Залечь на дно в Накано

Тиса прождала Аято две чашки кофе и осевшую пену в ванной. А он не пришел. После бурного тематического вечера девяностых, который гремел в «Косатке» до самого комендантского часа, она мертвецки устала, выжала саму себя и очень хотела в мужские руки. Это был один из тех концертов, после которых тяжело даже переодеться, поэтому Тиса долго сидела на полу у сцены, подтянув дырявые коленки к груди и опираясь спиной о стенку парапета. — Ну, ребята, круты-круты. — Я смотрел записи лайвов. Детка, это просто один в один! Как ты это делаешь? — Да, тебе надо в телик, отвечаю! Ты есть в Mixi? С меня подписка! Тиса вяло подняла голову и увидела перед собой несколько человек. Они благодарили ее за выступление. Кажется, что-то еще говорили. Она в ответ кивала и заученно улыбалась. Толку от Тисы сейчас мало. Она могла только притворяться, что слышит. Меньше всего на свете ей хотелось говорить. Хотелось удрать ото всех, кто хочет ее узнать. Ей нечего сказать кому-либо – хоть гулю, хоть человеку. Одновременно стало стыдно распознавать нечто похожее на капельку уважения, которое зарождалось у нее в распаренном мозгу: отсидели концерт вместо того, чтобы тупо пожрать и свалить по домам в процессе (и это когда вот-вот наступал комендантский час!), и достаточно думали о том, что сделано, чтобы подойти и поговорить об этом. Тиса сидела и думала, о том как они с сестрой играли в «Кто быстрее убьет следователя». Разница в возрасте у них была почти десять лет, и результат в общем-то был предрешен. Тиса не из тех малолетних гениев, кто активировал кагуне, едва научившись складно говорить. Тем более что в вечной темноте все они в целом развивались медленнее своих собратьев с поверхности земли. «Ты – вокал, я – нотная тетрадь, — однажды сказала сестра, когда Тиса сидела в углу, закрывая от своих глаз срастающиеся кости после попытки взлететь на неокрепших крыльях. Перелом был открытый. Тиса обиженно воротила нос от теплой селезенки, такой любимой, любимей даже, чем сердце; но не добытой собственными руками. — Нам кажется, что мы стоим чего-то по отдельности, но только вместе мы звучим как песня». В ее девятнадцать лет они с Кихо и Малышом отыграли полноценное шоу, причем Тиса завелась настолько, что в какой-то момент спустилась по стойке микрофона на четвереньки и поползла по сцене, чем вызывала у гостей возбужденный гул. Все крутые движения вплоть до валяния на полу с гитарой музыканты обычно зазубривают до безусловного рефлекса, подбирая на репетициях момент поудачнее. Рок-концерт изнутри – зубной скрежет. У Тисы тоже была такая отработка: поставить движением победителя ногу в сапоге на одну из колонок и склониться в первый ряд, прожигая страшным подчиняющим взглядом пару-тройку мужчин за ближними столиками. Кто-нибудь может и увязаться «проводить до дома». — Хороший вид, — Малыш уважительно похлопал ее по плечу, прежде чем спрыгнуть со сцены. — На твоем месте я ходил бы жопой вперед. Тиса показала ему ленивый фак. Малыш засмеялся, завязывая в маленький хвостик на затылке мокрые, похожие на сосульки, волосы. Рубашка болталась на тощем теле, обнажая покрытую черными волосами грудь, ремень брюк болтался на уровне паха. Подмышками у Малыша расползлись круги размером чуть ли не с барабанные тарелки, но Тиса мало чем от него отличалась, чтобы воротить нос, а он слишком сильно ждал афтерпати, чтобы с ней разбираться: — Кто жрать кровь, все за мной! — Кровь? — удивились несколько человек в зале. — Он имеет в виду Кровавую Мэри! — громко крикнула уже набравшаяся Кихо. — Ками-сама, что за идиот. А ты – как сваливаешь со сцены, сразу такая скучная, кисунь! — обвинительно ткнула она пальцем Тису. Кихо вышла за ней, но осталась под козырьком, прячась от снегопада и кутаясь в старый ватник, она хихикала и опасно болтала красным стаканчиком, вот-вот прольет. Вместе с братом-двойняшкой Сихо они пришли из восьмого; сестра заменила соло-гитариста, брат – кастеляншу на входе. Оба по отдельности – посредственность, вместе – убийственный ринкаку-дуэт. Даже в кошмарном сне лучше не оказываться против них в одиночку. — В среду хоть приди, — тапки Кихо зябко переступили с места на место. — Ага. Кисунь. В общем, Тиса уже успела тысячу раз пожалеть, что выбрала Аято, а не афтерпати и в итоге уснула на краешке кровати, когда в замке провернулся ключ. Темноту разрезали шорохи, потом – шаги, а потом место рядом с ней просело под тяжестью чужого тела. Под одеяло словно стужа пробралась. Тиса протестующе заныла и забила по чему-то холодному и твердому тыльной стороной руки. Этим оказалась клешня Аято, которую он перекинул ей через талию и теперь тащил ее спину к себе. Сильная рука, с вздувающейся веной, изящная для парня: с небольшой, узкой ладонью, не испорченная даже вечно сбитыми костяшками, – сейчас она совсем не вызывала у Тисы того же трепета, как до момента, когда она намаялась и решила присесть на постель. — Мм-м, ты как из морозильника, отстань... — не разлепляя глаз, Тиса вслепую забила ногой всюду, куда могла дотянуться, лишь бы только он прекратил красть у нее тепло. Не будь так лениво вставать, скувырнулась бы вместе с одеялом на пол и осталась жить там. —…я уже не хочу-у трахаться. Аято хмыкнул над ухом, но медвежьи объятия разомкнулись. Он отстранился. Тиса представила его улыбку, ей понравилось, и она тоже улыбнулась. — Я тоже, я слишком устал. Давай просто спать. На минуту комната погрузилась в полную тишину. — Сколько времени? — спросила Тиса, не поворачиваясь. — Без пятнадцати три. Она сладко зевнула. — Еще полчаса полежу и пойду. — Мне дали выходной, — невпопад сказал Аято, но она уловила подтекст: он зависнет здесь на всю ночь. Сказал бы им кто-нибудь еще в начале декабря, что так будет. Тиса потеряла горячее ото сна лицо ладонью и вдруг прыснула. Лучше бы осталась со всеми пить. Вот же черт. — Чего? — Я вот думаю, — она завозилась, взбив руками подушку под своей головой, — а у вас бывают пенсионные? — Конечно, — тихо, но язвительно отозвался Аято, с его стороны тоже доносились звуки возни, — а еще нам полагается медицинская страховка. — Одна на всех? — вяло попыталась пошутить Тиса, и он тут же прислонил к ее ногам ледяную ступню, так что девушка одним лишь чудом не подпрыгнула. Только они, наконец, провалились в сон, у нее зазвонил телефон. Первым желанием Аято было смыть его в унитаз. Эта человеческая дрянь вечно все портила. Тиса мгновенно зашевелилась, но он успел уцепиться за нее рукой прежде чем она полностью выскользнула из-под одеяла. Девушка дернулась, потом рванулась, но хватка никуда не исчезла. — Мне нужно в душ, — сонно, но строго пояснила Тиса. — Вас что, там пересчитывают... — бурчал Аято, сладострастно тиская ее лодыжку. — Киришима, блять, отстань! — Скажешь, что охотилась всю ночь... кому какое дело. Всегда приходить по часам – это же херня, нет? Будильник продолжал люто надрываться, а она – вырываться и лягаться, и она непременно стукнулась бы лбом об пол, не удержи он ее за ногу. — Да пусти же, придурок! Со вздохом он подчинился, и она вылезла из кровати. Звонок тут же замолк. Босые ступни зашлепали по полу. — Я оболью тебя ведром эспрессо утром, — прозвучало настолько жалко, что проснись он полностью, врезал бы сам себе, ну серьезно. На несколько секунд квартира затихла. Аято не открывал глаз. А потом матрас рядом с ним вдруг продавило и голос Тисы проворчал: — Заткнись и спи. Она завозилась у него под боком, устраиваясь удобнее. Аято понимал, что сейчас произошла какая-то очень важная, значимая херня, но не мог в полусне поймать ее за хвост. Его просто распирало. Хотелось улыбаться во весь рот, хотелось порвать себе лицо, чтобы можно было улыбаться еще шире. С этой мыслью он и заснул, утаскивая одеяло у Тисы, так что она даже шикнула, как рассерженная кошка, прежде чем дернуть одеяло к себе. Утро вылилось как ушат говна на голову. Последний раз, когда Аято спал с кем-то до утра в одной кровати, был с девчонкой из одиннадцатого, причем еще до того, как Аогири его полностью захватили. Да, это было хер-знает-когда. И это был дико странно, дико тупо и дико неуклюже. Ему было четырнадцать, ей – шестнадцать, и у него все время падал, и он в итоге обкончал ей ногу. Свой первый раз Аято бы хотел вытряхнуть из головы, как воду из уха после купания в речке. Просыпаться с той девчонкой в обнимку и видеть ее подчеркнуто ласковые глаза было тем еще унижением. Как вести себя, Аято не знал. Как теперь вести себя с Тисой, Аято тоже не знал, хотя еще несколько часов назад все казалось таким правильным. Они не обжимались и не нежничали этой ночью, просто спали, даже почти не касались друг друга, он вообще проснулся один и, все вспомнив, испытал, черт возьми, настоящее облегчение. Пока не проморгался как следует, и не увидел через открытую дверь ванной Тису, которая снимала их постиранные трусы и раскладывала на две стопки на стиральной машинке. Сама в его футболке и в трусах (тут хоть в своих), она выглядела непосредственно и, кажется, не видела в ситуации ничего необычного. Под нос вон себе что-то мычала, из уха торчал один наушник, волосы по-домашнему собраны в пушистый хвост. А Аято захотелось курить. Сильно. Под ложечкой засосало то же неприятное чувство, что заставило вчера мчаться в квартиру и не ждать до следующего дня. Одновременно он задумался: а сколько вообще у Тисы было парней? В том, что сейчас больше никого, Аято не сомневался: гули слишком чувствительны к запахам, у них иначе просто не принято. Но до этого?.. Она красивая. Даже очень. — О, ты проснулся. — Тиса выглянула из дверного проема и дернула наушник из уха. Улыбка, промелькнувшая на ее лице, почему-то покоробила. — Я уже собираюсь, у меня смена официантки. Она вынесла белье подмышкой и быстро запихнула в шкаф. Там же похватала себе шмотки, а потом прямо на ходу что-то кинула Аято. Он поймал чисто машинально, опустил глаза к рукам, и его сердце пропустило удар. Пачка сигарет. Она что, мысли его читает? — Я сделаю кофе, — наконец нашелся Аято, не поднимая глаз от пачки, а потом уж как-то слишком быстро зачесал пятерней волосы, схватил с прикроватной тумбочки зажигалку и оказался у форточки. Неловкость пропитывала воздух, словно дым от его сигареты. Тиса не проронила ни слова и после, когда он ушел умываться. В общем, наверное, так и должно было быть. Ну, с ее стороны, по крайней мере: она спешила, красилась, потом возилась с волосами, потом села на неубранную кровать натягивать колготки. После нее на всех поверхностях оставались браслеты, косметика, кольца, сережки, духи, в общем всякая девчачья ерунда, которой никогда не было у Тоуки, но зато очень похожая на ту, что он смутно помнил у своей матери. Весь этот арсенал баночек-скляночек всегда вызывал у Аято насмешку пополам с тайным любопытством. Он поставил варить кофе под самую тупейшую викторину, которую только могла изрыгнуть японская теле-индустрия: кучка гостей натужно искала, где именно у курицы белое мясо. Аято даже отвлекся на мгновение от неприятных мыслей, правда тут же заметил краем глаза, как Тиса взялась застегивать пуговицы и вернулся с небес на землю: время у него заканчивалось. Он понимал, что должен говорить, но не представлял, как начать. Утренний свет точил ее тонкий силуэт, подчеркивая всякие интересные места, и в какой-то момент он рассмотрел вариант заняться с ней сексом, просто чтобы завязать разговор. Сразу почувствовал свою логику достойной уровня Наки, и его затошнило. Неожиданно ситуацию спасли утренние новости: — На территории специального района Накано объявлен комендантский час, сообщает пресс-служба городской администрации, — бойко затараторила ведущая в неизменном розовом пиджачке. — Напомним: ранее такой режим уже был введен в Тайто и Сибуйе. Выходить на улицу в ночное время суток, а именно с одиннадцати вечера до шести утра, временно запрещается без наличия специальных разрешительных документов с места работы. — Тиса присела на диван рядом с Аято, подогнув под себя одну ногу, и взяла свою кружку. — Правила вступают в силу с сегодняшнего дня и продлятся две недели. Причиной усиления мер безопасности стало жестокое убийство почтальона Атсуши Горо. Этой ночью его тело было найдено на пересечении проспектов Сенкава и Медзиро. На месте преступления уже работает полиция, — заверила ведущая прежде чем на экране появились новые официальные фотографии очень занятых и серьезных дядь, вот только звучало все это примерно также обнадеживающе, как заявление в духе «электроэнергия для населения не подорожает». — Мэр Накано, Наото Сакаи на своей странице в Twitter опубликовал обращение к гражданам с просьбой отнестись с пониманием к вынужденным ограничениям и беречь... — Ставлю свое правое крыло: не валяйся трупак прямо посреди перекрестка, этот Наото-Хуето и слова бы не опубликовал. Закатившая было глаза Тиса откатила их обратно и удивленно уставилась на Аято. — В четырнадцатом начали демонстративно убивать людей? — она постучала пальцем по ободку кружки, прежде чем сделать маленький глоток. «Ваши подражатели?» — повисло между ними, точно на диван внезапно втиснулась чья-то третья и очень жирная задница. — А кто сказал, что это человек? — Аято снисходительно скосил на нее взгляд, и Тиса в ответ скроила рожицу. — Гуль. Я видел ночью, — он снова повернулся к телевизору. — Не выше B, скорее всего – С-ранга. Картинка на экране снова сменилась. — Обожрали? — проницательно предположила Тиса, и Аято кивнул. Накано вообще считался тихим местечком. Человечьи родители копили деньги, закладывали тачки и чуть ли не почки продавали, лишь бы снять жилье своим подросшим чадам в одной из здешних многоэтажек. А в CCG подло молчали, хотя не могли не знать: не голубиная то заслуга. Гастрономические пристрастия местного сообщества гулей могли привести в шок многих выходцев из любого другого района, кроме двадцать четвертого, пожалуй, или седьмого, где подпольный Аукцион собирал всяких фриков вроде Цукиямы. У Аято вместо шока было отчетливое чувство омерзения. Мало кто из знакомых мог бы охарактеризовать его как славного парня с твердым моральным компасом и прочей лабудой, но каннибализм Аято не одобрял. Не одобрял и все тут. — Лучше даже бабка, чем такая дохлятина, — Тиса дунула в горячий кофе, чтобы допить побыстрее. — Хуже бы точно не стало. У тебя есть планы на вечер? — А в твои планы входит мой член? — Найди другую дуру. Я пытаюсь быть вежливой. — Ладно, уговорила. Она засмеялась и, пока повязывала шарф, подошла к нему со спины, чтобы быстро чмокнуть в шею. Потом одним махом опрокинула в себя остатки кофе. Аято, напротив, пил медленно: думал о Древе Аогири, и постепенно оно превращалось в полный ужаса, убийственный автомобиль, мчащийся по шоссе на предельной скорости. Кровь, стекло и запах гари. Обман и горе. Голоднее смерти, намного голоднее. Слишком быстрый, чтобы возвращаться туда, – это последнее, что Аято хотелось сейчас сделать. Перед вчерашней летучкой он слышал, как Это ругается с Кано: Такидзава так и не полетел. Недоделыша хватало только на ползание по стенам и блошиные прыжки. А Это на что-то там продолжает надеяться. Иногда она бывает очень тупой. А Аято – законченным тупицей. — У вас общее собрание в среду вечером. Это был не вопрос. Тиса медленно разогнулась и еще медленнее обернулась на него. В одном сапоге на неебически высоком каблуке она выглядела очень комично. — Не ходи туда, — Аято без всяких эмоций прихлебнул из кружки и коротко поморщился. Он вышел из того возраста, когда ему нравилось корчить из себя короля драмы. На Тису он не смотрел. — Задержись на работе, наткнись на патрульную машину CCG, они всегда дежурят на железке в Акибе. Потеряйся где-нибудь. Вот, она сейчас что-то скажет, съязвит… но прошло пару секунд, вжикнула молния на втором сапоге, и за Тисой захлопнулась дверь. Она ушла, не ответив ни слова, а казалось – унесла с собой последнее прочное основание его непутевой жизни.

* * *

Среда наступила как неотвратимость. Те же гули, что совсем недавно шумно веселились в «Косатке», заполняли темную, покрытую осколками плафонов городских фонарей, улицу. Отделялись от стен, спрыгивали с крыш, часть вышла из барака насосной станции, расположенной всего в трех десятках шагов от старой водонапорной башни. С кирпичным остовом и маленькими стрельчатыми окнами по периметру, башня выглядела покинутым наследием старинной европейской архитектуры, которая некогда пробралась в застывший самурайский мирок вместе с привычкой есть мясо и яблоки, сигаретами, брючными костюмами и женским кружевным бельем. Внутри она была и близко не заброшена. Шесть этажей кирпичной кладки, увенчанные, как короной, резервуаром с водой, утепленные, обшитые свежими листами-OSB и гипсокартона, уже несколько месяцев как давали пристанище не одному гулю из шестого и объединенных с ним районов. В эту ночь водонапорная башня вовсе была переполнена, и ее стены вибрировали от концентрации различных потоков кагуне – ринкаку, коукаку, бикаку, укаку: в этом раю лаборанта-криминалиста CCG можно было встретить любой тип сразу в нескольких экземплярах. Лидеры Тайто, единственные постоянные жильцы этого места, зорко следили с высоты верхнего этажа за пребывающими членами коалиции. Вся их одежда: дутые куртки, грубые теплые свитера, джинсы, ботинки, – их манера в шутку толкаться на ступеньках винтовой лестницы, общаться стайками, рассматривать нагромождение самой разной, старой или поломанной мебели и предметов быта в самодельно отгороженных комнатках-клетушках – в общем, все наталкивало на мысль о шумной веселой компании, которая выехала на экстремальный зимний кемпинг. Но поголовно закрытые лица выдавали истинную природу этого «кемпинга». Гиру в знак доверия снял свою маску, чтобы поприветствовать лидера двадцать второго района – миловидную пухлощекую блондинку, которая выглядела настолько сладко и безобидно, что можно было поверить: она плачет по душе каждой невинно убиенной курочки всякий раз, когда покупает шашлык в палатке стрит-фуда. Следуя за ней, как тени, на площадку под крышей молча поднялись и ее подчиненные. Оба лидера похлопали друг друга по плечам, а потом блондинка еще что-то замурлыкала, кокетливо водя наманюкиренным пальчиком у шеи Гиру. Тот улыбнулся. Им было чему радоваться: зима подходила к концу, а они еще держались. Но теперь настало время обсуждать новый план, как выстоять в жестокой межрайонной войне. И чем больше гулей собиралось в водонапорной башне Тайто, тем серьезнее все становились. Дошло до того, что один из собравшихся с подозрением окликнул своего собрата: — Стой, а ты кто? Какой район? Фигура в балахоне замерла и медленно повернула голову к руке, уцепившей ее за плечо. — Ты кто, говорю?! Алые пары глаз переглянулись. Кто бы мог подумать, что это было только начало. Не успел вопрос разрешиться, как что-то выбило окно на втором этаже и врезалось в одного из поднимавшихся по лестнице гулей. Осколки со звоном сыпанули со ступеней, несчастный странно дернулся и крякнул, и только после этого с запозданием осел. Ближайшие гули обернулись, как раз, чтобы увидеть, как над упавшим сгорбилась какая-то тень. Поняв, что ее обнаружили, тень подняла седоволосую голову, и на гулей уставилась черная жуткая, увенчанная клювом маска, не закрывавшаяся перекошенного рта с окровавленными клыками, и одинокий красный зрачок. — ОДНОГЛАЗЫЙ! — истошно заорал Лючи Тахакаси, чтобы услышала вся башня. — ЗДЕСЬ ОДНОГЛАЗЫЙ ГУЛЬ! По этажам прокатились крики, раздался топот ног, а затем – какая-то возня, шум, грохот и вопли ужаса. Гули ломанулись к выходу и обнаружили, что он заблокирован рядом чужаков. Они стояли как истуканы и просто смотрели на лестницу, где сбилась перепуганная толпа, – абсолютно неподвижные, если не считать блеска глаз в прорезях масок. Гули Аогири никуда не спешили, в отличие от своего одноглазого собрата, который с обезьяньей ловкостью вскарабкался на стену и, не дав себе и мгновения продыху, осыпал лестничный пролет градом темно-красных игл. — Все назад! — Бегите! Завизжала самка. Кусок лестницы отломился, раскалываясь на несколько частей, и рухнул вниз вместе с несколькими гулями из коалиции. Глаза обожгло разноцветными вспышками высвобождаемых кагуне: там, на первом этаже, их уже ждали Аогири. Но дальше случилось уж совсем страшное: деревянная мебель и листы-OSB на стенах начали гореть. К хрусту костей и мучительным стонам добавился кашель. — Как они узнали, где мы? — задыхался Малыш, бешено оглядываясь. Он и остальная компания жались к друг другу, укаку-гули, среди которых была и Тиса, наоборот, выступили вперед, отстреливаясь и прикрывая остальных. Водонапорка гудела, грозясь похоронить всех под тоннами воды. — Откуда этот гандон взялся, ты же говорил, что этот ублюдок с щупальцами! — Весь город так думал, Малыш! — прорычал Гиру. У него была рассечена бровь и скула, волосы слиплись и спутались, с копья-кагуне капала чужая кровь. Одноглазый гуль ползал по стенам по одной ему понятной траектории, словно и вовсе не догадывался, что это за штука такая – гравитация. У всех, кто наблюдал за ним, точно также из стороны в сторону скакало напитанное суеверным страхом сердце. Он то спускался ниже, выдергивая себе какого-нибудь беднягу, и во все стороны летели ошметки разорванных тканей, заливая стены кровью, то поднимался выше, чтобы посечь несчастных, сбившихся в кучу гулей острейшими осколками. Только хвост черного балахона и успевал мелькать. С трудом различались на спине грубые наросты крыльев, небольшие относительно тела, неподвижные, как у ощипанного цыпленка на подложке в холодильнике супермаркета. Когда он схватил ту миленькую блондинку из двадцать второго, она выпустила дикобразьи шипы по всему телу и сразу пятеро телохранителей бросились ее отбивать. Но на стороне одноглазого была его скорость. Тому гулю, что схватил свою предводительницу за ногу, он отсек кисть руки. Еще троих обезглавил мгновенно выросшим из плеча копьем. Все это сопровождалось рычаньем-бурчаньем, смехом с отчетливой сумасшедшинкой и чавканьем: последнему телохранителю он откусил ухо. Собственных ран будто не чувствовал. Своя кровь лилась по его открытому подбородку вперемешку с чужой, блондинка билась, и ее шипы глубоко входили ему в кожу, вспарывали внутренние органы, а ему было все как с гуся вода. — А ублюдок-то не летает, — Малыш утробно засмеялся, прикрываясь от дыма рукавом. Маленький, верткий, он кружил в самом эпицентре боя. В глазах его плясало дикое пламя, он забивал толстым хвостом огонь на горящем матрасе, а потом вдруг шепнул Тисе в самое ухо, прежде чем прыгнуть на нового противника: — Можешь съебать отсюда через крышу. Она сделала вид, что не услышала. Ожесточение выросло до предельной точки. Окруженных теснили все больше. Многие локтями выбивали окна и пытались вылезти через них наружу, удрать из адовой мясорубки, но зазевавшимся отрубали ноги, а те, кому удавалось сбежать, попадали прямо в лапы тех Аогири, кто взял башню в кольцо снаружи. — И что мы будем делать? — немного истерично спросил Хиро, столкнувшись с Лючи спина к спине. — У кого-нибудь есть план? — Вообще-то это ты здесь мозг, Змей, планы – это по твоей части! — нервно отозвался Лючи. Тиса так быстро меняла свои цели (она уставала), что зеленые осколки летели во все стороны, как из рамы разбитого зеркала. Рама вот-вот должна была совсем опустеть. От вида одноглазого большинство гулей дружно наложили в штаны. Но нашлась и другие, у которых его появление вызвало противоположную эмоцию – гнев. Тиса оказалась в их числе. В какой-то момент она выбежала из общей защитной линии укаку-гулей и ринулась вслед за разлетающейся черной мантией, только и крикнув напоследок: — Одноглазый – мой! Прямо в прыжке через обломки межкомнатной перегородки Тиса и подпалила край его балахона. Гуль обернулся, выцепив ее безумным мечущимся глазом, и неожиданно захихикал. Ей же по барабанным перепонкам забила ненависть – та самая, что с детства помогала убивать. Драка кипела внизу буйным морем, но они одновременно ломанулись по лестнице вверх. Хохот одноглазого эхом разлетался по башне. Его не было нигде, и в то же время он был повсюду. Тяжело дыша, Тиса остановилась на секунду, оглядываясь, а затем снова пошла вперед. — Ты хочешь со мной помериться крылышками, птичка? — раздался в темной глубине водонапорки визгливый, почти бесполый голос. — Я не собираюсь с тобой ничем мериться, тварь, — прошептала Тиса, крадясь по лестнице, оглядываясь и втягивая кагуне, чтобы его свечение не выдало ее. Зубы у нее стучали, как от холода. — Я просто тебя убью. Под куполом башни снова пронесся хохот. — Лучше бы тебе этого не де-елать! — пропел одноглазый. — Я слишком много умирал, ихи-хи-хи! Они еще не знают, но я убью каждого своего убийцу! Он выскочил у Тисы за спиной и пальнул в нее красными иглами. Тиса ожидала этого и вовремя подлетела к перекрытиям крыши. Она выстрелила сама, но промахнулась: одноглазый был аномально быстр. Ее осколки пробили кусок хлипкой от времени стены, и кирпичные обломки сыпанули на улицу. В башню просочился тусклый лунный свет. Трубы загудели, но они, распаленные дракой, не заметили этого. В миг все превратилось в жуткие вышибалы, а одноглазый гуль – в мяч. Зубастый бешеный мяч. Он пружинил от стены к стене, стараясь ее сбить, а Тисе только и оставалось что уворачиваться, да отстреливаться. Как безумный рыцарь, он мчался на нее с копьем длиной в собственный рост, брызгал слюной и чуть не писался от восторга. Первым он и проткнул потолок – от копья-кагуне расползлась трещина, и перекрытие над головой лопнуло, точно переспевший фрукт. Выступили капли. Тиса воспользовалась замешательством и изрешетила тварь последним запасом игл – так, чтобы наверняка. Визги и крики заглушали гул воды и треск перекрытий. В конце концов одноглазый замолк, хрипела она одна, выплескивая с криком звериное торжество победы. Крылья молотили на пределе так, что казалось – стены сдвинулись с мест, – она едва удерживала высоту, но это не имело значения, когда вот он, вот конец! Но только пыль осела, открылась рука с крючкообразными пальцами, вцепившаяся когтями в мокрую стену. Снова заалел зрачок существа противоестественной природы. Сердце остановил ужас. На нем не было ни царапины! Тиса почувствовала себя единственной кеглей, оставшейся в центре дорожки для боулинга в ожидании финального броска. Пот ручьями тек из-под шапки на лоб и обжигал ее глаза. Фигура в разлетающихся черных лохмотьях возникла перед самым носом, Тиса вильнула в последний момент, но ее левое крыло все равно ошеломила боль. Боль-боль-боль. Она же и прибила к стене, как бабочку к коллекционной тетради прибивает иголка. Тиса повисла на его копье, беспомощно мельтеша ногами, а одноглазый лез ей в лицо когтями и зубами – пес, поваливший жертву на асфальт и заливающий ее слюной. — Обожаю запах страха! — ликующе воскликнул он. Провел мокрым языком ей по шее, и Тиса чуть не блеванула прямо в воздухе. А ведь ей даже некуда было деться! — Вкусно, их-хи-хи, вкусно, вкусно… Искры высекались, словно огромной циркулярной пилой, позвоночник пересчитывал кирпичи. Они сползали вниз, а гуль все не отставал. Тиса сама не поняла, как это произошло, но едва ей на макушку упал поток ледяной воды, она, как очнувшись ото сна, чудовищным усилием схватила одноглазого за грудки и пробила им окно. Кувырком они вылетели на улицу. В момент удара об асфальт легкие почти лопнули. Вначале, дезориентированная, она куда-то ползла, разгребая руками талый снег, обрубки кагуне и тел; потом, потрясываясь, поднялась и стала крутить головой туда-сюда, чтобы найти, куда приземлился одноглазый. В общем, Тису еще шатало, когда ее схватили чьи-то руки и втянули в щель между домами. Она даже не успела испугаться, почувствовав только испепеляющую ярость, приготовилась драться, кусаться, царапаться… но, когда вскинула голову, увидела черную кроличью маску и темные, не активированные глаза. — Тихо-тихо, блять, спокойно! Это я! На адреналине Тиса с силой отпихнула от себя руку, которой Аято зажал ей рот. Благо, мозгов хватило не прокусить, потому что в таком состоянии она за себя не ручалась. Судя по всему, Аято тоже не очень-то был способен держать себя в руках, потому что в следующее же мгновение после того, как он окинул Тису с головы до ног ищущим взглядом, так напустился на нее, что на секунду она даже перетрухнула и отступила назад, вмазавшись ободранными лопатками в стену. Боль ее и привела в чувство. — Какого хера ты здесь забыла?! — Я что, должна была, по-твоему, всех бросить? — Я сказал тебе! — Не кричи на меня! — Я сказал тебе сидеть на жопе ровно и никуда не соваться, что, блять, сложного! Они стояли нос к носу и орали друг на друга, потому что щель была слишком узкой – не разойтись. Голоса из-под масок звучали гулко и как-то незнакомо, и Тису буквально подмывало прописать ему кулаком в морду, лишь бы заткнулся. Негодяй еще и был сильно выше, так что ей приходилось задирать голову! — Я сказала: не кричи на меня! Что ты вообще хотел?! — она обвинительно тыкнула пальцем ему в грудь. — Что я буду все знать и ничего не делать?! Тут Тиса решила демонстративно выйти наружу, но Аято мгновенно уперся рукой в стену у ее головы, разом отсекая ее от всего остального мира. — Чувствуешь сраную вину, засунь ее себе в жопу и залепи дырку, ты поняла меня?! — он прижался к ее уху, а когда она попыталась отстраниться, схватил ее за тонкую ручку и еще коленом ноги зажал, останавливая, а сам быстро огляделся по сторонам. Это могло бы выглядеть интимно, не закипай они оба от праведного гнева. — От тебя ничего не зависит и не зависело, и ты ни на что не можешь повлиять! — раздельно и тихо, но от этого не менее зло прорычал он, пока Тиса не прекращала брыкаться. — Сиди здесь и веди себя тихо, усекла? — Думай, что хочешь, а я просто хочу его прикончить! Дай мне!.. Дай!.. — она визжала и рвалась из его захвата так сильно, что в какой-то момент почти выскользнула, и, почувствовав это, Аято инстинктивно замахнулся. Тиса увидела и также инстинктивно дернулась, готовясь принять хлесткую пощечину, но рука Аято зависла в воздухе, а потом он медленно отпустил ее, словно кто-то вдруг вытянул из нее все силы. Тиса освободилась и с вызовом взглянула на него. Шапка с ее головы слетела, не выдержав напора их борьбы, и темные кудри волос попадали на воротник куртки, слегка колыхаясь на ветру. — Если судьба гулей шестого района – умереть здесь, я умру со всеми, это тебе понятно? Зрачки глаз в прорезях кроличьей маски превратились в точки, сами глаза потемнели так, что почти слились с ними цветом. Он словно не верил или не желал верить в то, что она сказала. Только сплюнул с чувством себе под ноги. — Дура. Какое-то время они боролись упрямыми взглядами. — Не связывайся с одноглазым, — Аято вжался спиной в стену и воровато выглянул за угол. — Считаешь, я недостаточно сильна? — насмешливо спросила Тиса. — Недостаточно, — серьезно ответил Аято, по-прежнему внимательно изучая что-то снаружи. — Это Такидзава, и он неуправляемый псих. В критический момент я просто могу не остановить его. Тут мелькнули чьи-то тени, и Аято рывком спрятался обратно. Подождал, пока крики пронесутся мимо и посмотрел прямо на Тису. Он так и не активировал какуган, но его глаза все равно страшно сверкали в полумраке. — Он сильный, Тиса. Он сильнее всех, кого ты знаешь. И действительно подчиняется только одному гулю – нашему лидеру. Если ты попытаешься выйти с ним один на один, он сделает из тебя кусок мяса, и ты ничего не сможешь с этим поделать. Его сила кроется в его безумии, а безумие его безгранично. Не дури, — бросил Аято напоследок, прежде чем скрыться в гуще схватки, хлопнув крыльями. Тиса осталась одна. Аято рвал и метал. Он был так зол, что не обращал внимания ни на ползущие шепотки, ни на своих подчиненных с Банджо, ни даже на еблана-Такидзаву, хотя в любой другой момент был бы первым, кто вызвался поучить его в карцере. Псих вышел из-под контроля и перестал слушаться приказов. Вместо того, чтобы преследовать перетрухнувших главарей Тайто, он залез на шпиль водонапорной башни и в конец расшатал и без того державшийся на соплях резервуар. А потом еще, как бешеная собака, тяпнул одного из ребят Аято за руку, когда тот попытался оттуда его стащить. Кто только сказал, что у следователей в крови подчинение? Кано? Это? Идите нахуй. На счастье Аято, его состояние связывали именно с потопом, устроенным Такидзавой, в котором их всех чуть не похоронило. Впрочем, самому промокшему до нитки Аято было совсем не до того, чтобы действительно беспокоиться, кто с чем и кого связывает. Тиса раздавила его совершенно идиотский порыв милосердия и еще каблуком по асфальту размазала. Порывы внезапной доброты Аято были свойственны как табуретке пятая ножка. И если он там когда-то прикрыл ее собой, и она решила, что это у них в порядке вещей, пусть пойдет и промоет содой свои слабоумные девчачьи мозги. У него острые клыки. У него когти. У него голодный огонь вместо плаща за спиной. Такая у него суть, а не моторчик от машины «скорой помощи». А ей что, настолько трудно запихнуть в глотку свое эго и послушаться? Да, они вместе поступали не очень-то честно со своими районами. Но разве одна крохотная деталь так уж и влияет на исход дела? Аято посмотрел бы на гуля, который взялся бы учить его, с кем ему спать. Оставьте сантименты для людей и телевидения. Каждый живет, как может себе позволить. Поэтому они и сбиваются в кучу и раздирают друг друга, чтобы после рожденный в крови победитель мог позволить себе больше. Так Аято думал, пока с Русимы, где он посадил на моторные лодки своих уцелевших гулей, ноги сами собой принесли его в Накано. От злости какое-то время юноша совсем не чувствовал холода, хотя мокрая одежда на морозе мерзко облепила кожу, потяжелела и, как коркой, покрылась инеем. В итоге Аято очень долго не мог попасть в дверной замок ключом, потому что у него зуб на зуб не попадал. А едва он открыл дверь в глухую черноту, на смену злости пришло тупое отчаяние. Видимо, ему пора привыкать снова проводить ночи в одиночестве. Уже стоя в ванной, в одних трусах, Аято порывисто обернулся, когда внезапно услышал тихий голос: — Сильно замерз? Тиса вышла из темноты коридора, сверкая в ночи белизной голых коленок и свежими бинтами на лодыжке. Сверху на ней была его старая фиолетовая толстовка с ушами, она куталась в одеяло. Непромытые глаза опоясывали подтеки старой туши, лицо оставалось раздраженным и недовольным, совсем как том проулке, но она была здесь. Вид у нее был совершенно не вдохновляющий, но она была здесь. Он не думал о том, что ее жилье теперь разрушено и ей, вероятно, больше некуда пойти: для него она просто была здесь. Может быть, все дело было в этом, а может быть – в том, что он слишком на нее злился, но уже в следующий миг Тиса вскрикнула от неожиданности. Аято резко сжал ее теплые щеки ледяными ладонями и жадно накрыл ее рот своим. Одеяло упало за ее спиной. В секунду она оказалась вдавлена в кафель. В следующую – уже цеплялась за Аято ногами, как коала, пока он нес ее к кровати. Она шипела от холода, охала от капель морозовой воды на его коже, со свистом втягивала воздух между плотно стиснутых зубов, когда ее пальцы набредали на сосульки слипшихся прядей волос на его голове. Но не пыталась остановить и ничего не спрашивала. Зато утром Тиса, все еще сонная, заласканная и неуместно счастливая, узнала от подружек-официанток, что погиб Малыш. Самого взрослого, самого опытного бойца их района убил одноглазый гуль.