Качели

      С тех пор, как Света ночевала у меня, прошло почти два месяца. Два месяца я провела в спячке, продолжая выполнять какие-то действия автоматически, спать, ездить на занятия, сидеть на них, возвращаться домой, сжигать время за компьютером и снова спать. Неделя за неделей.       Общаться мы не прекратили, я постоянно подвергалась дежурному «как дела» и инспекции своих рук — сестра хотела убедиться, что не повторится ничего наподобие того дня, когда я, пьяная вусмерть, залезла в ванну и вскрылась. Она благоразумно не рассказывала о том случае никому, родители тоже были в неведении. И о моих попойках, которые я себе устраивала, когда особенно ослабевала моя связь с реальностью, Света молчала. Деньги я продолжала получать в прежнем объёме, сразу откладывая на самое необходимое, пропивая или проедая остальное.       Чувства испытывала смешанные. С одной стороны, я ужасно боялась того, что она мне не то что в глаза не посмотрит, а вообще перестанет замечать. С другой стороны, её попытки говорить со мной так, будто не было ни моих недвусмысленных признаний, ни её неуверенных «завтраков», раздражали. И злили. Но злость моя была обращена не на Свету, не на себя, а, как это уже было однажды, на ситуацию в целом. И обезличенность виновника моих мук злила ещё сильнее, будто зуд внутри тела, который ничем не вытравить, сколько ты себя ни шкрябай и какие таблетки ни глотай.       Все остальные окружавшие меня люди разницы, похоже, вообще не замечали. С другой стороны, кроме сестры никто меня и не знал достаточно, чтобы выносить какие-то суждения, да ещё и вслух.       Я перестала на что-то надеяться, чего-то просить и уж тем более — требовать. Просто… существовала. Уже будучи готовой провести в таком состоянии неопределённо большое количество времени, я снова, в который раз, была вытолкнута из своего равновесия окружающим миром, от которого всегда стремилась закрыться, не понимая, что это невозможно.       — Бля-я, Людка заебала, — Богдан нарушил сложившуюся в нашем треугольнике тишину, втягивая табачный дым из самодельной папиросы, — мозги по КД ебёт с пропусками. Я ей, блядь, говорю — тренируюсь, а она, походу, с первого раза понять не может.       Речь шла, очевидно, про нашу кураторшу, Людмилу Игоревну. Неподготовленный человек мог подумать, что у неё обострённое чувство ответственности или что-то вроде него. Мы, её студенты, привыкли, но не переставали возмущаться и бурчать в ежедневных беседах об очередной капле, ударившей по нашим мозгам.       — Чёта не нравится? Отчисляйся, нахуй, — Артём, сунувший руки в глубокие карманы ветровки и периодически достающий оттуда банку с энергетиком, изображал тон, возникавший в голове при словосочетании «канцелярская крыса».       Я хмыкнула, чувствуя солидарность с возмущавшимся товарищем. Мне в этом смысле везло больше — моя невзрачность и молчаливость способствовали тому, чтобы не бросаться в глаза лишний раз. Задумавшись над этим, я вспомнила, что, например, просрочила флюорографию почти на полгода, постоянно сбегала со всех мероприятий, классных часов и прочих фестивалей нудежа.       — Да забей, — я обратилась к Богдану, держа в руке холодную бутылку с газировкой, — ничё она не сделает.       — Только заебёт до смерти, — он всё равно был недоволен, щурясь от раздражения.       Артём, поставив банку на плиточную дорожку, встал в позу боксёра и произнёс:       — А ты ей скажи в следующий раз: «предупреждаю, уебу» и… Н-на, нахуй! — он пронзил воздух кулаком, изображая правый хук.       Мы все чуть посмеялись. Артём подобрал свою банку, отпил и продолжил:       — Ну, либо как я — обещаешь быть лапочкой, а потом опять косячишь. Чтобы не расслаблялась.       Я открыла бутылку, пустившую заметный пшик, сделала большой глоток.       — Вот скажи мне, — Артём обратился уже ко мне, — Алиса. Ты как справляешься с этой напастью?       Задумавшись о только что воспроизведённых эпизодах из прошлого, я ответила:       — Ну тут сказать особо нечего. Меня она вообще почти не замечает. Просто заранее съёбываешься и всё.       Сказать больше действительно было нечего.       Богдан закончил курить, направившись к двери магазина и оставив нас наедине.       Артём, вновь глотнув жёлтой жижи, продолжил разговор, невзирая на мой не самый дружелюбный вид и закрытые, не дававшие развития, ответы.       — Чё Света там?       Вот мы и дошли до настоящих вопросов.       — Вроде, нормально. Не знаю, я её не спрашиваю, — я покосилась в сторону, чувствуя нежелание говорить на эту тему. — Только она иногда что-нибудь расскажет, но обычно всякая фигня.       — Чего-нибудь рассказывала недавно? — он был всё равно заинтересован.       Я насторожилась.       — Нет, но у меня чувство такое, будто я чего-то не знаю, — мои глаза перестали двигаться, замерев на его глазах.       Артём ответил на вызов, тоже уставившись на меня.       — А я бы просто так и не спрашивал, — не разрывая визуального контакта, он поднял к лицу банку и сделал глоток.       Как мне это не нравится!       — И к чему это тогда?       Его лицо стало чуть довольным, будто усмехавшимся.       — Ничего такого не замечала? — этот вопрос мог показаться спонтанным и неуместным, но я прекрасно поняла, о чём зашла речь.       — Там только слепой не заметит. И что? — руки вновь потянулись к пластиковой крышке, шипящая сладкая жидкость приятно обожгла рот и залилась в желудок. Глаза чуть заслезились.       — Она как-то в последнее время… охладела что ли.       Меня это заинтересовало.       — Есть идеи, из-за чего?       Он немного помялся, оглянулся и продолжил уже заметно тише:       — Мы как-то выступали с ней на конференции этой, ну, зимой, помнишь? — я кивнула. — И там… произошло кое-чего.       Он заметно заволновался, вздыхая. Нечасто можно было такое увидеть.       — Короче, нравилась она мне, — я старалась не изображать излишнее удивление, как и не пускать на лицо скопившуюся ревность, застыв на месте. — И я ей дал это понять. Но потом… Мы все вместе ходили гулять ещё, в парк.       Небольшая пауза.       — Тогда как будто что-то произошло. Помню, это суббота была. А в понедельник она тогда вообще не пришла, а ты — пришла. Я тебя ещё угощал, — я опять кивнула. — Но с тех пор что-то как-то… Никак, — Артём грустнел на глазах, не обращая внимание на мой тщательно изучающий взгляд.       — Не знаю, вроде ничего не произошло такого.       Какая бессовестная ложь.       — И что делать тогда? — он вздохнул, задав скорее риторический вопрос.       — Так ей это и скажи, чё ты меня-то допрашиваешь, — я старалась изобразить максимальную незаинтересованность.       — Знаешь, — он усмехнулся, — ты права, Алиса. Так и сделаю. Спасибо.       Не подкидывай ему идеи, тупица!       Стой. Он сказал «нравилась»? Что это значит? Что уже не нравится? Почему я не обратила внимания сразу!       Из магазина вышел Богдан с каким-то дешёвым пирожком, вызывавшим у меня недомогание одним своим видом. Я упустила свой шанс задать волнующий меня вопрос и вновь почувствовала раздражение, злость в никуда.       Мы никуда не торопились, ибо занятия кончились, а Света точно была далеко — видела, как она вышла передо мной и зашагала на автобусную остановку. С другой стороны, я к ней старалась не лезть, не будоражить саму себя, сдерживаться. И была от этого в бешенстве, тихом и медленно прожигающем мой головной котелок.       Артём, покончив с напитком, позаимствовал одну из самокруток у товарища и закурил. Курил он заметно меньше, но, если подумать, зачастил как раз в последние пару месяцев.       Я наблюдала, как он берёт кусок чуть мятой полупрозрачной бумаги в губы и лениво потягивает из неё дым, пахнущий какими-то ягодами. Самой захотелось если не напиться в который раз, то хотя бы затянуться и прочувствовать что-то, кроме пустоты, разбавленной томлением в груди и душе.       Пальцы выхватили из чужих губ папиросу, я взяла в рот чуть влажноватый кончик и втянулась, чувствуя характерное жжение в горле и сильный позыв прокашляться. Но терять голову было нельзя, потому я спокойно, глядя Артёму в глаза, вынула отнятый тлеющий стручок бумаги и непонятного табака, пустив редковатый дымок в его сторону.       Небось, почти всё осело, вон дым какой жидкий. Загнусь от рака, как дед. Идиотина.       Думая о собственном здоровье, я аккуратно всунула папиросу обратно Артёму в рот, наблюдающему за всей сценой несколько удивлённо.       — Приспичило, — я пояснила свои действия.       — Ну, на здоровье, — он немного прикрыл глаза, изображая из себя кокетку.       Я решила подыграть.       — Ты так, — я томно выдохнула, — соблазнительно дуешь, невозможно удержаться!       Там точно просто табак? Успокойся.       Мы засмеялись, заставив жующего рядом Богдана закатить глаза и тряхнуть головой из стороны в сторону. Вскоре, закончив коллективный перекус, вся наша троица разошлась, каждый — в свою сторону.       Вернуться в свою летаргию я уже не смогла. До двух ночи не находила себе места, много думала. Хотела то затаиться, то напиться, то спросить прямо у всех сторон минувших событий, что да как.       Следующий день проходил вполне обыденно. Если в последнее время Света, что с Артёмом, что со мной, и в правду стала меньше общаться, то теперь всё будто вернулось в прошлое. Они вдвоём разговаривали, смеялись, постоянно ища меня в перерывах и на переменах.       В одну из таких перемен я стояла рядом, спиной к ним, рассматривала исписанную доску. И почувствовала хлопок по ягодице. Ошалев от такой наглости и обернувшись, выпучив глаза, я чуть не крикнула:       — Кто из вас? — Артём и Света едва сдерживали смех.       И синхронно показали друг на друга указательными пальцами.       Одному — ёбну, другую — обниму. Дуализм.       Я нависла над ними, сверля по очереди грозным взглядом, ожидая ответа. Ничего не дождавшись, решила применить уловку, выпрямилась, расслабила скорчившееся в гневе лицо, положила руки, ощутив ладонями выступающие кости таза.       — Ну что же. Мне даже… понравилось, — мой манёвр, похоже, не срабатывал, но я продолжала демонстрировать, что «остыла», даже давая пробиться наружу росткам игривости. — Ладно, храните свои секреты, трусишки.       До конца дня я внимательно наблюдала за этой парочкой, пытаясь выявить признаки, указывающие на того, кто осмелился заниматься рукоприкладством, ещё и в такой форме.       Если обдумать, то это действительно было… Интересно.       Собравшись, вновь без сестры, рядом с магазином, чтобы чего-нибудь поглотить перед поездкой домой, я всё ещё пыталась вытянуть из Артёма данные о человеке, шлёпнувшем меня по заду. Узнай я это — смогла бы сделать кое-какие выводы, сама идея об этом становилась навязчивой. Но и после пар осталась я ни с чем, предаваясь раздумьям, сопоставляя известные мне факты, вероятные мотивы, следствия. И всё это — из-за одного шлепка.       Свете я написала, как только вернулась домой. Отвечала она уклончиво, будто дразнясь. Меня это раздражало и будоражило одновременно. Ведь чёткого «нет» вновь не было. Значит, велик был шанс того, что это её рук дело. Или руки.       Но уже вечером, после захода весеннего солнца, мне написал Артём.       21:21 «Это был я»       Что ответить я не знала.       Лжёт? Играется? Правда? А вдруг правда — что тогда?       

«И зачем так делать?» 21:24

      21:26 «Ты так… соблазнительно стоишь. Я не мог удержаться!»       Я сразу поняла, почему он написал именно это и именно так — вспомнил вчерашнюю самокрутку которую я выхватила из его рта, а закурив — вернула обратно.       Вот же!       

«Береги лицо, я такое не забываю.» 21:27

      21:28 «Я буду ждать, Алиса»       На этом диалог иссяк.       «Я буду ждать». И что это значило? Ещё это «Алиса» в конце. Ему это, похоже, удовольствие доставляет, небось видит, что я всю свою голову только этим сегодня и занимала. Сказала бы, кто, да не нахожу слов!       Я хотела злиться, но отчего-то не очень выходило. Мои ощущения куда больше напоминали… восторг? Возбуждённое предвкушение? Это было тяжело описать даже в собственной голове, из первых рук, не теряя смыслов во время преобразования мысли в устную или письменную речь.       Вновь я, до самого своего засыпания, думала о произошедшем.       Надо бы напомнить Свете о том, что прошло почти два месяца. Как мне всё это знакомо! Будто время отмотали назад. Чувствовала себя почти как осенью, а сейчас — как-то по-новому. Возбуждённо, словно меня достали из морозилки и отогрели. Надо бы напомнить.