Качели

      С последнего экзамена и до Кануна Нового Года я из квартиры не выходила, ничего не готовила, не мылась, существуя на почти истощённых запасах из своего холодильника. Все мои перемещения ограничились вылазками в туалет и походами между диваном и компьютером.       Уже собравшись провести в неподвижности все зимние каникулы, я получила сообщение от мамы. Поинтересовавшись, есть ли у меня какие-то планы, она, ожидаемо, пожелала, чтобы тридцать первого числа я пришла к ним — праздновать Новый Год.       Испытывая по дороге к родительскому дому смешанные чувства, я всё же так и не вылезла из поглотившего меня серого болота, смирившись с собственным положением флага на ветру, не имеющего собственной воли и просто надеющегося на то, что его не сорвёт с флагштока. Но мама с папой были рады меня видеть. Только стоило мне зайти — они синхронно накинулись на меня, стремясь сдавить в объятиях и не обращая внимание на моё лицо, выражающее глубочайшее безразличие. Им не впервой.       Пришла я раньше, чем они меня ждали — дома всё равно было нечего делать, даже пройдя пешком с десяток километров, я не скоротала достаточного количества времени. Тут же превратилась из гостя в помощника — чистила, нарезала, раскладывала блюда на старый лакированный раскладной стол, наверное, доставшийся моим родителям ещё от их родителей.       Думаю, в каждой уважающей себя семье есть подобный стол. Сила традиций! Зов предков!       Полностью отдавшись делу приготовления большого ужина, я и не заметила, как зашло за горизонт солнце, как почернело небо, как сквозь плотно закрытые окна с улицы стали доноситься звуки первых, преждевременных, фейерверков.       Втроём устроившись за накрытым столом в гостиной, мы принялись за закуски и разнообразные салаты, посматривая в телевизор и на висящие рядом настенные часы. Лично меня больше всего интересовали две бутылки шампанского, отмечающие собой центр стола. Схватив одну из них и вывернув рукой пробку, я наполовину заполнила каждый бокал.       На часах было уже за одиннадцать.       — Чем Света занимается? — я постаралась задать волнующий вопрос, сохраняя самое незаинтересованное выражение лица и голоса. Получалось с трудом.       — А она не говорила? С друзьями празднует, — мама, отвечая на вопрос, даже не отвела взгляда от тарелки с нарезкой, которую подавала сидящему во главе стола отцу.       Какими именно друзьями?       — С кем именно? — я вполне догадывалась, о ком речь, но хотела удостовериться, узнать наверняка.       Ответил мне уже отец:       — Заходил кто-то за ней, возле подъезда, — он отвлёкся от распределения разных вкусностей в тарелке и поднял на меня взор. — Парня два. Знаешь их?       Этих не узнай.       — Да, знакомы, — я принялась за выложенный на тарелку салат, почти каждую пережёванную часть запивая холодным шампанским, не дожидаясь, когда до выпивки дойдут остальные.       — И как они? — поинтересовалась мама.       Действительно, как? Если немного подумать, то ребята, вроде, хорошие, нормальные, не упыри какие-нибудь. Но я чувствую, что они будто специально маячат где-то на горизонте, опережая на несколько шагов, что отталкивают меня от единственного человека, с которым я смогла поделиться суммой многих личных переживаний. Даже с родителями я всегда была куда более холодной, чего порой стыжусь сама перед собой, сохраняя внешнее спокойствие.       — Вроде, нормальные, — я взяла раскупоренную бутылку, собираясь вновь наполнить опустошённый бокал.       — А один из них, белобрысый парень, позавчера ещё приходил вечером. Какой-то юбилейный показ был, в кинотеатре, — отец тоже взял в руку бокал и, взболтнув напиток, продолжил рассказ.       — Вернулись часа в два ночи, он даже зашёл, познакомились, такси вызвали. Артёмом зовут, если правильно помню.       Будто до этого во мне было мало зудящей ревности, теперь она накрыла меня с головой, доводя почти до физиологических проявлений. Захотелось метнуть стеклянный предмет посуды в противолежащую стену, разбить лоб об стол, кого-нибудь заколоть серебряной вилкой, просто истечь всеми жизненными соками и свалиться под стол трупом.       Чем в кино занимаются? Известно чем! Лобызались там, небось, три часа подряд. Пока ковыляли досюда — Господь знает, что происходило. Нарисовался чёрт пойми откуда, златоглавое чудовище, смотрит, лыбится и как будто намеренно постоянно оттягивает на себя внимание. Выть хочется!       Время всё близилось к полуночи, началась традиционная президентская речь. Ничего нового я там не расслышала и, продолжив смотреть на стол, держала в приподнятой руке полный бокал, готовясь залить в себя его содержимое.       Забили телевизионные куранты, мама, стоящая у стола, крикнула «ура», мы чокнулись. Я в один глоток осушила бокал, тут же плюхнувшись на диван, сконцентрировавшись на чувстве разливающегося по пищеводу и желудку жжения.       Зачем надо было меня растряхивать? Зачем надо было меня вытаскивать из болота? Зачем надо было меня раскрывать? Обжиматься лезть? Лепетать так ласково? Хотя, понятно зачем — чтобы посмаковее меня в грязь выкинуть, чтобы мне падать дольше было. Чтобы забыть сказать то, забыть сказать это, шляться со своими приятелями.       Помнишь ты обо мне, Света? Я, вот, в последний месяц только о тебе-то и помню.       Вновь взяв бутылку и поняв, что она пустая, я схватилась за вторую.       Нажрусь и лягу спать. Приду домой — и снова нажрусь.       Празднества вскоре перешли из простого принятия пищи и поглощения алкоголя в разговоры о моей чрезвычайно небогатой на события жизни, жизни родителей и Светы в моё отсутствие. Обмена подарками я не ждала. Меня всегда тяготило это, принимать их, дарить. Всегда чувствовался в этом какой-то нажим, ненатуральность, подневольность. Поэтому хотя бы с родителями я однажды договорилась этим не заниматься — они и так каждый месяц выделяют мне денег на то, чтобы я могла прожить в отдельной однокомнатной, не померев с голоду и при этом не работая до конца учёбы.       Но в этот раз, мотивируя свой поступок моим скорым Днём Рождения, к двадцати пяти тысячам рублей наличкой мама с папой приложили новый телефон. Под мысли и слова о том, что меня и старый устраивает, я всё же не стала отказываться.       Скоро, когда обе бутылки стояли пустыми, а количество еды примерно уполовинилось, папа задал мне вопрос:       — Алис, а что насчёт тебя? Есть у тебя… — он медленно и разве что не издевательски улыбнулся, — дружочек?       Меня всегда такие вопросы напрягали, особенно от наведывавшихся в гости родственников, ещё до моего переезда, которые были не так хорошо осведомлены о моём характере и образе жизни, как родители. Сперва я использовала какие-то размытые, общие фразы про школьных приятелей, а в какой-то момент отвечала предельно холодно, кратко и честно: «нет, у меня нет друзей». Чем иногда вызывала неловкость.       Но подобный вопрос из уст отца, наложившийся на мою нетрезвую голову, вызвал немного другую реакцию. Я тоже улыбнулась и секретничающим тоном сказала:       — А чего дружочек сразу? — мне очень захотелось смеяться, — Может, у меня… подружка!       Я всё-таки себя не сдержала и, всё ещё сжимая совершенно бесполезный пустой бокал в руке, упала на бок, хохоча. Всё же, успокоившись, я вновь развалилась, но уже сидя, не спуская с лица улыбки. Очевидно, шампанское, которого я выпила больше всех, активно усваивалось организмом.       Мой ответ не особенно кого-то удивил, а отца скорее рассмешил. Мама же, развив тему, в сотый или, может, тысячный раз упрекнула меня в нелюдимости и том, что такими темпами я действительно останусь в полном одиночестве.       Будто что-то плохое.       Мама отмежевалась от нашей беседы, взяв телефон и начав переписываться с многочисленными коллегами, знакомыми, подругами и родственниками. В ближайшее время её возвращения можно было не ждать.       Я же стала расспрашивать отца о том, куда ему приходилось отправляться в командировки, а профессия археолога таковыми изобиловала, что нового и интересного ему приходилось исследовать, какие за последний год или два были совершены открытия, часто остающиеся незамеченными широкой общественностью, а публикуемые в научных журналах тиражом в несколько тысяч, иногда сотен, экземпляров.       Когда грянул мировой кризис, он почти не работал — финансирование раскопок резко сошло на нет. Семью целиком содержала мама. Сперва отцу приходилось тяжело, целыми днями он маялся, мог дней на десять пропасть на даче, но, когда вся работа там заканчивалась — деваться было уже по-настоящему некуда от всепоглощающей скуки.       Но очень кстати пришлось моё любопытство. Ещё живая бабушка подарила мне толстенную, огромную книгу о Древнем мире. Я перечитывала её целиком, может быть, шесть-семь раз. Папа тогда прямо ожил — делился книгами, показывал коллекцию своих студенческих находок — ветхую коробку с кучей черепков, обтёсанных камней, даже почти целой тарелкой из глины. Водил меня по музеям, даже необязательно связанным с изучаемым им периодом истории. Иногда просто рассказывал два-три часа подряд о самых разных вещах, о том, как устроена Земля и почему, об истории разных стран, о войнах и путешествиях.       Мы почти никогда не касались ничего личного в общении друг с другом, но могли долго обсуждать разные сторонние темы. Именно папе я обязана тремя четвертями своей эрудиции и интересом к познанию, который, получив импульс от него, стал развиваться мной независимо и в других направлениях.       Посреди своей жалобы на состояние отечественной археологии и образования, отец отошёл к холодильнику, а вернувшись — поставил на стол большой пакет апельсинового сока с почти полной бутылкой виски. Мама, конечно, погрозила нам и высказала своё неудовольствие устно, но нас это не волновало.       Уже после трёх часов ночи, наглотавшись изрядных объёмов «отвёртки», я освободила своё тело от излишней ноши и, кое-как умывшись, отправилась спать в комнату Светы. Когда-то это была моя комната, а спальня родителей — её комнатой. Раньше им приходилось раскладывать диван в гостиной.       На что только не пойдут некоторые для удобства своих детей.       Сбросив с себя утеплённые джинсы, скатавшийся свитер и плотную спортивную майку, не забыв избавиться от носков, я, по старой памяти, заперлась и достала из стоявшего рядом с диваном шкафа постельное бельё.       Я лежала в постели без сна долго, может, час или полтора. Меняла положение, переворачивала подушку, приоткрыла окно, запустив в комнату морозный воздух, перекрыла раскалённую батарею. А потом додумалась лечь на живот, уткнувшись лицом в ту самую подушку.       Светин аромат был и до этого силён, насытив собой тёплый, не выветривавшийся комнатный воздух. Косяки планировщиков, бывшие причиной моих мучений каждое лето, — проветривалась вся квартира, кроме моей комнаты, — привели к тому, что я «нанюхалась». Теперь же этот запах резко ударил мне в голову, заставив инстинктивно прижиматься посильнее к матрасу, своими ногами, животом, плоской грудью с затвердевшими и оттопырившимися, от смеси этого запаха и навеянной алкоголем игривости, сосками.       Прижав одной рукой подушку к лицу, другую я засунула в трусы, медленно массируя себя между ног, удерживаясь от того, чтобы бешено не растереть свою промежность, растягивая удовольствие.       Перевернувшись набок и зажав подушку между своим лицом и спинкой дивана, я стала ласкать себя высвободившейся конечностью, принялась сжимать свои ягодицы и маленькие, едва заметные, округлости груди.       В этот момент я вспомнила, как раньше, на папино сорокалетие, случилось кое-что похожее.       Наш со Светой отец тогда вполне либерально отнёсся к тому, чтобы мы выпили по паре бокалов вина. Когда праздник окончился, я ушла сюда, в ещё свою комнату, и увидела на диване Свету в трусах и топике, на пьяную голову завернувшую не в то помещение. Я перенесла первую свою попойку заметно лучше и, про себя поворчав, рассмотрев вариант сна в её комнате или вообще на полу, всё же аккуратно просунула под развалившееся тело обе руки и отодвинула подальше от края, высвобождая место для себя.       Лежать приходилось боком, постоянно придвигаясь к сестре, чтобы не свалиться с предмета мебели, рассчитанного только на одного лежащего. Перебирая конечностями, я случайно задела рукой оголённый участок спины своей соседки. Из любопытства я приподняла одеяло и всмотрелась уже привыкшими к темноте глазами в это место. Прислушавшись к дыханию Светы, я аккуратно коснулась сперва пальцами, потом — ладонью, её спины. Носом дотронулась до неё у основания шеи, второй рукой легко погладив её по попе.       Она вздрогнула и поёжилась, я резко убрала с неё свои руки и нос, от испуга зажмурившись. Но не давало покоя ощущение тяжести, зуда в животе и томления где-то в лёгких и сердце. Осторожно вскочив, включив настольную лампу и вернувшись, проверив, заперта ли дверь, я улеглась обратно, смотря на спину сестры. И обратила внимание на её запах, который доселе меня никогда особенно не волновал. Он был приятным, навевающим образы чего-то чистого, мягкого, нежного, сладкого.       Вид её стал ещё притягательнее: пушок, образовавший дорожку от головы, уходящую куда-то под топ, переливался на свету, она размеренно дышала, волосы спадали на подушку, давая взглянуть на левую щёку, розовое ушко. Бледно-фиолетовые трусики подчёркивали форму ягодиц, гладкие бёдра так и просились под руки. Я совсем тогда забыла, где нахожусь и что делаю. Остервенело нюхая её волосы, шею и спину, я, ужасно рискуя, но не отдавая себе в этом отчёта, медленно, дрожащей рукой, приспустила её трусы, легонько обхватывая её округлости вспотевшими ладонями, по одному просовывая пальцы между ними. Второй рукой я орудовала не менее рьяно, вбивая в себя пальцы, теребя неровности плоти, оттягивая, сжимая и натирая каждый сантиметр пространства между ног.       В итоге, раскрасневшаяся и промокшая, я, передёрнувшись от пронизывающего тело спазма не из боли, но из чистого удовольствия, не сдержала протяжного стона. Из приоткрытого рта на простыню полилась слюна, с намокших коротких волос на локоть и грудь упало несколько капель пота.       До той ночи никакая физическая близость меня не интересовала, хотя мне, наверное, было положено уже как пару-тройку лет погрузиться в такие вопросы. Но зов природы я упорно игнорировала, не видя никакого удовольствия или статуса в наличии «отношений», любовных связей с кем-то. Да хоть бы нужд, требовавших удовлетворения. Всё моё окружение тогда пропиталось этим, обволакивая и не задевая своими настроениями одинокую инертную фигуру темноглазой, бледнолицей девочки.       Я мастурбировала, первый раз в жизни.       И теперь я будто переживаю этот момент вновь.       На секунду фоном задумавшись о своём положении, я поняла, что, предаваясь воспоминаниям, избавилась от трусов, легла на спину, раздвинула полусогнутые ноги и упёрлась затылком в матрас. Одна рука по-прежнему гуляла по всем сколь-нибудь интересным участкам моего тела, а вторая сосредоточилась лишь на том, что не так давно скрывали мои трусы.       Вот бы она была здесь, вот бы она так же спала и не просыпалась, наверняка она сейчас ещё красивее!       Как она пахла, как она смеялась, как она прижималась ко мне, она такая мягкая…       Совершая последние движения, я окончательно уступила все свои мысли ей:       Светик!       Светик!       — Светик! — на всю комнату раздался сдавленный, измученный, молящий стон.       Резко задрав нижнюю часть тела, охнув и чуть не сломав шею, я бессильно рухнула на вымокшую в моём поте, а, может, ещё в чём-то, простыню.       Меня не волновало, что я не удержала свой голос, что Светы рядом не было и не может быть ни при каких обстоятельствах, что рано утром придётся незаметно скрыть всё, что указывало на то, чем я здесь занималась. Я испытала если не счастье, то некое его подобие — точно. С мыслями о сестре и том, как бы выглядела сцена из прошлого в настоящем, я быстро провалилась в сон.