Качели

      На следующий день я смогла прийти в техникум лишь через огромные усилия. Никита за весь день так и не появился, Артём и Богдан со мной общались, но продолжали как-то странно коситься. И только Света, когда мы хотя бы на момент оставались наедине, тихо говорила мне:       — Алиса, ты молодец, что пришла.       От каждой такой похвалы я чуть не растекалась, как брошенная в костёр свечка.       В подобном настроении прошли ещё несколько дней. Так и не встретив Никиту и всё это время общаясь прежде всего со Светой, я воспрянула духом и заметно повеселела после той истории у супермаркета. Артём и Богдан, похоже, тоже успели позабыть о случившемся.       В конце очередного учебного дня было решено пригласить сестру в кафе — туда, где она отмечала окончание первого семестра с парнями, забыв сказать об этом мне. Я собиралась компенсировать этот её промах, устроив посиделки только для нас двоих.       Мы, вдвоём, будем сидеть друг на против друга и разговаривать до вечера! Или бок о бок. Столько всего хочется обсудить…       — Прости, Алис, я занята сегодня. Мне надо готовиться к конференции.       Я уже много раз слышала в последнее время про эту «конференцию», в чём её суть — не совсем уловила. Знала только, что будут гости из других учебных заведений, все будут друг перед другом что-то зачитывать и, по какой-то причине, это всё очень-очень важно.       Света не разделяла моего отношения к разным мероприятиям и активности, вызвавшись добровольцем от нашей группы.       А я свои школьные грамоты сожгла. Вместе с тетрадями. Ох, мама тогда разозлилась! Но того стоило. Красиво и визуально, и по смыслу. Гори, гори ясно!       Распрощавшись с сестрой в расстроенных чувствах, я решила не ехать сразу домой, как сделала бы в любой другой день, а перехватила замеченного у выхода из нашего корпуса Артёма.       Может, хоть с тобой социализируюсь. Хотя бы буду знать, что рядом со Светкой тебя нет.       — Ля, извини, но тебе не повезло. Мне готовиться надо, — он показал мне кучку листов с огромным количеством печатного текста. — Видала, какая напасть?       Если бы сердце у людей в обычном состоянии располагалось где-то в горле, то я своим в этот момент чуть не подавилась, пока оно падало в пятки.       — А-а… Это что? — во мне ещё теплилась какая-то жалкая и ничем не подкреплённая надежда.       — Я по этому выступать буду, типа как лекция. В конце недели. Тебе Света не говорила?       Мне хотелось просто развернуться и уйти домой, но я продолжила диалог:       — Говорила… Я не знала, что ты тоже будешь.       — Ну, как видишь, буду.       Я стала пялиться в пустоту, сгорбив спину, сил поддерживать которую не осталось, а Артём стоял и ждал, пока я соизволю что-нибудь сказать.       Не дождался.       — Ладно, я пойду, мне уже в четыре надо в первом точно быть. Пока!       Я ему ничего не ответила, направившись к расписанию. Посмотрев и ничего не запомнив, я обдумала произошедшее.       Уже даже не злюсь и не бешенствую, мне просто… Никак. Ну, это лучше, чем людей калечить.       Вновь меня окутала сине-зелёная пелена, вновь всё тело будто обработали анестетиками, а душу вырвали. Снова из головы вымело всё, кроме Светы и ужасного сожаления о том, что рядом с ней сейчас провожу время не я, а кто-то там ещё.       Весь остаток дня я провела в ментальном тумане. Было грустно и при этом пусто. Не хотелось ничего, я снова стала наблюдать за своим телом со стороны, чувствовать всё, и эмоции, и материальный мир, будто опосредованно. Это ощущение и осознание его чрезвычайно давило и в какой-то мере пугало.       С каждым таким упадком я теряю связь сама с собой, меня словно вот-вот заменят кем-то другим, поменяют телу хозяина. И это мерзкое ощущение усиливается.       Это чувство было всё же знакомо мне. Достав из куртки ножик, я стала бороться со своей напастью единственным известным мне и хоть как-то проверенным способом.       Уткнув край лезвия в запястье, разглядев уже не самые новые шрамы, я прижала его и резко потянула на себя. Из образовавшегося продольного пореза тут же полилась тёмно-алая кровь. По руке растеклась ноющая и щиплющая боль, в голове поселились нотки нарастающего возбуждения.       — А-а-а… — возникшее чувство напомнило мне облегчение, я повторила действие. Потом ещё. И ещё.       Так я и сидела, с глупой улыбкой на лице, чувствуя себя победительницей нахлынувшей пустоты.       Это не первая наша встреча.       Первый учебный день с этой группой выдался для меня тяжким. На тот момент со мной давно не происходило столько всего за одни сутки. Не окружало столько незнакомых людей, не приходилось чувствовать себя не в своей тарелке несколько часов подряд.       Вернувшись домой и выйдя из душа, я тогда встала посреди квартиры и внимательно осмотрелась — что-то было не так. Ухватившись за это призрачное ощущение, я всё же отбросила его, но до самой ночи вновь и вновь обращала на него внимание. А в один из первых сентябрьских дней, зайдя в квартиру, не выдержала и стала бить себя ладонями по лицу, окатывать холодной водой, щипать, кусать, царапать, резать. Помогло лишь последнее, чувство отступило.       Но каждый раз оно возвращается, ещё сильнее.       Всё, чего я хочу, так это чтобы мне никто не мешал. Всю жизнь я только и хотела, чтобы меня оставили в покое!       С изрезанной рукой я отправилась в ванную, промыла и перевязала свежие раны, вернулась и избавилась от лужицы крови под стулом, отправилась спать.       По обыкновению последних месяцев, перед сном я думала об одном и том же. Не надоедало.

      ***

      Неделя подошла к концу. От того, чтобы забить на всё и не подниматься из постели меня удерживала лишь перспектива сидеть на месте и украдкой поглядывать на Свету, которая стала пропадать куда-то посреди учебного дня. Вместе с Артёмом.       Репетируют своё выступление, видимо.       Высиживать в ожидании их возвращения стало практически невыносимо, я начала исчёркивать тетрадные листы всякой чушью, карябать на парте случайные фразы, лозунги и цитаты, посреди конспектов вписывать то, что происходит у меня в голове. И только возвращавшаяся на третью или четвёртую пару Света даровала мне, сама того не ведая, успокоение.       Но в один день она не появилась вовсе, как и Артём. После первой же пары, устроив пробежку до магазина, я купила мятной жвачки и бутылку самого дешёвого вина.       Всё же не опустилась настолько, чтобы пить вино из коробок. Это утешает.       Расковыряв пробку ножом, я принялась жадно пить, сразу влив в себя чуть ли не половину содержимого. На очереди была пара Литературы, вообще весь год нас ожидали предметы из программы десятого-одиннадцатого классов, что иногда огорчало. Всё же я сюда пришла не совсем за тем, чтобы просто продолжить учиться в школе. Но на следующем курсе таких предметов уже не останется.       Домашнее задание, которое пусть задавали далеко не по всем предметам и довольно нерегулярно, я всё равно почти не делала, надеясь на собственные способности к импровизации и удачу. Удача сегодня меня покинула, потому что преподаватель, ходя вдоль доски туда-сюда и осматривая присутствующих, напомнила о задании — декларации стихотворения на выбор. Выбор наш должен был пасть на одного из поэтов Серебряного века.       Никогда поэзия во мне не вызывала чего-нибудь, кроме безразличия. За редчайшими исключениями. Закинув в рот всю пачку жвачки разом и принявшись активно перемалывать её зубами, дабы перебить запах вина, я стала метаться по собственной голове и искать выход из своего положения.       Первые несколько рассказчиков меня немного успокоили — я уж точно смогу выступить не хуже. Оставалось только найти в памяти нужное произведение.       Время шло, взор преподавателя оказывался всё ближе к строке с фамилией Смородина в журнале. А я так и не сообразила, что буду рассказывать. На нервах глотнув украдкой ещё пару порций вина, я окончательно отдала ему своё тело и, распластавшись по парте, стала наслаждаться её прохладой, соприкасавшейся с моим чуть покрасневшим лицом.       Теперь остаётся надеяться только на свою каменную физиономию. Иначе — точно спалюсь.       Повернув голову к стене и потренировавшись в деле сохранения спокойного, но не слишком, выражения лица, я услышала страшное слово, щемящим эхом отозвавшееся в сердце:       — Смородина.       Сука…       Встав и медленным, выверенным шагом проследовав к доске, стараясь не задеть ничего и удержаться вертикально, я заняла позицию рассказчика и стала смотреть на преподавателя, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, что подошло бы для рассказа.       — Ну, начинай. Что рассказывать будешь?       Знать бы! Ох, почему именно сегодня, обязательно тогда, когда я уже накидалась? Блока не помню, Гумилёва не знаю, Есенина…       — Чего молчишь-то? Не готова? — звонкий голос выдернул меня из раздумий, дав понять, что время вышло.       — Маяковский!       Владимир Владимирович! На тебя вся надежда! И на тебя, Маяковский, тоже!       —Что «Маяковский»?       Что-нибудь…       — Левый… То есть, «Наш марш»!       — Ну, послушаем, — преподаватель, закинув ногу на ногу, облокотилась на свой стол, уперев кулачок в подбородок и слегка ухмыльнувшись.       Да она, походу, всё уже поняла, я даже название нормально сказать не могу…       Так и быть, придётся актёрствовать.       Меня обычно раздражали люди, постоянно тыкающие в кнопки пожарной тревоги посреди занятий, но теперь я разве что не молилась им, прося прервать эту пытку. Собравшись с мыслями, я почти закричала:       — Бейте в площади, — слишком увлёкшись с первых же слов, я зарядила локтем в висящую позади доску, одновременно вдарив ботинком по полу, — бунтов топот!       Чуть отшатнувшись и заметив на себе искренне заинтересованные взгляды одногруппников, я продолжила:       — Выше, гордых голов гряда! — моя голова сама приподнялась, спина выпрямилась, а ладонь собралась в кулак и ударила по груди. — Мы разливом второго потопа перемоем миров города!       Сбавив громкость и уподобившись приглушённому паровозу, я чуть сгорбилась и почти прошептала:       — Дней бык пег, медленна лет арба. Наш бог бег, сердце — наш барабан.       Изобразив рукой полукруг и протянув её к аудитории, изображая вопрошающего, я произнесла:       — Есть ли наших золот небесней? Нас ли жалит пули оса?       Я вновь чуть наклонилась, выдвинув вперёд согнутую руку.       — Наше оружие — наши песни. Наше золото — звенящие голоса!       Я стала слишком увлекаться и почти в самом конце, произнеся «пой!», заголосила и действительно пропела «а-а-а», тут же передёрнувшись и умолкнув, вызвав всеобщий смех.       Завершила же рассказ тем, что обеими руками схватилась за свою плоскую грудь и громогласно заявила:       — Грудь наша — медь литавр!       Кто-то продолжил хохотать, кто-то, как я только заметила, снимал происходящее на телефон, а преподаватель даже похлопала. Я, напустив на лицо нейтральное выражение и слушая долбящее сердце, ждала её вердикта.       — Подойди-ка.       Только не это, только не это, только не это…       Не найдя отговорок, я выполнила её указание. Она посмотрела на меня, а затем вытянула вперёд шею, заставив меня сделать шаг назад.       — Ну-ка, дыхни, — теперь бежать мне было уже некуда.       Всё, приехали.       Спасли меня только прошлые заслуги. Заведующая отделением высказывала своё крайнее неудовольствие, как и Людмила Игоревна, наш куратор. Я, кивая и периодически уверяя, что это всё от тяжёлых личных переживаний и такого точно больше не повторится, стояла и выслушивала их тирады. Получив взыскание и предупреждение о том, что повторись такое — меня точно отчислят, я отправилась сразу домой, не попросив ни у кого разрешения. Бутылку с недопитым вином у меня забрали.       Её-то за что, суки!              Простояв под горячим душем с целый час, я завалилась на диван. Сладкое вино всё ещё давало о себе знать, голова трещала. Солнце заходило, окрасив видимую через просвет между подоконником и шторой полоску неба в рыжие тона. Но я чувствовала заметное облегчение — хотя бы на день отвлеклась от навязчивых мыслей о сестре и том, что может или могло бы угрожать её неприкосновенности.       Так и пролежав лицом к потолку до темноты, думая о произошедшем в техникуме, я дождалась сообщения от Светы — пересланного от кого-то из группы видео, в котором я рассказываю Маяковского.       За ним последовал истерично смеющийся стикер-апельсин.       Я же, задав несколько общих вопросов о том, куда она сегодня пропала, получила звонок и довольно развёрнутый устный рассказ о прошедшей конференции. Всё-таки она проходила именно в этот день. Затем, обратив внимание на мой, не совсем типичный, голос и сопоставив это с ранее просмотренной записью моего перфоманса, Светлана стала допытывать меня, спрашивая, с чего это я вдруг решила пить, да ещё прямо на парах. Так мы пришли к очередному обсуждению разных вещей и событий.       Я была рада услышать её, но совершенно внезапно мне был задан вопрос, выбивший из состояния вялого похмелья:       — Тебе кто-нибудь когда-нибудь нравился?       Она даже не представляет, каким был бы честный и полный ответ на это.       Я вновь стала свидетелем того, как в моей голове разгорается борьба между страхом и желанием вывалить на неё всю правду, до последнего слова, заодно заставив себя перестать уклоняться от очевидного.       — Да, — на большее меня не хватило.       Но это хоть что-то!       — Тогда, думаю, ты сможешь представить, что я сейчас чувствую, — она тише произнесла фразу, тяжело вздохнув в микрофон по её завершению.       Меня прошибло. Она могла ничего и не объяснять — нетрудно было догадаться, в чём дело.       Где она пропадала постоянно в последние дни? А главное — с кем? Известно с кем! Будь проклят тот день, когда она спросила «у тебя голова не болит?», будь он проклят! Сидела бы дальше статуей и горя не знала! Почему? По-че-му-у-у?       Свободной от телефона рукой я накрыла глаза и почувствовала, как неприятный сухой жар растекается по лицу, шее, груди, закручиваясь и превращаясь в давление где-то в желудке. Этакая раскалённая чёрная дыра, засасывающая и испепеляющая осколки моей души.       Света долго рассказывала о том, как почувствовала себя, впервые в жизни, как разговаривала со своим спутником, имени которого будто намеренно не называла, но я всё равно знала, о ком идёт речь. Она спрашивала меня, что ей делать, как быть, и не дожидаясь ответа — тут же продолжала говорить о своих переживаниях. О том, как она лежала на скамье, а «он» принялся легко поглаживать её по бедру, как «его» рука медленно, от коленки, заключённой в тёплые колготки, плыла вверх, залезала под тяжёлую юбку, а она, мягко шлёпая чужую кисть, грозила пальчиком и хитро скалилась. Как вместе они смеялись, обнимались на прощание.       Артём, куда же ты лезешь, ублю-ю-юдок…       — Это любовь, — констатировала я, скорее подводя черту под собственными чувствами, переворошившими всю мою голову за жалкие пару месяцев.       В ответ на моё утверждение Света захихикала, спросив, как подобные чувства впервые пережила я.       — Если честно, именно поэтому я сегодня и пила, — я продолжала говорить туманными намёками, которые никто, кроме меня, не понял бы никогда. И ужасно хотела, чтобы она сама обо всём догадалась.       Но шансы на это были не просто исчезающими, а нулевыми.       — Хм-м, интрига! — её настроение резко контрастировало с моим даже через телефон.       Она стала пытаться угадать, на кого же пал выбор моего сердца и что такого произошло.       — Этот человек тебя обидел? — в её голос пробрались серьёзные, даже стальные нотки.       Так и вижу, как она приподнялась, напряглась всем телом и нахмурилась, сжав свободную руку в кулак.       — В том-то и дело. Не обидел. Просто… — я подыскивала слова, которыми смогла бы объясниться и не раскрыть себя, — всё сложно.       — А ты ему-то рассказывала? — Света задала вполне разумный вопрос.       — Ей.       Повисло недолгое, но оттого не менее неловкое молчание.       — О-о-о…       — Не рассказывала, — я постаралась делать вид, что ничего такого не произнесла.       Она продолжала молчать, а затем осторожно, неуверенно спросила:       — А-а-а… Почему?       — Я. Смертельно. Боюсь, — честно призналась я.