Глава VI
31 августа 2022 г., 20:17
Я всю жизнь отличалась внешним спокойствием, иногда переходящим в хмурость. И пусть внутри меня происходили более насыщенные процессы, чем на лице, окружающие судили обо мне именно по лицу. Мной это лицо воспринималось, как самое стандартное и невыразительное. Среднее арифметическое всех белых людей на Земле, незаметное и незапоминающееся. Другие зачастую смотрели на него иначе.
Мама как-то рассказывала, что когда меня новорождённой принесли к ней в палату — я крепко спала. А ей хотелось узнать, какого цвета у меня глаза. Медсестра, которой и был задан этот вопрос, произнесла:
— Прокурор!
По воспоминаниям мамы, я почти никогда не кричала и ещё реже — плакала. Просто смотрела на неё своими тёмными глазами, ожидая, что меня обязательно поймут.
Моим первым воспоминанием была коляска, в которой я сидела посреди пустой комнаты, в тишине и одиночестве. Мне тогда было два с половиной года.
Возможно, это повлияло на всю мою остальную жизнь, а, может, просто так совпало, но у меня сложилось впечатление, что лет до шести я была скорее одна, чем с кем-то. Хотя родители, как только всплывала эта тема, уверяли меня, что со мной всегда кто-нибудь был, не они — так знакомые, родственники или платные няньки.
Говорила я неохотно, а первым словом, произнесённым мной вслух, было «кафе» — я тогда, сидя у папы на шее, прочитала его на неоновой вывеске. Было мне почти пять лет. Света в это время вовсю тараторила, а я только кивала, мотала головой, показывала пальцем и многозначительно смотрела на всех, кто был недостаточно догадлив для того, чтобы понять, что именно мне нужно. Даже научившись говорить, я предпочитала общаться скудным набором жестов, что заставило моих родителей идти на всяческие ухищрения, стоять и заявлять грозным тоном о том, что они ни за что, никогда и ни при каких обстоятельствах не включат мою любимую лава-лампу, если я не скажу им об этом словами.
Я всегда была любопытной и старалась получше рассмотреть всё, меня окружающее, побольше узнать. Сегодня, идя по улице или стоя у окна в автобусе, я постоянно кручу головой и любуюсь небом, деревьями, зданиями, машинами, другими людьми, теряясь в этом любовании и собственных мыслях. В первый раз на моей памяти что-то подобное произошло летом какого-то забытого мной года, когда вся наша семья отправилась на машине за тысячу километров, в маленький городок, где жили мамины родители — мои дедушка с бабушкой.
В один из привалов, который мы устроили возле огромного заброшенного поля, где когда-то колосилась пшеница, я отбежала от дороги в это поле, встала столбом и подняла голову наверх, в синее-пресинее летнее небо. В этот момент я почувствовала ветер на своём лице, траву у себя под подошвами, жар солнца на своих плечах. Почувствовала себя маленькой частью большой, огромной страны и гигантской планеты, будто бы весь этот мир вокруг меня — и есть я, будто я могу запустить его под кожу, вдохнуть и выпить его.
Мне никогда не приходилось ходить в детский сад. Даже Света там была. Мне просто не повезло с заполненностью, а денег у нас тогда было не так много, чтобы найти частный сад. Позже меня пытались пристроить в пару мест, но поняли, что в этом нет необходимости — в четыре года на меня уже можно было оставить всю квартиру до самого вечера. Только научили предварительно пользоваться микроволновкой, чтобы разогревать заранее приготовленные блюда в пластиковых контейнерах. Немного погодя я и сама стала готовить разную незамысловатую еду. До сих пор она выходит несуразной, порой уродливой, но, если можно есть — я ем.
Сколько себя помню, я всеми силами старалась сдерживать боль. Когда мне было пять лет, я в очередной раз выбежала во двор, покопаться в песочнице, порисовать мелками на асфальте или покачаться на качелях. Для того, чтобы себя развлечь, мне совсем не обязательно было заниматься этим с кем-то. Усевшись на качели, я принялась болтаться взад-вперёд, набирать скорость, усиливать это странное ощущение в животе, вызываемое совсем маленькой перегрузкой. Выгнулась назад и стала смотреть в небо. Я много раз так делала, но теперь что-то пошло не так — на очередном спуске я со всей силы ударилась затылком о бетонный бордюр.
Прошло какое-то время, прежде чем я встала, надо мной собрались какие-то незнакомцы, человек пять, может быть. Они спрашивали, всё ли со мной в порядке и где моя мама. Я совершенно спокойно сказала им, что всё хорошо и, достав ключи из кармана шорт, побежала к подъезду. Зайдя внутрь, я устроилась под лестницей и легла на пол. Мне ужасно захотелось спать, есть, пить, сделать что-то, чтобы я снова стала чувствовать себя нормально. Хотелось плакать, но я сдерживала себя. Я должна была справиться с этим сама, перетерпеть и пойти домой, будто ничего и не случилось. Так и сделала.
Я росла, менялась. Примерно в то же время, но чуть позже, я вышла во двор вместе с сестрой. Мы сидели в песочнице и выстраивали башню, большую, со рвом и стенами. К нам подошли два мальчика лет восьми, они были заметно старше нас. Вид их вызывал беспокойство, а дальнейшие слова и действия только подстегнули это. Один из них, покрупнее, что-то издевательски говорил мне, подсаживаясь в песочницу, заставляя Свету чуть не плакать. Я его не боялась, но была чрезвычайно зла. И тут он пальцем, медленно, начал обрушивать стену, опоясывающую нашу песчаную башню. Я резко швырнула ему в лицо песком и не шевелилась, думая о драке. Он был явно удивлён, а его друг — ещё и напуган. Нас оставили в покое. Я жалела об этом — хотела, чтобы он ударил меня, подошёл поближе, чтобы вцепиться ему в лицо, схватить руку или ногу зубами, закричать, чтобы выбежал папа и накостылял ему! Света тогда ничего так и не сказала, ни мне, ни родителям, но взгляд её был трепетным, восхищённым.
Чуть позже я получила от кого-то набор пластиковых солдатиков и, оставаясь дома в одиночестве, принялась жечь их, смотреть, как плавятся их лица и конечности, как капает жидкая пластмасса, как горит зеленоватое пламя. Вдыхала едкий чёрный дым. Однажды об этом узнали родители, мама отчитала меня. Я долго стояла и молчала, даже не слушая её, а потом не крикнула, но громко и чётко, со злостью сказала:
— Поцелуй задницу!
Родители оказались этим шокированы, а я убежала в комнату и заперлась. Стала плакать. Горько и долго. Меня уговаривали отпереть замок, но я была слишком поглощена стыдом и сожалением. Я не хотела этого говорить! Папе пришлось сломать дверь, чтобы вытащить меня. Мама сразу обняла меня и принялась успокаивать, а я вымаливала у неё прощения, уверяя, что я не собиралась так делать, что я не хотела её обзывать, что это как-то само получилось.
В школе меня донимал полный мальчик в очках, с уркой вместо отца. Другие девочки из-за него постоянно ревели, учителя срывались на крик, а мальчики предпочитали не связываться. В друзьях у него был четвероклассник, казавшийся нам тогда каким-то гигантом.
Он толкал меня, пихал, бил кулаком в плечи, но я не подавала виду, лишь призывая его прекратить. И в какой-то день ему не посчастливилось прижать меня к стене. Что-то крикнув сквозь сжатые в гневе зубы я одним ударом отбросила его назад, сломав нос и очки, сидевшие на нём. Тем вечером его отец названивал моему, что-то говорил, много кричал. Вскоре этот толстяк привёл своего старшего друга. Во время перемены тот сел на подоконник, рядом со мной, стоявшей и наблюдавшей, как кто-то из моих одноклассников играет в «змейку». Он что-то говорил мне, обзывался, а потом пихнул ладонью в плечо. Я взяла его за рукава, навалила на себя и разбила им окно.
С тех пор меня никто в той школе не донимал.
Потом мы переехали и пятиклассницей я пошла уже в другую школу. Приняли меня холодно. Все в классе друг друга знали уже несколько лет, а я свалилась на них из ниоткуда. Один из местных мальчиков стал ко мне приставать, обижать. У него появилось обыкновение выставлять вперёд руки и отпихивать меня. Однажды я схватила его за эти руки, потянула на себя, уронила на пол и прыгнула со всей силы на кисть. Кричал он громко и долго — руку я ему сломала. Без криков, слов, с совершенно безразличным выражением лица.
В какой-то момент я перестала видеть сны. Примерно через год они вернулись, но только кошмарные. Каждый день, несколько месяцев. Меня преследовали, душили, пронзали, разрубали, во мне копошились огромные черви, по моим венам разливался разъедающий плоть яд, моё тело насквозь прошибали пули, с меня срезали куски кожи и мяса. После этого, и обычные сны вернулись, но оставались редкостью. До сих пор остаются, иногда уступая место марафону кошмаров, заставляющих просыпаться в ужасе, с сердцем, выскакивающим наружу.
В последние полтора года настоящей напастью для меня стали обмороки. Чуть позже них начались перепады настроения. Порой голову наполняют жестокие, маниакальные мысли о расправах, насилии, боли, реках крови и истошных воплях. Иногда я говорю или делаю что-то автоматически, будто кто-то ненадолго перехватывает контроль над телом.
Всю свою жизнь я казалась себе сгустком огромного терпения, но возникает дурное предчувствие того, что терпение подходит к концу и однажды, быть может, из-за какой-то нелепой мелочи, я потеряю его окончательно.
Кто знает, куда меня это приведёт.
