Качели

      Посиделки в ресторане китайской кухни, в какой-то степени даже праздничные, прошли не так и плохо. С другой стороны, выдернутая из своей уютной квартиры, многого я не ждала. Платить почти за всё пришлось мне, потому что только у меня были с собой деньги, которых хватит не только на проезд и стакан сока. Но меня это особенно не огорчило.       Богдан в основном слушал остальных и ходил курить, Артём говорил почти всё время, о самых разных вещах, Света, сидевшая напротив меня, дойдя до кондиции стала дразниться, дёргать меня за ноги, за руки, пару раз и за щёку, несколько раз подряд просила меня проводить её до туалета, так как постоянно забывала туда дорогу. И каждый раз в голову лезли не самые приличные мысли, но отмахнуться от них, так и не позволив воплотиться в реальности, труда не составляло. Трудно было забыть о них. Так я весь вечер и просидела, чувствуя себя монахом, которого бьют бамбуком по животу, а тот сохраняет полное спокойствие.       Надеюсь, когда Света будет в будущем в таком состоянии — я буду рядом. Мало ли что может случиться.       Распив подаренный мне ликёр, пробеседовав до темноты, мы разошлись. Навеселе я даже заказала всем такси за свой счёт, за что заслужила быть зажатой в кольцо из обнимашек.       А на следующий день, до конца не избавившись от характерного запаха, напоминавшего какую-то лечебную микстуру, я приехала на учёбу. День прошёл вполне стандартно, неинтересно, незапоминающееся. Как это обычно и бывает, но почему-то только сейчас меня это начало волновать, раздражать.       Видимо, привыкла на каникулах хуи пинать перед компуктером. Молодёжь пошла!       Помимо Светы, моими постоянными собеседниками и спутниками стали Артём и Богдан.       За какие-то две недели мы стали настоящими приятелями, недалеко было и до того, чтобы назвать их друзьями. Думая об этом в одиночестве, я сама удивлялась. Жгучая, угнетающая озлобленность, а с ней и ревность куда-то пропали. Почти.       Иногда случалась какая-нибудь мелочь, встряхивающая меня целиком и выталкивающая из равновесия. То Артём слишком активно отвлекал на себя внимание сестры, то Никита, внезапно начавший почти каждый день приходить в техникум, взял в привычку общаться с ней. Когда, перед парой Физкультуры, он схватил её, смеющуюся, на руки и потащил в мужскую раздевалку… Я думала, что свихнусь, ворвусь туда и вырву ему руки, либо, так и не сумев сделать этого, рухну на пол без сил прямо посреди коридора.       Тут же меня, практически безразличную к личности собственного соседа по парте, начали одолевать приступы едва выносимой ненависти.       Именно сейчас тебе надо было начать каждый, Господи, день приходить, постоянно искать общения с ней, лапать её! Чего тебе не хватает, паскуда? Никому ты не интересен, шутки у тебя несмешные, все тебя просто из вежливости терпят!       В очередной день, когда наша обыденная компания стояла на обеде у супермаркета, появился Никита. Света собралась зайти внутрь, сказав, что ей очень хочется молочного шоколада, а он, указав на якобы видимые последствия любви к сладкому, шлёпнул её по ноге и засмеялся. После — присел, дабы поправить шнуровку на ботинках.       Я была в бешенстве, но понимала, что не могу просто на него наброситься. Поэтому сделала первое, что пришло в голову и показалось «допустимым» — плюнула ему на обувь, почти на руку.       — Свинья, — от ненависти меня всю перекосило, захотелось со всей силы ударить ногой ему по лицу.       Богдан подавился сигаретным дымом, а Артём, продолжая есть холодный бутерброд, выпучил глаза, ошалело улыбнувшись.       Никита явно был удивлён и, выпрямившись, спросил:       — Слышь, ты чего творишь?       — Людей не трогай, — я старалась сохранить, хоть в какой-то степени, трезвый рассудок и не ринулась бить его в физиономию.       — Тебя ебёт, кого я трогаю? — он заметно разгорячился и указал на поруганный ботинок. — Сейчас эту хуйню вылизывать будешь.       — Ребят, вы чего? — Артём всё же пережевал бутерброд и постарался не допустить развития назревшего конфликта.       Ему не повезло стать тем, что спровоцировало накопленную во мне злость вырваться наружу. Махнув в его сторону кулаком, я закричала:       — Ебало завали! Просто заткнись! Не лезь! — он заметно отшатнулся, а вечно спокойный Богдан если не испугался, то насторожился совершенно явно.       Если меня кто-то тронет — я убью каждого прямо здесь! Я умру, но повырываю вам конечности, выбью все зубы камнями, выдавлю глаза, пооткусываю уши, вопьюсь зубами в шею, упьюсь кровью до разрыва желудка…       Застав меня отвлечённой на визуализацию грядущих расправ, Никита дал мне пощёчину, но вернуться в прежнее положение не успел. Эта вспышка света и боли, как я посчитала, полностью сняла с меня ответственность за последствия. Рванув на своего врага, я вцепилась левой рукой в его волосы, правой — в рукав пальто, а основной удар нанесла лбом — прямо по переносице. Боль в голове и красноватые вспышки, порождаемые ударами, по-своему радовали, воодушевляли. Сделав два мощных удара и получив кулак в живот, выбивший из меня весь воздух, я отпустила Никиту и попятилась назад. Под его гневные выкрики я, чуть оклемавшись, полезла в карман и извлекла оттуда выкидной нож, который всегда ношу с собой. Демонстративно щёлкнув и выпустив лезвие, я посмотрела оппоненту в глаза и сказала:       — Ещё раз её тронешь — я тебя закопаю. Блядей своих трогай! — последняя часть фразы сама превратилась в крик.       Никита обратился к вставшим в стороне парням:       — Вы чё встали, вы держите её, она же ебанулась! — схватившись за краснеющее пятно между глаз, он поспешно удалился.       Я захотела посмотреть на стоявших позади Артёма и Богдана, но остановилась на полпути, заметив застывшую у двери магазина Свету. Я в момент осознала, что вообще сделала и что надо было просто сказать ему всё, что хотелось. Меня накрыло волной из бессилия и чувства того, что сейчас исчезнет всё, что есть в моей жизни хорошего.       Я рухнула и, задыхаясь, начала ронять слёзы на выложенную плиткой дорожку. Всхлипы скоро перешли в рёв. Артём и Света кинулись ко мне, пытаясь поднять обессилившее от напавшего горя тело, уволочь в сторону, поставить на ноги, успокоить словами, которые терялись в моей голове, переполненной сожалением о сделанном.       Не знаю, что именно произошло дальше. Я постоянно, с надрывом плакала, сидя на земле, обнимая то Свету, то Артёма, пытавшихся как-то со мной разобраться. Когда я более-менее пришла в себя, мы были довольно далеко, на какой-то скамье во дворе «хрущёвки».       Идти до сюда пешком минут пятнадцать. Сколько же времени прошло?       — Мы где? — я подняла голову и увидела Свету, парней рядом не было.       Она, услышав от меня связную речь, тут же села поближе, обвила рукой мою шею, а другой — поправила мою шапку.       — Мы тебя с мальчиками сюда притащили, подальше от людей.       Сообразили, людей надо беречь.       — Правильно. — говорить было несколько неудобно, голос заметно охрип, глаза болели, в горле стоял ком.       Света легко подхватила своими холодными пальцами, освобождёнными от перчаток, мой подбородок и повернула моё лицо к своему.       — Зачем ты подралась с Никитой?       Я зажмурилась, дабы собрать мысли в кучу и не отвлекаться на её лицо, и натужно, почти снова плача, сказала:       — Чтобы руки не распускал. Чтобы не лапал тебя, не задирал. Я вижу, как он к тебе пристаёт, как на руки тебя хватает, щекочет, — я выпрямилась, сбросив её руку со своего лица и, уже гораздо громче и чётче, продолжила. — Я это когда вижу — у меня кровь вскипает. Ему если в морду не дать — он же не поймёт, как себя среди людей вести. Потому что он выродок, свинья!       Слёз я всё-таки не сдержала. Руки напряглись и приготовились наносить яростные удары, голова вскипала.       — Я хотела, чтобы он ударил меня ещё, чтобы я могла его там прирезать. Чтобы он кровью истёк за свою наглость!       Если тебя кто ещё коснётся — я поступлю так же!       Света не прерывала меня и уже не успокаивала, а просто слушала.       — Я его ненавижу! Ненавижу! Если он ко мне или к тебе подойдёт — я его голыми руками переломаю!       Я не хочу, чтобы он тебя трогал!       Никому нельзя тебя трогать!       — Никому нельзя тебя трогать! — последнюю фразу я выкрикнула, исчерпав остаток сил.       Зеленоватые глаза смотрели на меня, а их обладательница — молчала. После нескольких секунд таких гляделок я упала и прижалась к ней, носом уткнувшись в мягкое бедро, обхватив руками её талию.       Света ничего не сказала, только положив руки мне на лопатки, отвечая на мои истерические объятия. Через минуту или две она всё же спросила:       — Почему никому-то? Как мне семью заводить, например? Я же не маленькая, разберусь. Почему ты так переживаешь-то?       — Не знаю… — солгала я в ответ.       Знаю я, сказала бы — боюсь, до ужаса. Даже самой себе сказать этого не могу, вот так сильно боюсь.       — Может тебе просто лечиться надо? — я почувствовала, как её тело немного затряслось от слабого смешка. И тоже легко улыбнулась сквозь подмёрзшие на лице слёзы.       — Может и надо.       Домой мы ехали вместе, сидя в автобусе. Я солгала в очередной раз, сказав, что мне с ней по пути и нужно кое-куда зайти перед возвращением домой. Ради того, чтобы посидеть с ней рядом подольше, полежать у неё на плече, подержать своей рукой её руку. Даже косые взгляды некоторых пассажиров, проходящих мимо нас или стоящих неподалёку, меня совсем не волновали. А в обычной жизни я бы уже сгорела от стыда и неловкости.       Что она думает обо всём этом? Что она думает обо мне? Как бы она отреагировала, скажи я ей правду насчёт своего к ней отношения? Я хочу узнать, но боюсь проверять.       Она испугается, отдалится — это в лучшем случае. В худшем — ещё и родителям расскажет. Меня тогда точно на улицу выбросят. Хотя, какое мне дело.       После такого — хоть в окно выходи.       Может и выйду.