Качели

      Тот разговор о любовных переживаниях друг друга так толком и не получил развития. Не проломив мою напускную холодность, Света со мной распрощалась, а я, так и не поднявшись с дивана — уснула.       Уже со следующего дня можно было заметить изменения в её поведении. Она вся сияла, много смеялась, всё время ворковала с девушками и Артёмом, сидящим позади неё. А я стала, в который раз, чувствовать себя выброшенной.       С возрастом мне всё больше казалось, что я прекрасно смогу прожить свои годы сама, в одиночестве, и не буду знать горя. Вытерплю, что угодно, сделаю и устрою всё сама, когда мне это будет нужно, позабочусь о любой, своей и только своей, прихоти и потребности.       Но за жалкие недели вся эта уверенность в собственной независимости и невозмутимости посыпалась. Наверное, в первый раз я совсем не знаю, что мне делать, как себя вести. Думала, что я подобна утёсу, отражающему, одну за другой, жестокие штормовые волны. Такой и казалась всем вокруг. А выяснилось, что я — жалкая трусиха, истеричка, которая неспособна разобраться в собственной голове и в один день то парит над облаками, то судорожно зарывается в собственную могилу, роняя слёзы.       Пить я стала чаще, почти через день опустошая бутылку-другую винища. Иногда, идя против чувства самосохранения и здравого смысла, я присасывалась к горлу прямо во время занятий, а затем — падала на парту и дремала, просто чтобы поскорее вернуться домой, туда, где я хотя бы глазами не буду видеть ни Светы, ни её белобрысого дружка.       При этом, умом понимая, что вины его в сложившейся ситуации, по сути, нет, я продолжала общение. Не по своей инициативе, конечно.       Не знаю, как он ко мне относится, но я к нему чувствую только сдавленную агрессию, не переходящую в действие лишь из-за моей чрезвычайной разбитости.       От Светланы я постаралась потихоньку отдалиться, но получалось откровенно плохо. Стоило её глазам только посмотреть в моём направлении, то она, если поблизости не оказывалось Артёма, тут же неслась ко мне и делилась всем, что касалось её новых переживаний. Горящие глаза, румяное лицо и радостный, возбуждённый голос вызывали во мне огромную досаду, хоть я старалась скрыть любые проявления своего неудовольствия.       В конце концов, это её право, её выбор. В случившемся со мной виновна только я и не стоит вовлекать в это других — как-нибудь преодолею это сама, со временем. Если нет… Поживём — увидим.       В очередной учебный день преподаватель Русского и Литературы упомянула о каком-то конкурсе сочинений, проводимом на уровне всей страны. По её словам, авторы лучших сочинений областей и округов в итоге должны были прилететь в Санкт-Петербург за счёт своих заведений, чтобы лично ознакомиться с результатами и, если повезёт, получить награды.       Я бы пропустила это мимо ушей, если бы не Света, выяснившая, что сочинение можно писать и в парах. Что удивило, Артём писать его отказался. Что удивило ещё больше и обрадовало — вторым человеком в её списке оказалась я.       Конечно же, я согласилась. Мы условились со следующего дня, после пар, вместе идти в ближайшее кафе и заниматься написанием. Только мы, никаких попутчиков, никаких Артёмов, никого.       Моё колеблющееся, от депрессии к мании, настроение вновь устремилось вверх по экспоненте.       Отпрянув от бутылки и переживая очередной подъём духа, в техникум я стала ездить с нетерпением, погружаясь в лекции и работы, желая поскорее пережить пары и, взявшись за тонкую руку Светы, пойти с ней по вытоптанной в снегу тропинке, просидеть рядом весь оставшийся день, вдыхать воздух, которым дышит она, пить газировку через одну соломинку, делать пометки в нашей особой, общей тетради, одной и той же ручкой. Как бы невзначай я старалась почаще задевать её ногу своей ногой, касаться её длинных пальцев, её тёплой, гладкой ладони. Иногда, особенно смелея, падала ей на плечо, задевая носом чуть пушистые волосы, переполняя лёгкие её ароматом.       Каждый день, затемно возвращаясь домой и раздеваясь, чтобы залезть под душ, я снова и снова обнаруживала на эластичных чёрных трусах блестящие полузасохшие пятна. В присутствии сестры появлялась дрожь в ногах, подёргивание в обычно монотонном голосе, ныла грудь, часто приоткрывался рот — мне просто не хватало воздуха рядом с ней.       Но всё хорошее когда-нибудь кончается. Прошли и те пять дней, за которые мы написали своё сочинение. В последнюю нашу подобную встречу я старалась идти нетипично медленно, найти какой-нибудь окольный путь, завести Свету в какую-нибудь глушь только чтобы как можно дольше вместе выбираться из неё.       Уже в темноте, когда мы шли бок о бок к остановке рядом с нашим учебным заведением, я внезапно остановилась, легонько обвила её шею руками и мягко поцеловала в щёку. Она только рассмеялась, а чуть позже, пока я старалась до мельчайших деталей запомнить, выжечь ощущение её мягкой подмёрзшей щеки на своих губах, она позвала меня:       — Алис!       — А? — рефлекторно повернувшись к ней лицом я увидела, как её голова несётся навстречу моей.       В уголок рта пришёлся короткий поцелуй. Видимо, она немного промахнулась.       — Ой! Аха-ха-ха! — осознав эту небольшую ошибку, она залилась хохотом.       Я стояла, выпучив на неё глаза, уронив челюсть и не могла ни сказать что-то, ни хотя бы дёрнуться.       — Прости! — сквозь непрекращающийся смех извинилась она.       — Да ладно… — я всё ещё не до конца верила в происходящее, но, начав осознавать, улыбнулась. — Бывает. Ничего страшного!       Подхватив Светину руку, я стала скакать, как десятилетняя девочка, из которой струится энергия. Она, всё ещё не сдерживая смех, присоединилась. Так мы и допрыгали до самой остановки.       Солнце уже несколько часов как зашло, становилось действительно холодно, даже при почти полном отсутствии ветра. Мы прижались друг к другу, стоя посреди полумрака пустой остановки в ожидании спасительного транспорта. Утирая сопли и прыгая с ноги на ногу, вжимая головы в тело, мы всё-таки сели в почти незаполненный автобус, время приближалось к одиннадцати.       Сидели вдалеке, почти в самом конце салона, приставив ноги к работающей под сиденьями печке, вжимаясь друг в друга, переплетя свободные от перчаток пальцы. Света сняла шапку, а я последовала её примеру — наши наэлектризованные волосы переплелись. Её волос было заметно больше.       Так мы и просидели, молча, с глупыми улыбками на лицах.       

***

      Проснувшись утром и сев на краю дивана, я довольно долго не могла решить: ехать на занятия или остаться дома? Наши ежедневные встречи со Светой окончились, да и была суббота. Почему бы и не устроить себе дополнительный выходной?       Пережив обострение внутренней борьбы, я всё-таки умылась, оделась и зашагала на автобус. Случилась оттепель, заснеженные дороги и тротуары за несколько часов превращались в грязное, местами скользкое, месиво льда, закопчённого снега и бурой воды. Я ехала, смотрела в окно на всё это безобразие и гадала — верное ли решение было принято?       Как оказалось — да.       Сестра была рада меня видеть, даже не забыла обо мне сразу же, подсев на соседнее место, свободное в этот день. А после второй пары нас отпустили, на два часа раньше положенного.       Будто бы и жизнь стала налаживаться!       Расставаться не хотелось, собственно, расставаться и не пришлось. В этот нагрянувший маленький праздник Света предложила погулять. Но одной мной не обошлось — Артёма с Богданом тоже позвала.       Естественно.       Меня это немного огорчило, но я была благодарна и простой возможности побыть с сестрёнкой подольше. Пусть она бы и не оценила подлинной причины моей привязанности.       Конечно, есть шансы, что она воспримет это спокойно или даже обрадуется. Но я слишком, слишком боюсь потерять и то, что у меня уже есть. Может быть, когда-то я и обрету смелость, но не сегодня. К тому же всё выглядит так, что скоро у неё может появиться молодой человек, а не просто друг. Мне места не будет.       Я должна быть рада, но я не рада — меня будто накормили стеклом.       Наша шайка, заняв всю ширину дороги, шагала к ближайшему парку. По пути я предложила купить чего-нибудь выпить, что было воспринято с энтузиазмом. Взяв две бутылки сухого красного, чтобы не болела голова, и пачку картонных стаканчиков, чтобы внести в грядущее варварство немного цивилизации, мы продолжили шествие в сторону прибрежного рукотворного леса, обустроенного будто для нас. К тому же, было ещё рановато для большинства нормальных людей околачиваться в таком месте. Это давало некий простор и можно было не бояться наткнуться на какой-нибудь патруль или слишком неравнодушных граждан.       Было похожее со мной один раз. Еле убедила господина полицейского, что мне есть шестнадцать и ходить по улице после десяти вечера я вполне имею право. Хорошо, что меня не обыскали, а то обосновать наличие в моём рюкзаке бутылки с шампанским было бы затруднительно.       Не дотерпев, я откупорила одну из бутылок и разлила каждому желающему в стакан, иначе говоря — всем. Но сама, как покупатель и держатель всего наличного алкоголя — закономерно выпила больше всех к моменту, когда мы вошли в парк, все навеселе.       — А я ему говорю… — Богдан сделал затяжку, выдохнул и продолжил, — сперва — отсоси, потом — проси!       Вся троица слушателей дружно залилась хохотом.       — Надо было музыку взять! — Артём, держа в руке пустой стаканчик, выразил небольшую досаду.       — Фу-у-у! — я ответила на его высказанные вслух мысли. — Ты что, из «этих»?       Я не вкладывала в свои выкрики какого-то серьёзного смысла, что всем было очевидно.       — Не-а. А ты-ы?       Меня, в свою очередь, его столь же несерьёзные слова заставили задуматься.       — Это как посмотреть.       — М-м-м! — Артём явно заинтересовался моим ответом.       Я решила уклониться от обсуждений подобного характера, ещё и в присутствии Светы, поэтому перевела тему на музыку.       — Колонки — это для дач, глухих лесов и школьников у подъездов, которых только палками пиздить, — в памяти сразу всплыло то, как какие-то не шибко сознательные ребята одной летней ночью решили послушать музыку под моими окнами. Прямо перед одним из итоговых экзаменов, в девятом классе. Тогда я единственный раз в жизни вызвала полицию, даже с ненулевым результатом. — Если тебе и вправду так не хватает музыки — спой.       Он заметно и чуть театрально удивился, начав отнекиваться.       — Я песен не знаю!       — Пиздит он, — стоявший рядом Богдан принялся его изобличать.       — Во! — Артём дёрнул один из зубов большим пальцем, показывая всю честность своих заявлений. — Если пизжу — обоссыте!       — Обоссым, — Богдан всё ещё выражал заметный скепсис, либо действительно что-то знал.       — Зато Алиска знает! — Света, облокотившаяся на гранитный заборчик чуть в стороне от нас, подняла стакан над головой и посмотрела на меня. Остальные тоже стали вопрошающе глазеть.       — Это стихи были, а не песни.       — Зато как рассказанные… — Богдан дал оценку моим ораторским способностям, что не столь давно разошлись почти по всем группам и беседам нашего техникума в видеоформате.       — Всё равно — это другое.       — Там и от песен было… — он продолжал припоминать, как свидетель, моё выступление.       — Я даже петь не умею!       Но мои доводы восприняты не были. Артём резко, полагаясь на фактор внезапности, вырвал удерживаемый мною в руках рюкзак с вином и начал ставить условия:       — Посмотри вокруг, — головой он по очереди указал на стоявших по оба плеча Богдана с сигаретой и Свету, с тем же стаканом и немного нелепым выражением лица, напоминавшим таковое у жабы или лягушки. — Неужели ты откажешь этим добрым людям в зрелищах? Ты настолько груба?       — А если и откажу?       — Тогда я очень, очень сильно разозлюсь… — он призадумался, видимо, придумывая мне наказание для такого случая. — И больше тебе не налью!       Я подхватила его паясничающее настроение и, упав на колени, слабо стукнулась лбом в плитку, протянув к нему руки.       — Н-е-е-е-е-е-е-т!       Изобразив рыдания, я подняла туловище и сцепила ладони в мольбе:       — Я всё сделаю! Только налейте, господин!       — То-то же! Встань.       Пока я поднималась и отряхивалась от пыли и подтаявшей грязи, в голове послышались осколки незамутнённого вином и общей атмосферой веселья рассудка.       Чем я вообще занимаюсь? Перед этим ползаю… Стыдоба.       Их тут же заглушило остальное сознание.       Да какая разница, весело!       Встав на дорожку и выпрямившись, я стала думать, какую бы песню исполнить и как. На голос надеяться не стоит, тренировать мне его не приходилось никогда, я даже его почти не слышала на записях, посему, вспомнив историю с Маяковским, решила положиться на жалкие, но всё же присутствующие ростки актёрского таланта. У меня было одно преимущество перед тогдашней собой — расслабленная обстановка и наличие времени на подумать.       Это не поймут, это не подойдёт, за это сесть можно…       — Ты время тя… Тянешь что ли? — мой «конвоир» уже порядком наглотался, что было заметно не только по его лицу и взгляду, но и речи.       — Я готова. Можете ничего не понять.       Я задрала правую ногу и всем своим видом продемонстрировала, что сейчас замарширую. Остальные собрались рядом и приготовились за мной следовать.       Нога мощно ударила в покрытие дорожки, затем вторая и вот, я уже вышла на нужный темп, чувствуя, как разгоняет кровь сердце. Впереди было три-четыре сотни метров почти прямого пути.       После первых шагов я заголосила настолько ровно, чётко и правильно, насколько смогла:       — Auf, Ansbach-Dragoner! Auf, Ansbach-Bayreuth! — пропев первые слова, я решила, что сдерживаю себя и стала заметно громче. — Schnall um deinen Säbel und rüste dich zum Streit!       Вскоре Артём начал подражать мне и насвистывать мотив, присоединилась и Света. Богдан счёл, что заглушить такой стыд не в его силах и просто шёл рядом, слушая меня, иногда посмеиваясь.       Хоть снимать не стал — на том спасибо.       Мне это довольно быстро стало нравиться, синхронный марш трёх человек в зимней обуви по твёрдой поверхности под пение и свист, подражавший флейте, заставил меня представить себе живую картинку из прошлого.       Не хватает чёрных мундиров, парика и треуголки. Мне нужна винтовка со штыком или сабля, чтобы второй рукой я могла нести знамя с чёрным орлом! Знамя, которое не жаль омыть собственной кровью, за которое не жаль отдать самое дорогое — жизнь!       Иначе говоря — меня понесло.       Закончив петь, но не сбавив шага, я громогласно обратилась к воображаемым шеренгам позади:       — Солдаты! Враг впереди! Идите и умирайте!       Артём ответил на моё воззвание и, подхватив нас с сестрой под руки, побежал вперёд под крик «ура».       Найдя незапачканный и нерастаявший сугроб, мы вместе рухнули в него. Кто-то хохотал, кто-то сразу поднялся, а я утонула лицом в морозной подушке, сосредоточившись на том, как каждая снежинка, тая, каплей стекает по моей коже.       Меня силой перевернули и подняли за предплечья. Я всё-таки вспомнила, ради чего всё это представление затевалось.       — Рюкзак верни, товарищ, — сказала я с закрытыми глазами и приподнятой головой. — С моими бутылками внутри-э! — из горла вырвался пузырь воздуха, в желудке бурлил вспенившийся напиток.       Артём, проворчав «на», сунул мне отобранный предмет. Я тут же открыла его и, проинспектировав запасы, обратила общее внимание на назревшую проблему:       — Матерь божья! Почти ни-чи-во не осталось!       Вмешался Богдан.       — Да нам, кажется, уже достаточно.       Я приняла самое надменно-высокомерное выражение лица и подобающую позу, схватив за горлышко бутылку с остатками выпивки.       — Я — взрослая, разумная, состоявшаяся женщина и сама решу, когда мне достаточно, — с концом реплики рука сама взмыла к лицу, рот нашёл отверстие и вожделенная жидкость резко хлынула в мою глотку, заставив сдерживать рефлекторный кашель.       Проглотив всё до конца, я с гордостью заявила:       — А теперь, когда дело сдела… Сделано на совесть — пора и откушать!       Мы отправились на поиски какого-нибудь магазина, будки с шаурмой — чего-нибудь с едой. Отыскав рядом с границей парка представительный магазин, закупившись закуской и напитками, мы устроились неподалёку, на заросшей поляне, выделяющейся на фоне остального окружения торчащей бетонной «крышей» колодца неизвестного назначения. Парни уселись на плиту, а мы, девушки, встали рядом. Артём сел на корты, а Богдан — прямо на бетон, особенно не беспокоясь о чистоте или коварном холоде.       Качало меня заметно. Все, воспользовавшись моим приступом щедрости, не стали стеснять себя в пище, я же обошлась шоколадным батончиком и маленькой банкой газировки. Выглядело это немного странно, потому что выпила я больше всех, ещё и за всех заплатила, но кроме меня никто не знал, что за этим видимым богатством скрывалась острая нужда считать каждую копейку, дабы спокойно дожить до конца месяца.       Света, жующая свой роскошный сэндвич, обратила внимание на мою гастрономическую скромность:       — Чего это ты… М-м. Чего так мало ешь, Алиса?       Я не хотела жаловаться, а потому попыталась отмахнуться.       — Да просто. Как-то не хочу.       — А ну-ка… — она встала передо мной, взяла в руку свой обед и поднесла к моему рту.       От такого предложения я отказаться не смогла.       — За маму… — Света, похоже, увлеклась процессом.       Подождав, пока я пережую и проглочу откушенное, она продолжила:       — За па-а-апу…       Богдан и Артём, уминавшие собственные закуски, внимательно наблюдали за развернувшейся сценой.       — За меня-я-я…       Дождавшись момента, когда мною будет проглочена очередная порция, Света чуть застопорилась, обернулась на ребят и, хитро посмотрев на меня, взяла остатки еды в зубы и пробормотала:       — Зфа Тфё-ё-ёму…       У меня, расслабленной и весёлой, в момент снесло крышу. Вырвав зубами куски хлеба и зажатую между ними начинку, я рывком подхватила сестру на руки и понеслась… Куда-то. Меня не волновало, куда, главное — подальше от чужих глаз. Она только ойкнула и, просмеявшись всю нашу дорогу за какие-то заросли, замолчала, внимательно наблюдая за тем, как я, чуть не давясь, поскорее доела остатки её многострадального сэндвича. Мы сидели на коленях, на тонком снегу. Света успела расстегнуться и пожаловаться на желание скорее вернуться домой, дабы с порога завалиться спать.       Не в силах больше терпеть, я накинулась на неё, чуть не повалив на занесённую снегом траву, местами проглядывающую из-под покрова. Обе мои ладони приобняли её за шею, губы вцепились в её губы, язык проник внутрь её рта, перебирая кусочки салата, кунжут, хлебные крошки и размазывая остатки соуса по всей ротовой полости.       Вкусно. Так бы и съела.       Я почувствовала её руку, лёгшую на рукав моей распахнутой куртки, видимо, в надежде нащупать надёжную опору. Но Свете незачем было беспокоиться — я держала её нежно, как могла, но крепко, не давая упасть или отпрянуть от меня.       Сквозь этот агрессивный поцелуй она разок промычала, на что я ответила утвердительным «мгм». Обшаривая языком каждый уголок её рта, проходясь по дёснам, зубам и внутренностям щёк, я почувствовала, что ещё чуть-чуть — и Светка подавится нашей с ней слюной. Поэтому, напоследок обвив её горячий язык своим языком, я вытянула всю влагу, какую смогла, отскочив назад и пытаясь совладать с выпрыгивающим из заколовшей груди сердцем. Лишь когда она открыла глаза и, криво щурясь, посмотрела на меня, я звучно сглотнула, распробовав на вкус перемешанную слюну.       Что же я творю? Что она теперь сделает, скажет? Но как же это было волнительно и приятно!       Она не стала кричать, не стала плакать, не сбежала в ужасе и не свалилась в обморок. Просто, продолжая смотреть мне в глаза пьяным взором, протянула:       — Ну ты вобще-е-е.       Не знала, что ей ответить, промолчала. Просидев так ещё с минуту, я всё же поставила её на ноги и, взяв под руку, хмуро сказала:       — Давай домой.       Невзирая на протесты Светы, Артём, как и Богдан, порядком подуставший от наших выходок, согласился с моим предложением расходиться. Богдан ушёл первым, пожав всем руки и зашагав куда-то вдаль. Артём сперва допил содержимое своей банки, только затем обняв нас с сестрой по очереди и удалившись вслед за товарищем. Я решила, что ни физических, ни моральных сил мне не хватит, вызвала такси.       Когда водитель довёз нас до нужного дома — моя спутница уже спала. Разбудив её и аккуратно сдав родителям, я отказалась от предложения поужинать и вернулась в ожидавшую машину.       Впереди меня ждало целое воскресенье, за которое многое следовало обдумать.