Залечь на дно в Накано

— Начинаем запись. — «Время: 13:15. Допрос проводит капитан шестого территориального отделения Хачикава Чу. Присутствуют: стажеры Аюму Хоги и Ито Курамото», — Сасаки Хайсе заученно шевелил губами, ни на секунду не отставая от закадрового голоса. Он сидел на полу у видеомагнитофона, чтобы успеть выключить запись в любой момент, – на случай, если ребята вернутся с тренировки раньше обычного. За то, что он делал, грозил, как минимум, строгий выговор, и новоиспеченному командиру не хотелось ставить членов своей команды перед сложным выбором – сдать его начальству или молчать с ним вместе. У него уже давно ныла шея, но Сасаки все никак не мог остановиться, раз от раза отматывая пленку на один и тот же фрагмент. После того, как воровато оглядел полутемный зал своей квартиры, он снова вернулся к экрану. Казалось, медведю удобнее бы сиделось на стуле, чем такому огромному гулю. Ножки под ним опасно подгибались. От тяжелой, как и все его тело, ауры картинка на телевизоре вот-вот должна была пойти рябью. Хачикава смотрел на задержанного сквозь спущенные на переносицу очки, а потом снял их и скрестил руки на груди, откинувшись на спинку стула. — Вы очень жадный человек, — прохладно заметил Матасака Камиширо и подпер одной из рук, прикованных к железному столу цепью, квадратную, словно топором вырубленную челюсть. От этого невинного движения девушка-стажер, которая стояла у стены за его спиной, заметно дернулась. Кулаки у гуля по кличке Косатка были размером с суповые тарелки. — Вам пришлось бы тяжело, родись вы гулем. — Мне пришлось бы тяжело, родись я и свиньей, — с ходу отбрил Хачикава и безучастно перелистнул страницу дела. — Или тараканом. Глупая метафора о том, чего не может быть, — он разгладил корешок с почти маниакальным педантизмом. — Вы слабы, — Камиширо не оскорблял, как Сасаки подумал, когда в первый раз смотрел этот допрос. — Не вы конкретно, Хачикава-сан. Меня не один год искренне восхищает ваше нечеловеческое упорство. Вы ведь так говорите про что-то, что выходит за рамки нормального? Нечеловеческий. Нечеловеческая сила, в вашем понимании, требуется, чтобы совершить грандиозный поступок, потому что вы же сами втайне признаете: ваш вид слабый. Вы не можете выживать, вы слишком заняты – вы крадете, лжете, совершаете суицид, вы мошенничаете. Вынуждены строить тюрьмы, чтобы вас не убивали. А вы убиваете все. Живете в страхе. Делаете аборты. Занимаетесь бессмысленной деятельностью. Вы не можете жить просто и красиво, как тараканы. Как бы там ни было с остальными людьми в допросной, Сасаки хриплый голос Косатки... успокаивал. Он говорил негромко, неспешно, с паузами. Чувствовалось, что он всегда звучал в одном регистре, и это выдавало в нем многолетнюю привычку отдавать приказы. — Вы пытаетесь истребить их газом и ядом, точно так же, как и собственный вид, — гуль почесал голову, так что ему пришлось наклониться вперед: цепь не пускала, – и после положил обе руки на стол. — Но тараканы возвращаются, они сильнее и проворнее. Вы смотрите телевизор, запираете двери, чтобы защитить себя от себе подобных. Вы колетесь, продаете свои тела, вы находите новые изобретательные способы себя калечить. А тараканов вы боитесь больше, чем таких, как вы. Вы очень странные. Неизменный высокий воротник прикрывал половину лица Хачикавы, и поэтому трудно было сказать что-то конкретное о его реакции на эти слова, но в глазах у него блеснуло. Даже на черно-белой картинке это усматривалось. — Тебе известно, кто сейчас стоит во главе твоей банды? — как будто пропустив мимо ушей весь гулий монолог, спросил Хачикава. Он всегда говорил гулю «ты», а тот вежливо отвечал «вы». — Нет. — Признаюсь: мне тоже. Мои ребята находят уже четвертый труп за это время, — Хачикава небрежно сунул какой-то лист Камиширо под самый нос, в то время как несчастная стажерка Аюму Хоги боялась отойти от стены хотя бы на миллиметр. Помолодевший на добрые пять лет, еще без шрама на лице, Ито Курамото смотрелся увереннее, хотя, возможно, так только казалось: запись не давала разглядеть его как следует. — Твои ребята делают за моих всю грязную работу. Знакомые маски? Прости, я принес только фотографии масок. Впрочем, боюсь, от фотографий их тел не было бы особого прока. Там мало что осталось. Одному бедняге обмотало ноги собственными кишками, представляешь? Такая вонища стояла. Да, Ито? Матасака Камиширо молчал и не двигался. Хачикава поднялся и прошелся взад-вперед по допросной. — Кажется, они так и не смогли договориться, под чью дудку теперь будут плясать, — протянул он, сложив руки за спиной. Снова молчание. — Я полагаю, это очень неприятно смотреть, как рушится то, что ты долгие годы создавал собственными руками, — остановившись у Камиширо за спиной, ядовито продолжил Хачикава. Он мог запустить бизнес-тренинг «Переговоры на грани: как засунуть голову в пасть льва и уйти с информацией». Наедине с опаснейшим представителем вида людоедов Чу Хачикава не выглядел ни капельки напряженным и еще умудрялся смотреть на своего собеседника, как на насекомое, усевшееся ему на рукав выглаженной рубашки. — Какую цель вы преследуете своим рассказом, капитан Хачикава? — в конце концов вымолвил гуль. Точно так же, как не понимал Камиширо, не понимал и Сасаки – только другое: чем так пронял его именно этот допрос. Неужели тем, как красиво и логично говорил гуль – один из тех, о ком в учебниках писали, что они животные? Не способны испытывать экзистенциальные чувства? Создавать высоко организованные сообщества?.. Как бы там ни было, когда Сасаки опомнился, он уже подходил к калитке своего дома, а кассета оттягивала внутренний карман пиджака. Он тайно вынес ее из Центрального архива CCG! Страшно подумать, чем обернется для него такое вопиющие нарушение устава, но Сасаки по-детски надеялся, что кассету еще нескоро хватятся. Почти все записи, наверное, были полезнее, чем эта. На ней даже не стояло ни одной пометки, а по-настоящему существенные материалы обязательно отмечали хотя бы желтыми, а в особых случаях – красными стикерами с указаниями временных отрезков, на которые стоит обратить внимание. Не считая того, что все допросы в обязательном порядке стенографировали, и только кто-то настолько больной своей работой, как Сасаки Хайсе, мог взяться пересматривать безымянные материалы. После крушения на территории Тайто водонапорной башни вся ответственная за дело шестого района группа срочно бросилась поднимать старые архивы. Сасаки как сейчас помнил момент, когда впервые услышал об этом событии. Куинксы сидели в этом самом зале и жадно уничтожали дешевые ролы из круглосуточной забегаловки за углом. У них был поздний ужин после дежурства, когда по телевизионному каналу огорошили срочной новостью: потоп в самом сердце Токио. Пострадали два жилых дома, чьи окна выходили на обрушившуюся водонапорную башню. Была объявлена немедленная эвакуация. Жертв удалось избежать, но еще с неделю на соседних улицах находили останки тел, оказавшихся в центре катастрофы гулей, а Сайко еще целую неделю сверху жаловалась на то, что теперь вся еда воняет для нее канализацией. У самого Сасаки до сих пор стоял в носу этот запах, поэтому он терпеливо сносил ее нытье и даже не делал замечаний. В общем, куинксы прежде и не подозревали, как будут счастливы, когда Мадо переведет их работать в архив. Им было поручено искать новые зацепки. В CCG понимали: без башни гулям шестого района придется тяжко. Они разработал уникальную систему обороны территории, чем-то напоминающую горизонтальную ротацию кадров. В лабораторном отделе уже напечатали целую научную статью и теперь добивались, чтобы ее включили в учебную программу. Невозмутимая Акира Мадо (даже она!) поразилась гульей сообразительности: они временно подселяли к себе оговоренное число союзников из объединенных районов, а своих раненых отправляли на их места. Таким образом, шестой район всегда имел преимущество над Аогири в качестве живой силы. — Интересно бы узнать, кто у них настолько умный, — как-то язвительно заметил Урие. — Еще десять лет назад их максимумом было сбиваться в стайки дворовой гопоты. А теперь CCG получили, как минимум, два сложно организованных объединения – Куки Урие предпочитал не говорить столь очевидные и неприятные вещи. Обычно они сами повисали в воздухе, как запах от забытого под кроватью Ширазу сашими. Поиски зацепок и привели куинксов к коробке с допросами Матасаки Камиширо. Единственным следователем, кто считался полноценным специалистом в его деле был Чу Хачикава, а, так как тот по-прежнему числился в списке пропавших без вести, копать пришлось фактически с нуля. Косатка был немолодым и очень неглупым гулем, единственным из тех немногих, кому был присвоен SSS-ранг, чье дело Сасаки держал в своих руках. Сородичи его уважали и боялись, кто-то даже был ему слепо предан. Иначе как объяснить его освобождение из особо охраняемой зоны Кокурии? Косатка владел обширной информацией не только о своем, но и, по меньшей мере, о половине районов города. Поймав его, Хачикава сорвал джек-пот, годовую премию и внеочередное повышение до капитана отделения. Неудивительно, что он вцепился в Камиширо похлеще питбуля, не допускал до него других следователей и доил сведения всеми возможными способами. Некоторые записи прерывались, и в следующем после паузы кадре Камиширо сидел потрепанный и пожеванный, точно его прополоскали в барабане огромной стиральной машинки. Но порошка не насыпали, потому что изорванную тюремную робу покрывали свежие темные подтеки. Декларация прав человека не распространялась на гулей, но пытали заключенных все равно при выключенных камерах. Сасаки один-единственный раз видел, как это происходит, еще во время обучения в Академии, и никогда в жизни не хотел бы этого повторять, тем более собственными руками. Тогда он позорно хлопнулся в обморок на десятой минуте, но зато хоть вовремя своей первой операции не обмочился, как это нередко бывало с курсантами. Допрос, к которому так прицепился Сасаки, был, напротив, тихим и мирным. Большинство криминалистов вовсе назвали бы его второсортной психологической болтовней – показательным выступлением для стажеров и их нежной психики. Но у Сасаки в черепной коробке каждая фраза отбивалась будто бы маленьким хирургическим молоточком. — У меня есть информация, что у тебя есть дочь, — тем временем экранный Хачикава снова занял свое место за столом и взялся за бумажки. — Не понимаю, какое это отношение имеет к делу. — Я определяю, что имеет и что не имеет отношение. Так ты подтверждаешь? Косатка неопределенно повел огромными плечами. — Наверное, есть. — Что это значит? — Если бы я следил за жизнями всех своих детей, у меня не было бы времени на свою, Хачикава-сан. У Сасаки вспотели ладони: ребята вот-вот должны были вернуться. Он бросил взгляд в сторону входной двери и следом снова задрал голову к телевизору. Там Хачикава придирчиво изучал заключенного, бессистемно водя ручкой по столу. — У тебя нет каких-нибудь чувств по этому поводу? — отложив ручку, он сцепил руки в замок и чуть наклонился вперед, принимая доверительную позу. — Твои подчиненные, давай говорить честно, спятили. Так, самую малость. Тебя не волнует, что их тараканьи бега могут зацепить и твоих детишек? Лицо гуля взяли крупным планом. Оно сохраняло всю ту же волевую сдержанность, за которой чувствовалась очень, очень большая сила. — Вы здесь за полезной информацией? — Косатка чуть-чуть приподнял широкую, низко посаженную бровь. — Или за моим признанием в том, какой я ужасный отец? — Отвечай на вопрос. — Нет, я не испытываю никаких чувств. Следователь тем не менее упорствовал: — Совсем никаких? Я вижу из твоих данных, что школу или какие-либо другие учебные заведения ты не посещал, но твоего богатого жизненного опыта, очевидно же, должно хватать, чтобы понимать это. В войнах за наследство первыми, как правило, страдают дети старого императора. Должен же быть из них хоть кто-то, к кому ты привязан чуть крепче, чем к остальным. Разве нет? — Слишком сложная постановка вопроса, — не думая ответил гуль. Вот теперь он начинал издеваться. — В человеческом обществе принято считать, что мужские особи ждут появления первого сына, — Хачикава записал что-то в допросных листах. — Но кто-то, напротив, хочет маленькую девочку-принцессу, чтобы баловать ее, покупать красивые платьица и самые дорогие игрушки. Ты бы хотел такую девочку, Камиширо? Или девочек? От неизвестной дочери Матасаки Камиширо пахло аптекой и таблетками от бессонницы. Если бы Сасаки попросили составить ее фоторобот, он нарисовал бы ночной кошмар и долгое падение в бездну. — Я организовал самое больше число гулей в Токио, а вы хотите знать, какие игрушки я покупал бы своим воображаемым детям? — Праздное любопытство, — Хачикава вскинул ладони в подчеркнуто миролюбивом жесте. На пленке было видно, как Ито кашлянул в кулак. Видимо, не смог удержаться от нервного смеха. — Тогда вашу голову, Хачикава-сенсей. Она бы очень мило смотрелась на каминной полке, — не сводя взгляда со своего дознавателя, абсолютно спокойно ответил бывший лидер шестого района. А чем больше Сасаки смотрел на него самого, тем больше убеждался: Матасака Камиширо не считал себя гулем. Он мнил себя не меньше, чем самураем.

* * *

Матасака Камиширо сидел в поперечном шпагате между двух гимнастических коней, закрыв глаза. Со стороны выглядело так, будто он давно заснул. Рядом, между двух козлов, тоже в шпагате, но не таком глубоком и ровном, растянулась Хинами. Ресницы ее закрытых глаз мелко подрагивали в такт металлическому звяканью – точно так же, как и ее кагуне-позвоночник, удерживающее над их с Косаткой головами тяжелую железнодорожную шпалу. Задача Хинами была сохранять идеальный баланс, и она постепенно приближалась к провалу всякий раз, когда до них доносился раздражающий, зубодробительный звон. В большом тренировочном зале, полностью составленном из бетонных плит, что сверху, что снизу, что сбоку, гулко множилось дребезжащее эхо, и медитация, наверное, задалась бы только у глухого.  Так начиналось типичное утро в катакомбах острова Русима. Парочка гулей Аогири спаринговалась в центре зала, обмениваясь ленивыми ударами сначала без применения кагуне, а потом и с ним. Третий терпеливо ждал своей очереди, исстреливая нарисованную краской на стене мишень острыми пластинами, сформированными из собственного тела. Заранее оговаривалось, что проигравший будет отдраивать кровь с пола и стен и, что самое неприятное, кормить Такидзаву на следующее утро. Тот сидел на корточках здесь же, в темном углу, пристегнутый к стене толстой грузовой цепью, и руками ел что-то из глубокой жестяной миски. Он и был источником раздражающего Хинами звука. Пальцы с длинными желто-розовыми ногтями блестели в жиру и крови, куски еды падали изо рта Такидзавы обратно в тарелку, он чавкал, отрывал мясо от косточек зубами, сопел в миску и полностью игнорировал присутствие других гулей. Рядом с ним стоял Банджо с двумя кружками кофе и старался скрыть брезгливость, но получалось у него плохо.  В общем, когда дверь тренировочного зала распахнулась и чья-то заспанная физиономия заглянула внутрь, Казуичи Банджо и Хинами Фуегучи уставились на нее как на звезду, падающую с неба. По счастливой случайности, принадлежала физиономия еще и Аято, но их надежды все равно не сбылись, потому что из кружка спарингующихся внезапно вышел Наки и, рисуясь, громко того окликнул: — Мальчик вырос и теперь не ночует дома, да, Аято-теме? Видно было, как Аято проглотил ругательство. Несмотря на ранний час, он был уже на взводе. Полночи истратил на то, чтобы изловить Акаши. Вчера в квартире отрубили свет из-за просрочки платежа, а этот говнюк умотал в рейс – не то развозить, не то все же жрать клиентов. Аято не вникал в подробности. Он вообще предпочел бы ничего не знать о жизни жирного ссыкуна с неопределенной пропиской, но, как бы Аято ни отрекался от людей и их правил жизни, существовать ему приходилось в человеческом обществе: на что-то одеваться, ездить на метро, покупать книги и где-то отогревать продрогшую задницу, поэтому к Акаши он относился как к вынужденной трудовой мозоли на левой пятке. К четырем часам утра отодрать ее хотелось уже не с кровью – с мясом. — Не-не-не не надо! Акаши предусмотрительно забаррикадировался в своей машине и, пока Аято дергал ручку, что-то пытался усердно разъяснить, активно жестикулируя руками. Заправка находилось в безлюдной глухомани на окраине, так что можно было не стесняясь дать волю свои чувствам. Закончилась вся эта канитель на том, что, почти не размахиваясь, Аято разбил стекло локтем и, схватив Акаши за волосы, приложил его головой об руль. Таксист заверещал, по лицу его потекла кровь. Красные капли оросили снег, когда Аято выволок Акаши с водительского сидения за воротник засаленного пальто и швырнул на землю. — Давай успокоимся! — всколыхнулся тот, утирая плотные красные щеки и залепленные снегом глаза. — С добрым утром, Акаши-кун, — прошипел Аято, засунув окровавленные кулаки в карманы куртки. — Давно не виделись! — Век бы еще не видаться, — тонким голосом просипел таксист, глядя на светящееся в темноте кагуне и обильно потея. Наметенный на обочине бруствер под ним захрустел, потому что он завозил короткими руками-ногами и пополз прочь. — Я тебе досаждаю, скажи мне? Может быть, мои гули тебе досаждают? Ты скажи. До тебя вообще кто-нибудь доебывается, даже в одиннадцатом районе, а? — Аято шел вслед за ним, и на каждом вопросе острые крылья, парящие за спиной, резко удлинялись и вонзались в промерзлую землю в считанных миллиметрах от Акаши. Тот вскрикивал. — И благодаря же кому только, да? Да? Ну, кому? — Великие ками, Аято, я очень, очень тебе благодарен! Правда же! — лепетал Акаши, продолжая неуклюже месить сугробы. — Но я не понимаю, я ничего не... Акаши уперся спиной в подпорную стену автозаправки. Деваться ему больше было некуда, поэтому он крепко зажмурился и попрощался с жизнью, когда очередная острейшая вспышка устремилась на него из морозной ночи. — Куда ты дел мои деньги? — рявкнул Аято, выщербив ударом кусок бетона рядом с ухом таксиста. Тот вскрикнул, всколыхнулся, а потом обессиленно завалился на бок. — Куда?! — Мама! — взвизгнул Акаши и засучил ногами, потому что следом Аято поднял его за шкирку и приблизил к своему перекошенному гневом лицу. Акаши забился рыбой, но это было бесполезно: такая пропасть разделяла физические силы S- и B-рангов. — Ая-я-ято, я же не… пойми и меня тоже! Я живу в машине! Зима, холодно! В машине, понима… н-ну что ты теперь убьешь меня просто за то, что я тоже хотел себе свой угол? Да ты даже и не узнал бы ничего! — Я не узнал бы, что ты меня обворовал, утырок? — Это не воровство! — горячо запротестовал Акаши и напустил на себя серьезный вид: — Фондовая биржа. — Увидев, что на Аято не подействовало и он по-прежнему выглядит так, будто вот-вот воспламенится, кинулся объяснять: — Я бы вернул все с излишком! Кто же знал, что акции концерна Renault-Nissan обвалятся! У меня же даже нет высшего образования! Аято моргнул. Руки у него сами разжались от недоумения, так что толстый полудохлый гуль смачно плюхнулся в грязный сугроб.  — Ты вбухал мои деньги в… — медленно начал юноша, сдвинув брови. — Акции, — с идиотской, дрожащей от страха улыбкой подсказал Акаши с земли. — Я заработал сто тридцать тысяч от первой прокрутки! Аято честно не знал, что делать: убить его на месте или просто стоять вот так и ржать. Неуемная тяга таксиста Акаши к коммерции в принципе-то и была той причиной, по которой Аято выбрал его хранить свои кровно нажитые за годы труда в Древе Аогири: Это периодически подкидывала нехитрую работенку наемника или телохранителя для богатеньких извращенцев на Аукционе. Так что, деньги у Аято в карманах водились, но едва ли он мог их потратить. Ему и не надо было – если совсем уж по-честному. Пока не выяснилось, что наличие у тебя постоянной подружки бьет по кошельку и подразумевает наличие лицевого счета. В конце концов они живут не в женской около исторической дораме, чтобы романтично сосаться при свечах и укрываться пятью одеялами, а свет – даже не Рождество, его не украдешь, точно так же как оплаченный счет за электричество не снимешь с чьего-нибудь трупа. Вот тогда Аято и вспомнил про таксиста Акаши и его редкий талант держать хвост по ветру. На языке якудза это называлось «кайкэй». Кошелек мафии – Аято видел в научно-популярной передаче. Банковский вклад Акаши открывал на свое имя. От человека в нем вообще было куда больше чем от гуля: в бардачке у таксиста лежал вполне себе настоящий паспорт и он даже умудрялся периодически платить налоги, так что для японского государства был почти так же чист, как младенец. Но главным преимуществом Акаши оказалось другое: он – чужак. В отличие от всех остальных гулей в Аогири, его никогда не удивило бы наличие у Черного Кролика собственной квартиры, он никогда бы не задался вопросом, зачем она ему нужна и что он там делает. Акаши умел только завидовать, а не задаваться глубокими вопросами. Единственным, что его удивило после попытки короткого и безуспешного побега, – собственные обязанности.  — К-кхк-комунальные услуги? — проблеял Акаши, опустив глаза на протянутую квитанцию. Аято очень нежно посмотрел на него в ответ. — Я тоже где-то сру и лежу в ванной, — выражение лица у него при этом стало, мол, «хочешь со мной?», и Акаши чуть с концами не откинулся. — Чтобы в течение недели вернул все как было. А счета оплати сегодня же. Мне все равно – как, можешь хоть почку продать. У тебя все равно новая вырастит, — и Аято ткнул таксиста носком ботинка как раз куда-то в район почек. Тесное соседство с экспериментами Это и Кано все-таки дало свои плоды, так что он цокнул языком, когда, устало смежив веки, еще раз прокрутил в голове собственные слова. Акаши мигом подорвался на ноги и принялся выбивать из куртки и брюк снег. — Я узнал у знакомых очень прибыльную схему перегона тачек во Владивосток, — деловито поделился он, потирая грязными мокрыми ладонями под своим жутким дедовским пальто. Выглядело так, будто он себя оглаживает. — Рисков ноль, отрывают зубами! Нужно правда пройти через государственный аукцион, но! Есть вариант распиливать деток пополам и оформлять как металлом, а там уже их обратно, значит-с…  — Мозг у тебя распиленный пополам, Акаши-кун, — Аято едва ли не с заботой хлопнул его по плечу, а бедолага весь снова задрожал. — Еще раз что-нибудь выкинешь, и я могу решить, что ты выпрашиваешь, чтобы я тебя сам сдал на органы. — Ну я ведь уже извинился… — захныкал Акаши. — Неделя. — Ками-сама, Аято, у меня есть только машина, ты же не заставишь меня ее выста-а… ярэ-ярэ-ярэ! — он замахал руками и засучил ногами, когда Аято вдруг снова схватил его за грудки и сформировал вокруг тела легкий сине-лиловый дымок, почти незаметный в морозной ночи. — Я что-нибудь придумаю, что-нибудь придумаю! Займу у своих знакомых по районам! Только не трогай машину! — плаксиво попросил он. — Она моя единственная кормилица, я же не выживу без нее, а ты мне стекло разбил, погнул две… — Потеряйся, — брезгливо бросил Аято, выпустив его. Понятливый Акаши мгновенно бросился в укрытие. Аято проводил его последним презрительным взгляд, а потом втянул кагуне и потащился к железной дороге. Провалиться в сон ему удалось только ближе к своей станции, потом – еще полчаса доспать на первом отходящем к острову пароме. Какой черт дернул заглянуть его в тренажерный зал, не ясно, но в следующую же секунду после наглого выпада Наки, этому черту захотелось не то прописать между рогов, не то по-дружески пожать копыто. Аято выпустил входную дверь, и она с протяжным скрипом закрылась за его спиной. Одновременно в нос Хинами Фуегучи ударил сильный, живой запах молодой мужской агрессии. От ее волны покачнулся, словно бумажный кораблик, тяжелый бетонный блок. Но еще различалось в Аято — едва-едва, чуть ощутимо, точно издалека ветерком понесло — не обычное кофе с кровью, а нежно-изумрудная трава, проросшая на камне; что-то тонкое и цветочное; луг, который обнимает, когда ты устал, и каким пахло иногда от отца Хинами. Таясь под всем этим, тянул аромат внезапного, как вспышка... страха. Она сама не поверила тому, что почувствовала. — Что такое, Наки? В чем-то подозреваешь меня? У Наки дернулось лицо, на нем появилось то же выражение, какое возникало каждый раз, когда он понимал, что сморозил глупость. — Пока нет, но всякое болтают, — вежливо отозвался он и сглотнул, так, что чуть не выбил кадыком челюсть. — Типа, ты не заслуживаешь свое место и всякое такое. Нет, я бы, может быть, и соревновался, — тут рот Аято ощерился шире, — в тебе и твоих ребятах, если бы не Кокурия. А может быть, нет ничего зазорного в том, что одному тебе все это не под силу. Сколопендра же был славным малым, помнишь?.. Сердце Хинами пропустило удар. Улыбка Аято резко увяла. —…он научил меня читать восемь кандзи. И тебе он помог, теме. Я знаю, что тут все считают, что я глупый, но я правда не понимаю, почему ты тогда взял Кокурию за два часа и не можешь взять шестой район пять долбанных месяцев. Хинами, из последних сил сражающаяся с тяжестью, заметила, как Матасака Камиширо, не прекращая медитации, поморщился, словно у него заболели зубы, но потом к нему вернулось его прежнее, скучающее выражение лица. — Хочешь попробовать вместо меня? — вкрадчиво предположил Аято, свысока глядя на Наки. Тот слегка растерялся. — А ты против? — Валяй. Растерянность ушла, и Наки сузил глаза. — У всех есть секты и, говорю тебе честно, на твои мне насрать, но до тех пока они не ставят под угрозу общее дело. Я бы не стал тебя спрашивать, но ты уже давно тайком куда-то сбегаешь, а куда – не говоришь, — Наки прочертил носком новенькой лаковой туфли какой-то символ. Он поджал губы, пытаясь улыбнуться, но ноздри его раздувались и вообще, несмотря на белоснежный деловой костюм, видом он напоминал взбешенного бабуина. — Когда такое было в прошлый раз, выяснилось, что твоя шапка, Банджо, я имею в виду, бегал... — он запнулся и искоса взглянул в сторону тренировочных козлов, —...кое-кого предупредить. Банджо подавился кофе. Такидзава бесстрастно хлопнул его по спине, но бедняге от этого участия стало только хуже. — Матасака-сенсей, вмешайтесь, — шепотом попросила дрожавшая, как телефон на виброрежиме, девочка, понимая, к чему идет дело. — У тебя нарушилось дыхание, Хинами, — был ответ. Пару секунд Аято просто молчал и глядел на Наки, а после уточнил шелковым голосом: — И кого я, по-твоему, бегаю предупредить? Обувные, по которым ты шаришься вместо того, чтобы делать свою работу и следить за Уэно? — Ты мне скажи. — А ты слюни-то подбери, Наки, заплевал всего, — теряя терпение, сказал Аято и забрал у Банджо вторую кружку кофе, но тут уже терпению Наки подошел конец. Явно не руководствуясь головой, он схватил Аято за локоть, чтобы не дать отпить прямо перед свои лицом и… – плеск! Облитый кофе Аято вспыхнул, как от масла, и, со словами «Эй, руки от меня!», толкнул Наки так, что тот отбежал от него на несколько шагов. Банджо встрепенулся, сразу трое гулей заглянули в зал из коридора, Матасака Камиширо медленно открыл глаза. А Хинами в панике поняла, что она больше ничего не держит. — Не смей разговаривать со мной, как с пустым местом! Думаешь, ты незаменимый?! — рычал Наки, вырываясь из рук Банджо. — Клянусь памятью Оомори, Киришима, еще раз ты себе такое позволишь, я не ручаюсь за последствия! — Ты мне угрожаешь? Я тебе сейчас язык вырву и сожрать заставлю! Как тебе такие последствия?! — Аято уже с выпущенным кагуне пытался достать его, но тут перед ним как из-под земли вырос Такидзава с самой радостной лыбой на лице, только тяжелая цепь по полу и звякала. Воздух в тренировочном зале затрясся, перевозбужденную толпу гулей целиком накрыла тень. Они задрали головы. Что-то огромное и тяжелое неслось на них прямо с небес! Вот сейчас груда бетона и железа проломит гульи тела, и они упадут искореженные, как поломанные куклы… Кагуне, похожее на рыбий хвост ярко-красного цвета, раскрылось над головами Аогири, как защитный козырек. — Дура! Ты убить нас нахуй решила?! — вне себя заорал Аято, огромными глазами уставившись на Хинами, и она в ужасе зажала ладонями рот. Девочка съежилась и словно бы стала еще тоньше и меньше, крылья ее повисли, как у раздавленной стрекозы. —  Если нихуя не можешь, не берись! — Вот и я о том же, — вслед за ним очнулся от шока Наки. Он перестал разглядывать железобетонный блок, повисший на хвосте Косатки, и повернулся к сопернику. — Успокоились, — не дал им снова закуситься твердый голос. И на миг даже белый, промышленный свет ламп перестал моргать только потому, что Матасака Камиширо, суровый усатый великан, открыл рот и заговорил. Перед его низким, властным голосом любые самые громкие крики и оскорбления что Аято, что Наки выглядели нелепым писком из песочницы. Косатка опустил железнодорожную шпалу на пол легко, как перышко. — Молодежь, — пренебрежительно присовокупил он, так и не встав со шпагата, и снова закрыл глаза. — Хинами, продолжаем. Больше махать кулаками никто не решился. Кипя от гнева, Аято вышел вон из зала, а когда Наки злобно обернулся на него из-за плеча Банджо, красноречиво чиркнул себя пальцем по шее и совсем не заметил, что вслед ему смотрела еще одна пара глаз. И нет, это был не Косатка, снова возвратившийся к своим слишком непонятным для всех них практикам. И не Банджо, выдрессированный угрозами волей-неволей смотреть Аято в рот. И даже не Хинами Фуегучи, потому что она зажмурилась от обиды и несправедливости. Пустые, похожие на трупные провалы глаза отвернулись, а серо-пепельная кожа на задумчивом восковом лбу разгладилась, едва захлопнулась дверь. Все дело состояло в том, что Аято Киришима завораживал Такидзаву. Он заставлял его думать о девушке с золотыми волосами. Стирая свою жизнь, клетку за клеткой, Такидзава по-прежнему помнил, что всегда был нелеп, нуждался в чем-то или же сердился на девушку с золотыми волосами. Она выбирала так же быстро, как Аято Киришима. Сам Такидзава никогда не мог сделать выбор. Ему требовались доказательства. Он выводил сумму данных, прежде чем выстроить гипотезу, чувствовал себя мощным процессором, способным только на запрограммированные рассуждения. Киришима, разгильдяй, не пугающийся трудностей, делающий ошибки и как ни в чем не бывало начинающий все сначала, руководствовался инстинктом, плевал на свидетельства, мог мгновенно выделить нужное и клал хер на умные шахматные партии Татары. Девушка с золотыми волосами руководствовалась интуицией, не вспоминала длинных теорий, которыми их пичкали в Академии, и через три слова просчитывала личность подозреваемого. Такидзава хотел провести в этой манере хотя бы одно расследование, дилетантскими методами скучающего мизантропа, выловить в темной подворотне хотя бы одно чудовище и бросить ей в ноги. В такие моменты Сейдо Такидзава забывал, что теперь мог бросить ей в ноги только себя.