Качели

      В ушах стоял свист, всюду было мокро. Попытавшись осознать себя снова, я поняла, что сижу, упёршись руками во что-то гладкое. И тоже мокрое. Глаза чуть раскрылись — я сидела в ванне, к сливу из-под меня текло несколько ручейков подпёкшейся крови. Руки были белыми, раны — бордовыми. Нож валялся рядом с ногой, бутылка — около слива. Немного подняв голову, я увидела, что пробка оказалась выдернута. Видимо, я случайно зацепила державшую её цепочку рукой, когда отрубилась.       Ничего не можешь сделать, как следует.       Я почувствовала укол вины. И собственного ничтожества.       Тебя даже в Аду не ждут. Не стали бы даже тратить время и рубить голову, чтобы зарыть на перекрёстке. Это же сколько времени и сил!       Знакомый шёпот вызвал во мне гнев, сейчас хотелось только того, чтобы от меня все отстали.       — Еб-бало закрой, ш-шлюха-а! — свой голос я услышала будто из-под воды, которой точно не было вокруг в достаточных количествах.       Уши залило…       По щеке прилетел удар, не вызвавший боли, но отбросивший меня к обложенной кафелем стенке, о которую я стукнулась головой и повалилась на бок.       Я инстинктивно прикрыла лицо онемевшими руками.       — Не… Не надо! Прост-то… — я собрала в лёгкие побольше воздуха. — Оставь меня в по-ко-е!       Из глаз потекли слёзы, горячие, будто возвращавшие жизнь моему одеревеневшему лицу. Я почувствовала удар, как если бы кто-то топнул или легко запрыгнул в ванну. Почти сразу по моему боку, плечу и прижатой к голове руке прошлись чужие руки, старавшиеся лишить меня защиты. Но сил сопротивляться им не было, я вновь, в который раз, почувствовала себя не злой, но совершенно разбитой и вымотанной. Обмякнув, я съехала на дно, смотря в потолок, на выстроившиеся в ряд лампы, слепя саму себя и подчиняясь чужой воле.              В следующий раз очнулась я на своём диване, во влажноватых трусах и майке. Руки сжимали достаточно плотные бинты, раны ощутимо ныли. Дело было вечером, делать я ничего не могла, кроме как поменять положение и присесть, уперевшись локтем в обивку. На столе с компьютером были разложены все мои небогатые медицинские припасы, вынутые кем-то из тумбочки в ванной. Одежды видно не было.       — Эй? — я неуверенно окликнула неизвестного, вероятно, вытащившего меня из могилы.       Даже если этот некто меня не спас, то помог точно. Вряд ли бы я в таком состоянии что-то сделала со своими ранами. А там — гной, сепсис, мучительная погибель. Червивая могила.       Несколько часов назад готовая расстаться со своей, казалось, порушившейся жизнью, я теперь сама не верила в то, что смогла столь уверенно и спокойно напиться, вспороть лезвием обе руки. Будто то была и совсем не я.       Будто мной кто-то манипулировал.       Задумавшись о том, что, вероятно, действительно теряю над собой контроль на фоне перенасыщенной в сравнении со всеми прошлыми годами жизни, я всё же отвлеклась на звук отпираемой двери. Кто-то зашёл внутрь, зашуршал пакетом. Входной двери с дивана видно не было, она скрывалась за стеной. Но у этой самой стены я заметила рюкзак Светы, на который раньше не обращала внимания.       В проходе показалась сама хозяйка рюкзака с огромным пакетом из продуктового. Посмотрела она на меня не самым дружелюбным образом, упрекая без слов. Отнеся пакет на кухню и звучно поставив его на пол, она вернулась и встала рядом.       — Что расскажешь? — Света смахнула назад чуть растормошённые волосы, уперев руки в бока.       — Я собиралась закончить… всё это.       Она резко хлопнула меня по щеке, заставив пошатнуться и чуть зашипеть от резкой боли, а затем вернула руку на бок.       — Ты понимаешь, что творишь-то, дура? — слушать её было неприятно, по-своему страшно, но я не могла не согласиться с произносимым. — Что бы было с мамой, с папой — подумала? Пропадаешь сперва где-то, все тебе названивают, потом объявляешься и… — она сжала губы, — лезешь ко мне! Что с тобой такое?       Не подумала я, дура, дура, дура, прости, прости…       — Прости… — я опустила голову и постаралась избавиться от растущего кома в горле.       Я только хотела прекратить все эти… качели, вверх-вниз, я не могу от этого избавиться, я не хотела больше мешаться, я не хотела портить тебе жизнь, прости…       Ком оказался сильнее. Зубы сжались, воздух тихо вышел через ноздри, по высохшему лицу потекли жгучие слёзы.       Света упёрлась коленом в диван и обняла меня, приложившись щекой к макушке и поглаживая по выступавшим на шее позвонкам. Я положила свои больные руки к её талии и потянула на себя.       — Светик, пожалуйста… — жалким голоском я просила её сесть рядом.       Как ни странно, сопротивляться она совсем не стала, выполнив мою просьбу. Я посадила её на согнутые ноги, чтобы она чуть возвышалась надо мной, уткнулась лицом в мягкую грудь, закрытую тонким свитером. Удивительно, Света не возражала, вновь обхватив меня руками, легко прижимая к себе. Все волоски на теле встали дыбом, по спине пробежался приятный холодок, в нос ударил пьянящий, родной запах.       Всё-таки, объятия оказались прерваны. Не мной.       — Ладно, мне надо разобрать пакет, — Света направилась на кухню, откуда тут же послышался звук открывающегося холодильника и шуршание всё того же переполненного пакета.       Проведя руками по всё ещё влажноватой майке, я остановила ладони на затвердевших сосках.       Она просто находится в одном со мной помещении, а я уже начинаю терять голову.       Я аккуратно встала на ноги, сделала несколько шагов в сторону прохода на кухню. Увидев хлопочущую сестру, захотелось сделать что-нибудь… этакое. Поэтому сделала первое, пришедшее на ум — стянула майку, затем трусы, бросила их на диван и поковыляла вперёд. Подойдя вплотную к распределявшей продукты по холодильнику Свете, я подняла руки, готовясь положить их на её плечи.       — Чем ты только питалась? Я за один раз, наверное, купила больше, чем ты за весь месяц, — по её интонации было ясно, что она, скорее всего, улыбается.       Мои ладони легли ей на плечи. Она повернула голову, демонстрируя свои ресницы, красивый носик, румяные, то ли от уличного мороза, то ли от ситуации, щёки, полуприкрытое едва вспушёнными переливающимися волосами красноватое ухо. Я стала вжимать своё обнажённое тело в её спину, её округлую попу, вложила колени в сгибы её коленей, уперла ступни в её пятки, закрытые тёплыми колготками. Руки спустились, обхватили животик, слегка надавили под рёбрами, начали спускаться ниже…       — Алиса, стой… прекрати.       Я пригнулась и спародировала её тихий, томный голос:       — Тебя выдаёт голосок, сестрёнка, — губы коснулись её шеи.       — Ух-х, подожди… Мне надо раз-, — я не дала ей закончить.       — И всё? Только разложить?       Молчание.       — Света, я люблю тебя.       Она закрыла лицо руками и тяжело вздохнула, не зная, что ей делать. Я же продолжила нажим, вдавливая себя в неё, а её — во всё ещё открытый холодильник.       — И, судя по всему, не безответно.       Она чуть задрожала, опустив руки и ухватившись за угол двери морозильной камеры, расположенной внизу. Я вновь ощупала губами её шею.       — Алиса… Это всё так сложно… Я не знаю, что делать.       Повернись ко мне, дай мне себя, я тебя просто сейчас разорву…       Нет! Нельзя, она точно уйдёт. Надо держать себя в руках. Вдох-выдох…       Борясь с желанием накинуться на неё, я всё же отступила, удовлетворившись и этим.       — Я буду ждать, — мои руки сползли с неё, тело медленно ослабило давление и скоро совсем разорвало тактильный контакт. Я стала медленно отходить, спиной вперёд.       — Ты… — Света развернулась и, расширив глаза, принялась рассматривать меня.       Я даже не могла на такое надеяться пару минут назад.       Нас обеих передёрнуло от внезапно запищавшего холодильника, просящего, чтобы его, наконец, соизволили закрыть. Хлопнув дверцей, Света вернулась к своему занятию, а я направилась в туалет.       Я сейчас сойду с ума.              Избавившись от возбуждения, перераставшего в пытку, я оделась в сухое, вернулась на кухню, уселась за стол с двумя стульями и принялась наблюдать за сестрой, нарезавшей какой-то салат. В кастрюле на плите уже что-то парило, готовясь с минуты на минуту закипеть, а на другой конфорке стояла сковорода, закрытая крышкой, скрывая нечто таинственное и шипящее.       — Что делаешь?       От неожиданности она, увлечённая процессом, дёрнулась и оглянулась.       — Я-я тебя не заметила. Ужин готовлю. Салат, картошка варёная, котлетки.       Мне, в моей квартире, да за свои деньги кто-то готовит ужин…       Почувствовался укол вины.       — Давай помогу, что ли.       Она вновь оглянулась, но уже сдвинув брови и вскинув нож, весь в огуречном соке.       — Я не уверена, стоит ли тебе вилку давать.       — Будешь с ложечки кормить? — я даже обрадовалась такой перспективе и чуть улыбнулась.       — Я серьёзно. Сиди, — она действительно излучала серьёзность, даже грозность.       Не желая спорить, я вернулась на своё место. Мы молчали, Света продолжала скакать от холодильника к раковине, боковому столику с разделочной доской и кучками нарезанных овощей, к шкафчику с посудой и даже полке с приправами, которой я за полтора года жизни здесь почти не пользовалась. Вскоре кушать было подано: салат из огурцов, помидоров и укропа с заправкой из масла, горчицы и соевого соуса, варёная целиком молодая картошка и какие-то недорогие котлеты. Не ела я, кажется, целую вечность, а потому уплетала свой ужин бешено, чувствуя себя неделю голодавшим первобытным охотником, который наконец завалил какого-нибудь тура и вгрызается в ещё тёплую, кровавую, сырую плоть.       Закончив, я довольно развалилась на деревянном стуле, чуть прикрыв глаза и потянувшись.       — Спасибо. Я буквально не ела так вкусно и сытно месяца два. Ты мо-ло-дец.       Хорошо, что хоть одна из нас озаботилась такой банальностью, как еда.       Света тоже довершила свою трапезу, вымыла за нами посуду, прибралась, на любые мои попытки помочь усаживая обратно на стул. С одной стороны, неудобно, а с другой — было в этом что-то приятное.       Темнота окончательно утвердилась над городом, а мы сидели за тем же кухонным столом и пили чай. С мёдом. Света купила литровый контейнер мёда, что заставляло меня ещё больше смущаться.       Надеюсь, икры с осётрами она не купила. Мало ли…       На сей раз, тишине места между нами не нашлось. Мы снова говорили обо всём подряд, вновь и вновь заполняя кружки кипятком, заваркой и черпая ложечками чуть засахарившийся мёд. В отличие от прошлых наших подобных бесед, Свете особенно не было чего мне рассказать. А я говорила много, про субботу, что я тогда чувствовала, про то, как маялась и накручивала себя в воскресенье, как в понедельник валилась в обморок, а Артём меня накормил и вился вокруг, готовясь ловить в случае чего. Про то, как я отправилась в магазин за какой-то едой, а наткнулась на Настю и Вику. О том, что произошло, как мы наутро расставались, что мной двигало и как я чувствовала себя по этому поводу. Не знаю, кто краснел больше во время этих рассказов, я или Светка.       Я вываливала на сестру всё, до единой детали, каждую мысль, которая приходила в голову, через смущение и стыд, но не боясь. Никогда в моей жизни не было такого прекрасного чувства, впервые у меня появился человек, которому я могла доверить такие вещи, а этот человек мог со спокойной душой довериться мне в свою очередь.       Когда у нас кончилась заварка, была уже почти полночь. Расставаться очень не хотелось, но время настало.       — Я родителям сказала, что останусь у тебя.       Мои глаза чуть не вылезли из головы, настолько я удивилась этим словам.       — В смысле?       — Я с тобой думала остаться. На день, может, несколько.       Удивление усилилось.       — Хорошо. Круто. Ура! — я вскрикнула и мгновенно отошла от ступора, осознав своё счастье.       Разложив диван так, чтобы его хватило на нас двоих, мы расстелили свежую простыню, вернее, раскладывала и устилала только Света, всё ещё не подпускавшая меня ни к какому подобию работы.       Я забралась под одеяло в футболке и паре, одной из многих, чёрных боксеров. Чуть выглянув из-под покрова, принялась наблюдать за сестрой. Щелчок и погасшее освещение приспустили меня обратно на землю, не дав получше рассмотреть что-нибудь интересное, но звука спадавшей одежды оказалось вполне достаточно для того, чтобы лицо и грудь преисполнились знакомого, дразнящего жара, а рот приоткрылся, втягивая побольше воздуха, словно готовя к чему-то.       Света переступила через меня, ложась к стене и укрываясь одеялом, одним на двоих. Тут же захотелось прижать её к гладкой поверхности, но я себя сдержала, почувствовав, как через непослушные руки проходит сильный разряд, едва не переламывающий кости. Лежавшая ко мне спиной сестра, будто почувствовав мою внутреннюю борьбу, повернулась лицом. Сквозь темноту я видела, как вздрагивает её лицо, когда она моргала широко распахнутыми глазами, всматриваясь в мой силуэт.       Руки, скрытые под одеялом, сами пустились в путешествие по телу, поглаживая ноги, заползая под растянутую футболку, очерчивая изгибы торса, плеч, нащупывая ключицы и едва выступающую грудь. От осознания, что за мной наблюдают, эти прикосновения к самой себе чувствовались особенно явными, чёткими, во всех подробностях.       Тонкие длинные пальцы, казавшиеся металлическими от разницы температур наших тел, коснулись моей щеки.       Что же ты делаешь, мне и так непросто…       Держать себя в руках, держать себя в руках, держать себя в-…       — Спокойной ночи, Алиса, — ласковый голос перебил мои мысленные указания самой себе.       — С-спокойной, ночи. Да.       Услышав раздавшуюся в ответ тихую усмешку, я повернулась спиной к столь желанной соседке, поплотнее закутавшись в одеяло и отодвинувшись подальше. Подальше от границ собственной выдержки.       Так для меня закончился третий день этой кипучей недели.