрим». Опять молчок. «Субтоновый выдох». «Харш». «Йодль». В итоге Аято назвал ее «птеродактилем», включил первую попавшуюся песню и предложил повторить. Тиса не только повторила от ноты до ноты – она полностью попала в незнакомый мужской тембр:

«I've lived long enough to have learned

The closer you get to the fire the more you get burned

But that won't happen to us

Because it's always been a matter of trust»

В вопросе доверия с другими гулями ей пришлось предусматривать каждую мелочь. Она начала курить сильно амортизированные сигареты, вроде тех, что нравились Итори, – такие, которые даже не нужно было поджигать, чтобы подохли все мошки в радиусе трех метров. Следом Тиса перестирала все свои вещи секонд-хендовским порошком. Его запах держался неделями. Но и этого ей было мало: она завела в Накано сменную одежду и натянула над ванной веревку для сушки белья. Аято никак не комментировал ее превращение в енота-полоскуна, но вскоре в стиральной машинке Тиса начала находить и его вещи. Излишняя чистоплотность тоже была подозрительна, поэтому на охоте она, наоборот, стала менее аккуратной и не брезговала лишний раз поставить кровяную кляксу. Человечина хорошо перекрывала запахи. Но после душа Тиса все равно на всякий случай протирала шею, лицо и грудь разбавленным раствором кофе, а после – спиртом. На каждую встречу она ставила разные будильники, чтобы никому в голову не пришло выискивать в ее поведении хоть какую-нибудь закономерность. Ей казалось: она учла все, что можно, но Лючи все равно продолжал смотреть на нее с неприятным оскалом. Подкатить, как она опасалась, хотя бы не пробовал. Все же она придумала лишнего. Вот только каждый раз, когда Тиса видела его тяжелый, словно асфальтовый каток взгляд, она зарекалась: это надо прекратить. Все. Хватит. Она пойдет в последний раз. И каждый раз приходила снова. — Это самый бесполезный навык из всех, какими я пытался овладеть, — Аято выдернул ее из воспоминаний, как телевизор из розетки. Тиса растерянно моргнула. — Где-то между не блевать после супа и ходить в школу. Юноша по-прежнему сидел на краю разобранной постели и сгорбившись пытался правильно расположить пальцы на струнах гитары. Только он ударял, нужно было переставляться на новый аккорд и все начиналось по новой. — Ни у кого не получается с первого раза, — примирительно заметила Тиса. Она лежала на спине, закинув ноги на стену, а на груди у нее сопел соседский пушистый комок. Вытянув руку Тиса погладила Аято по голой спине, потом поколола коготками. Его футболка была на ней, на себя он натянул только джинсы. — Напомни, сколько всего этих аккордов? — Несколько тысяч. — Лицо у него еле заметно вытянулось, и Тиса смилостивилась: — Но ты можешь обойтись тремя. Аято посмотрел на нее как идиотку. Тиса мало чем могла ему помочь, потому что, сама по себе леворукая, на праворукой гитаре тоже не очень-то хорошо играла. Когда она в самом начале подсела к нему со спины и попыталась помочь расположить пальцы, оказалось, что она слишком мелкая, чтобы направлять его, и что не может так просто отзеркалить, ничего не напутав. О мягком, мешающем тепле на лопатках лучше вообще не упоминать. Аято помучался еще несколько минут, пока не начал закипать и особенно сильно не дернул одну из струн. Хоть та и не порвалась, он успел заметить, как перепуганный кот в срочном порядке соскочил на пол и куда-то убежал. — А ещё это может быть довольно опасно, — внезапно сказала Тиса. — Да ну? Она проворно повернулась на живот и уложила голову боком на скрещенные руки. Выражение лица у нее переполнилось лукавством. — В метро на меня однажды наехали пацаны, типа это их точка. Хотели забрать мои деньги, но в тот день я еще ничего не заработала, — Тиса задумчиво поводила пальцем по скомканному одеялу перед собой, и Аято склонился ближе к ней, чувствуя на щеке теплый воздух от каждого ее слова. — Они грозились хорошенько меня избить. — Скажи, что ты откусила голову каждому. Пожалуйста. Это самое сексуальное, что может сделать девушка. Тиса хмыкнула. — Вокруг была херова туча людей. Это же метро. А еще мне было десять лет. И летала я как курица. — Неужели они тебя сделали? — зашептал он ей на ухо, а сам полез ладонью под футболку, провел по позвонкам до лопаток, почти спустился к груди, когда зафырчавшая Тиса высвободилась и жестом попросила гитару себе. — Не-ет, — она покачала головой, причем обломанный Аято поначалу не понял, чему именно она качала. Когда же он горестно боднул ее в плечо и со вздохом передал что требовалось, Тиса села, ноги устроила деловито, по-турецки. От этого невинного движения подол на ее бедрах приподнялся, и больше всего на свете в это мгновение Аято захотелось стать гитарой. А еще больше – просто повалить ее на кровать. Тису, не гитару. — Папа спас меня, — неожиданно продолжила девушка, легонько ударив по первой струне, так что получился даже не звук, а вибрация, и у Аято дернулись брови. Он поднял голову и прищурился, внимательно наблюдая за движением крохотных, мимических мышц на ее лице. — Он как вернулся, ему вывернули карманы. Денег там было достаточно, чтобы они про меня забыли. Я вообще не думала, что у нас может быть столько. Папа забрал меня. Потом сказал: «Тисато, больше здесь петь мы не будем». Тисато – это было мое детское имя. Он любил диско и назвал меня в честь Тисато Моритаки. — И это ты называешь спасением? — насмешливо хмыкнул Аято. Игривое настроение у него прошло так же быстро, как и появилось. Тиса подняла на него хитрющие глаза, а сама продолжала наигрывать тихую интуитивно узнаваемую мелодию. — Я тоже думала, как ты. Когда он отвел меня за руку, начала реветь. Несла что-то про то, как он мог, как ему должно быть стыдно. А он молчал и смотрел на меня. Вот так, — она неопределенно мотнула распущенными волосами и нахмурилась. — В какой-то момент его это, наверное, задолбало, моя истерика, и он сунул мне в рот чью-то селезенку, чтобы я замолчала. Оказалось, он издалека увидел, что до меня докопались. Нашел реальную точку тех парней, — на губах у нее расползлась острозубая, пугающая улыбка, взгляд был обращен куда-то в себя. — Там оставался только один. Со всей кассой. Тогда я поняла, что не обязательно бить открыто, чтобы победить. Пока Аято переваривал эту историю, Тиса попыталась ускориться и играть громче, увереннее, но очень быстро сбилась, раздосадовано шикнула, ударив себя по коленке, и принялась сначала. — Твой... — Аято пару секунд выбирал между отстраненным «отец» и излишне, как ему казалось, близким «папа», — старик был Клоун? — Такой же Клоун, как ты — сиримэ. — Он точно большой жук. Я слышал, у одного Клоуна была уникальная способность, — серьезно сказал Аято, и Тиса перестала лыбиться. — Он умел создавать иллюзии. Точные копии гулей и людей. Их вид, одежда, эмоции... голоса. Уловив прозрачный намек на свои вокальные способности, Тиса отвернулась в сторону. — Он не мой отец. И давай больше не будем говорить о Клоунах. Она сердито отложила гитару и вместо нее подняла с пола вернувшегося кота. Пока она играла, тот пялился на ее руки почти полностью черными глазами, так сильно у него расширились от удовольствия зрачки. И один его довольный вид вызвал у Аято судорогу. Антипатия у них с кошаком была глубокая и обоюдная. Как-то раз кот напрудил лужу на входном коврике, точнехонько в том месте, где стояли ботинки Аято. Сюжет – сама банальность. Но Аято хотел бы раз и навсегда забыть тот взгляд, которым в тот день посмотрела на него Хинами. И продолжала посматривать, когда думала, что он не видит, еще в течение двух дней. Когда только его стало заботить ее мнение? Короче, лупоглазый, кривоногий, зассатый, вечно вываливающийся непонятно откуда, – это был не кот, а четвероногий инвалид-колясочник. Ему нужен был не хозяин, а сиделка. Аято встал и полез в шкафчик над плитой, где лежала непочатая пачка сигарет. — Кажется, кому-то это нравится больше, чем мне... — закуривая, невнятно пробормотал он, когда кот боднул своей крошечной тупой башкой гитару и Тиса тихо просмеялась. Отвернувшись, чтобы закрыть дверцу, Аято увидел в углу шкафа пластиковый пакет, которого раньше там не было. — Ты еще и купила для этого косматого чудища корм. — От крови она звереет и начинает царапаться. Аято замер на мгновение, а потом сделал вид, что Тиса не сказала ничего странного. — Она? — он достал изо рта сигарету и снова обернулся. — Она, это кошка, — Тиса промычала себе под нос еще строчку из песни и подняла недоуменный взгляд на Аято: — Ты не чувствуешь разве? — У меня нет привычки принюхиваться к котам. — Ее зовут Марис Стелла, — Тиса аккуратно щелкнула по кошачьему носу. Кошка фыркнула, забив толстым хвостом туда-сюда, но не ушла. — Я прочитала на ошейнике. — Отвратное имя. — Тебе вообще нравятся хоть какие-то животные? — Нет, я бесчувственный ботинок, в который гадит это чудище, — отстраненным тоном пояснил Аято, облокотившись спиной на столешницу. На лице у Тисы появилась веселая улыбка, уголки губ подрагивали. — Мне нравятся рыбки, — неожиданно для самого себя добавил Аято, и ее улыбка исчезла. Он поднял глаза к потолку, сам себя ругая за то, что это звучит так, будто он оправдывается: — Они молчат, не гадят в ботинки и не портят одежду шерстью. Какое-то время в квартире было слышно только, как потрескивает тлеющая сигарета, а потом Тиса окончательно пробила лимит неожиданностей: — Давай заведем рыбок?