Качели

      Удивительно, но, проснувшись, я чувствовала себя замечательно. Будто и не вливала в себя алкоголь со вчерашнего обеда до самого вечера. Конец недели, ехать никуда не хотелось, однако утешал факт того, что хотя бы сегодня людей в общественном транспорте будет не под завязку.       Занятия прошли довольно спокойно, обыденно. Света, когда могла, порицала мои пристрастия к горячительному, а я довольно урчала на каждую её короткую тираду, получая удовольствие просто от того, как она пыталась быть строгой, но за этой дырявой маской проглядывала мягкость, отнимавшая у меня почти всю волю.       Может быть, выглядело вчерашнее действо не очень пристойно, но меня это вообще не волновало — редко когда доводилось предаваться питию и извлекать из процесса только удовольствие, а не муки, духовные и телесные. Артём со мной согласился. Предложил повторить.       Тянуть не стали, не смотря на новые укоры сестры, которая отказалась, но всё же доверилась нашему чувству меры. Уж не знаю, сработал ли мой блеф или она просто устала проталкивать свою точку зрения в Алискину каменную головёшку. Первое стало бы настоящим сюрпризом, ибо давно уже стало понятно: стоит мне начать пить — я нажрусь так сильно, как позволит ассортимент и устойчивость организма.       Иногда это чувство «нужно нажраться» становится даже навязчивым, истерическим. Меня аж всю трясёт — так хочется напиться. Интересно, откуда оно произрастает.       Богдан, всегда бывший чуть в стороне от всяких подобных споров, согласился на наш с Артёмом план, именно квартира Артёма должна была стать местом для нашей тусовки. К делу мы подошли обстоятельно: купили на общий бюджет большую бутылку пива, не сильно уступавший ей в размерах пузырь водки и, для щекочущего чувства опасности, коварный портвейн, о действии которого на человеческое тело ходили легенды, наверное, уже два-три поколения. Всё это добро сопровождалось добротной закуской: чёрным и белым хлебом, двумя видами свиного сала, различными колбасами и маринованными огурцами, куда же без них.       Добирались пешком, под тёплым, даже немного чересчур, майским солнцем. Артём расстегнул свою клетчатую рубашку, под которую была надета белая хлопковая майка, Богдан в замызганном, насквозь прокуренном бомбере и футболке постоянно обмахивался, жалуясь на погоду, а я, ссутулившись с забитым рюкзаком за спиной, старалась держать руки пошире, чтобы не чувствовать, как немного намокшая от вспотевших подмышек рубашка неприятно липнет к коже, игнорируя гораздо более влажную спину, ставшую заложницей одежды и напрочь синтетического рюкзака.       — Ну ты и завёл нас, блядь, — Богдан начал переносить вину с погоды на Артёма, заведшего нас в неизвестный район города, больше похожий на трассу посреди ничего: лес с двух сторон, двухполосная дорога, да редкие машины.       — Сусанин, — я разделила эти настроения.       — Да чё вы. Ходить пешком полезно, — наш проводник пытался как-то защититься. — Подумаешь, ошибся. Не я эту дорогу строил, кто же знал, что она вся… Такая.       Мы проходили очередной, четвёртый или пятый за минувший час пути плавный поворот. И ничего кроме леса не видели. Трудно было понять, куда примерно мы идём, ибо деревья росли слишком высоко и плотно, не давая разглядеть ничего за ними.       — Если мы из этой еботни к… — Богдан достал телефон и нажал кнопку включения, проверил время, — четырём не выйдем — я тебе, похоже, по ебалу съезжу.       Я, конечно, не дошла до такого уровня раздражения топографическим кретинизмом некоторых, но понять его могла запросто.       — Выйдем-выйдем. Не очкуй, — Артём, похоже, сам не особо верил в свои слова. — Ты иди быстрее — быстрее выйдешь. Ноешь только.       — От-со-си-и-и, — Богдан полез в карман и, несмотря на и без того душную во всех смыслах обстановку, закурил.       Ковыляли мы ещё минут двадцать, а когда, наконец, перешли какую-то железную дорогу, за которой показался район «брежневок», Богдан измученно поднял руки к небу и протянул вялое «ура». Артём потребовал, чтобы все оскорбления в его адрес были компенсированы извинениями, за что получил лишь новую порцию ругани, а я предпочла промолчать, почувствовав небольшой прилив сил и подъём духа. Через лежавший впереди спальный район мы быстро дошли до нужного дома.       Поднявшись на пятый этаж, мы вошли в квартиру, одарившую домашним запахом, который напомнил мне маринованные помидоры, только что закатанные в банки. Наверное, у каждой квартиры есть свой, уникальный запах, не так уж много я их видела и тем более нюхала в своей жизни.       Стоило мне снять кроссовки и пройти в гостиную, где на столе лежал сложенный ноутбук, я заметила кучку скомканных салфеток возле него.       — Эт чё? — я указала рукой на выбивающуюся из общего вида композицию.       — Бля-я! Стой! Не смотри! — Артём сорвался с места, схватил все бумажки и скрылся с ними в туалете, откуда тут же раздался звук смыва.       Богдан только рассмеялся, я молча вошла и устроилась на диване, разбирая содержимое рюкзака.       Неловкая ситуация.       Артём вернулся, мы накрыли стол, приготовили напитки и стали смотреть некое выведенное на большой телевизор с ноутбука аниме. Я много про него слышала, но как-то тяжело было захватить моё внимание чему-то многосерийному, растянутому на слишком большое время и разделённому на слишком много кусков. Теперь же выбора особенно не было, да и интересовало меня больше не показываемое на экране, но стоящее на столе.       Когда двухлитровая бутылка не самого лёгкого пива была прикончена, вместе с некоторым, не очень большим, количеством закуски, Артём предложил:       — Пора расшевелить эти тухлые посиделки!       — Сядь, ебанутый, — Богдан был не в восторге от того, что его отвлекают от просмотра, столь внезапно вскакивая со стола и повышая голос.       Артём его замечание проигнорировал и, стоя, начал расставлять в ряды стопки, которых с самого начала было не три, а восемь. Теперь стало ясно, что они были выставлены не случайно.       — Короче, берём, наливаем в четыре портвейн, — он продемонстрировал бутылку, откручивая крышку, — а в другие четыре — водяру.       Богдан даже не повернул на него голову, я же заинтересовалась.       — Перемешиваем и, когда кто-то встаёт в позу, — Артём изобразил характерную позу одного из героев, гротескно раскрыв рубашку рукой, другой рукой прикрыв лицо, всё это — с выпяченным в сторону тазом, — не глядя хватаем стопку и пьём. После каждого раза наполняем по броску кубика, чётные — портвейн, нечётные — водка, перемешиваем.       — Хуйня, — Богдан оставался непреклонен.       — Голосуем! — я не желала затухания веселья ещё до его начала, а потому решила поддержать виновника торжества и его идею, заочно выиграв в голосовании троих.       Я подняла руку, Артём последовал моему примеру. Богдан нас оглянул и вздохнул, закатив глаза.       — Решено, — я вскочила со стула и подбежала к дивану, нажав кнопку паузы на ноутбуке.       Готовились мы несколько минут. Артём отыскал игральный кубик где-то в своей комнате, я нарезала сала, колбасы и хлеба, обновив потрёпанный во время распития пива ассортимент закусок. Богдан занялся напитками и расстановкой стопок, окрашенных непрозрачной краской в синий цвет — мы не увидим содержимого, если не станем всматриваться, что было воспрещено правилами «игры».       После четвёртой стопки, Артём не выдержал и, давясь водкой, отказался продолжать. Богдан начал курить прямо в квартире, предварительно открыв дверь на балкон и все окна, а мне всё было мало. Разочаровавшись в выдержке своих сокурсников, я вновь налила в четыре стопки остатки портвейна, а в остальные четыре — остатки водки и, как бы не замечая слов Артёма о том, что продолжать они не будут, выпила все их по очереди, тут же упав спиной на паркетный пол.       Не знаю, что происходило дальше. Сознание вернулось ко мне, когда я сидела в старом, мягком кресле на балконе, покуривая какую-то дешёвую арбузную сигарету. Солнце было ещё довольно высоко, но факт того, что я могла его видеть, не поднимая глаз, говорил о приближении времени к достаточно позднему вечеру. Любуясь видом на пригороды и едва видневшийся у самого горизонта аэропорт, я поняла, что веду беседу. С Артёмом, Богдан стоял у противоположной стены и курил. Все курили.       — Чехословаки, блядь, — слова сами выходили из моего рта, я едва ли думала над тем, что и как говорить. — Упыри! Сколько бы война длилась без их… восстания! Суки!       — Да уж… — Артём старался как-то поддержать разговор, хотя мои бредни больше были похожи на шизофазию.       — Чечек, сука такая, мля! — я крепко затянулась и прокашлялась. — Разожгли резню чуть ли не от Волги до Владика и съебались. Братишки-славяне…       — Внатуре, — Артём не упускал шанса нарушить недолгую паузу.       — Хотя бы тварь эту, Альсандра Васильча, под лёд запустили, — дым удушал, вынуждая голос сдавливаться. — Смерть капиталу!       Сигарета закончилась, бычок я выбросила. Почувствовалось непреодолимое желание отправиться следом. Я встала и легла животом на окислившееся железное перило балкона, выглядывая вниз. Артём, выпустивший во все стороны крики ужаса, стал меня отдёргивать и всё же усадил обратно, встав рядом и будучи наготове.       — Ты чего, допилась? — ещё чуть-чуть и он бы сам свалился в обморок от испуга.       — Да я просто. Захотелось.       — Чего захотелось? Убиться?       Опоздал ты.       — Не, это давно было, — я потянулась, блаженно вздохнув. — Посмотреть хотела.       Он отвёл меня внутрь, усадив на диван, приставленный к низкой бетонной перегородке посреди комнаты. Когда спина перестала держать тело в сидячем положении, а щека коснулась обивки — темнота вновь пришла навестить.       В следующий момент я уже ползала по кафельному полу, размазывая ладонями лужу из портвейна и синих осколков. Видимо, это были останки стопок. Подняв руки с пола и развернув их к себе, я увидела множество кровоточащих царапин, стала слизывать портвейн с рук. Он был довольно сладким, но в мою голову вмешалось другое ощущение — возмущённый голос, почти крик, Артёма. Что он говорил я не слышала, но скорее всего — нечто, связанное с разбитыми стопками, лужей портвейна и изрезанными руками.       А почему я и бутылку заодно не разбила?       Вновь оперевшись на ладони и сняв с занывших коленей часть нагрузки, я почувствовала, как забурлило содержимое моего желудка. Узнала пол, на котором скрючилась — это был пол в ванной, совмещённой с туалетом. Здесь я уже была, когда мыла руки. Чуть подняв взгляд, я заметила слева ванну, значит, справа стоял унитаз. Мне-то он и был нужен.       Но, подползая ближе, я заметила чужую ногу. Это был Артём, стоявший и использовавший необходимый мне объект по назначению. Я обхватила его голень и стала пробовать отогнать в сторону.       — М-м-м-э-э-э…       Получалось не очень.       — Бле, Богдан, оттяни её за ноги.       С огромным трудом я повернула голову и увидела того, к кому обращался занятый удовлетворением естественных потребностей хозяин квартиры. Он сидел на диване, относительно далеко, спиной к телевизору на дальней стене и только глядел в свой телефон, отвечая на летящие через квартиру в его сторону просьбы смешками, хохотом. Дверь в санузел, очевидно, была открыта.       — А-а-атайди, бле… — я вновь дёрнула обхваченную ногу.       Послышался звук застёгиваемой молнии, болтающегося ремня и смыва. Но я уже не выдерживала, подняться бы не смогла.       Меня стало прижимать к полу, в который я плотно упёрлась не только телом, но и щекой, почувствовав холодок. Руки дёргались, заставив всё остальное отползать в сторону, к ванне. Забравшись головой под неё, я стала ощущать, как меня, схватив за обе ноги, тянут назад, наружу. Всё же вытянули, оба моих собутыльника.       На последнем издыхании я смогла поднять шею с головой и произнести:       — Всё, бля. Я всё.       Из желудка вышло то, что я съела во время застолья, как и приличная доля напитков, не переработанных остальными органами. Образовав под собой внушительных размеров лужу неясной консистенции, я свалилась в неё лицом.       — Бля-я-я-ядь… — голос Артёма был последним, что я услышала.       Опять наступила тишина.       Очнулась я переброшенной через борт ванны. Меня поливали из душа, вернее, мою голову. Иногда, открывая рот, я набирала немного прохладной воды, глотала, порой давилась. Отросшие с последней стрижки почти до шеи волосы промокли, накрывая лицо и спуская струйки воды. Странно, но после пережитого ничего не болело. Я постаралась понять, хочу ли спать и закрыла глаза. Тут же открыла, ибо стоило мне перестать что-то видеть — всё моё тело начинало крутить, как в центрифуге для тренировки космонавтов.       Чужие руки, чуть мокрые, схватили меня под руки, прижав спиной к неизвестному телу. Ноги волочились по полу. Но меня всё же донесли до дивана, усадив на него. Мыл и нёс меня Артём.       Вяло оглянувшись, я поняла, что небо было чёрным, а в квартире горел тёплый, подражавший солнцу свет. Богдан, похоже, уже ушёл. Мои мысли о ходе времени и том, каким оно примерно могло быть в тот момент, прервал стукнувшийся о ногу пластмассовый таз. Осмотрев предмет и заметив в поле зрения ноги, я подняла голову, встретившись взглядом с Артёмом. Рубашки на нём уже не было — только белая майка, незаправленная. Тёмные водяные пятна выделялись на песчаного цвета штанах — свидетельство недавней помывки меня под душем. Сидела я тогда не очень ровно, мотала головой, иногда подключая руки.       Артём сел рядом, заметно уставший, и проворчал:       — За тобой убирать заебёшься.       В голове всплыли воспоминания о событиях до водных процедур. Стало стыдно, я опустила голову, начав рассматривать свои ноги в носках на паркете.       — Прости…       Его рука звучно поворошила волосы.       — Сам дурак, с другой стороны. Можно было за прошлые разы сделать… некоторые, — он выделил это слово, — выводы.       Будто он хочет, чтобы я не чувствовала себя некомфортно.       Лицо напряглось.       Не соглашусь.       — Нет. Это я виновата во всех… неудобствах. Видишь ли, — глаза поднялись на его лицо, уже повёрнутое ко мне и смотрящее со всей должной внимательностью, — я когда начинаю пить, то хочу пить до конца. Если ты понимаешь, о чём я.       На его уставшее лицо с полуприкрытыми глазами налезла закрытая улыбка. Глупая и неестественная, но, наверное, в этом и был смысл.       — Не особо.       Я решила объясниться.       — Когда начинаю пить, то мне становится хорошо — я хочу, чтобы было ещё лучше. Даже если умом понимаю, как будет на самом деле. Не особо понимаю, почему, но себя не сдерживаю. Если честно, не особо-то и хочу.       — А когда ты не пьёшь, то тебе «плохо»?       Пф! Он действительно внимательно слушает!       — Я не совсем это… Ну, если подумать, то, — я стала сбиваться, думая над тем, стоит или не стоит вываливать на ещё одного человека все свои «внутренности», — в каком-то смысле. Не знаю.       Он сел «по-турецки» и повернулся ко мне, сложив руки над скрещёнными лодыжками.       — Чё уж, рассказывай.       Ну, держись, сам напросился.       — Я чувствую себя так, словно я какая-то пустая. Помню, как это началось, довольно хорошо. Первого сентября, когда я домой вернулась, то почувствовала такое впервые, — мой взгляд бегал по слушателю, цепляясь за ощущения из прошлого. — Из душа вышла, встала в середине квартиры и думаю «что-то не так». Сперва старалась не замечать, а потом…       Я не знала, как продолжить рассказ, стоит ли.       — Что потом?       Коль уж начали…       — Не смогла больше терпеть, — я расстегнула манжет на левой руке и подняла рукав, обнажая руку.       Артём сперва потерял улыбку, а потом его брови чуть не залезли на лоб.       — Пиздец.       Конечно, выглядело всё ещё хуже после той истории с виски, ванной и ножом, но ему про неё знать было не обязательно.       — Может, не стоило так вот сразу? — он не отводил взгляда с моей руки.       — А это и не «сразу». Сперва я пыталась умыться холодной водой. Стоять под ней. Спать больше. Шлёпать себя по лицу. Щипать. Кусать. Бесполезно. Иногда я от этого ощущения отвлекаюсь, но оно всегда возвращалось, сильнее. Просто со временем стало привычнее.       Он ничего не говорил.       — Но всё равно неприятно. Я как будто… Во сне. Всё такое притупленное, нечёткое. Это тот случай, когда «раньше было лучше».       Я вздохнула, его пальцы осторожно прошлись от моего локтя до запястья.       — Хотя, если честно, то я уже не очень хорошо помню, каково это, всё чувствовать, как надо. Но точно помню, что чувствовала себя отчётливее, более ясно. Лучше.       Артём всё же вновь поднял на меня глаза.       — Знаешь, из-за чего так?       Можно было только медленно помотать головой с удручённым видом.       — Нет. Просто так есть.       — Ты сказала, что иногда «отвлекаешься». А что тебя отвлекает?       Всё-то ты слышишь.       — Думаю, что и так видно. Бухать да резаться. Сон не сильно выручает, — я визуализировала недавний кошмар, в котором была переломана грузовиком, вытолкнув зазевавшегося пешехода из-под него. — Ничего другого-то и нет.       Конечно, есть. Кое-что одно. Кое-кто один.       — Может, тебе к специалисту обратиться?       Мне не потребовалось разъяснений, чтобы понять, о чём он. Голова проиграла отрывки из не очень далёкого прошлого.       — Нет, я там больше не появлюсь, — из чуть чувственного и сентиментального мой голос резко стал холодным.       Да таким, что Артём аж пошатнулся и заметно удивился.       — Есть опыт?       Почему ты не можешь молчать, когда надо?       — Есть.       — Плохой?       Похоже, его пусть и удивляла, но не отпугивала моя реакция.       — Можно сказать и так. Мне повезло, что я сейчас здесь, а не у голой стены под струёй воды из шланга.       — Всё настолько плохо?       — Я не врач.       Мне не нравилось, куда нас заводил разговор.       — Ну как, ты что-нибудь такое подозревал, когда мы познакомились? Я, вот, тебя сразу насквозь увидела. Клоун! — моё настроение внезапно переменилось на непоседливо-игривое. Артём аж опешил.       — Сама-то! Алкашка! Да ещё, похоже, лицемер! Тьфу! — он изобразил брезгливость.       Мы стали обсуждать друг друга. Что впервые подумали, в тот, самый первый день, когда по очереди все студенты нашей группы рассказывали о себе немного. Я тогда не сказала, по сути, ничего. И после — тоже. Скоро от обсуждения себя любимых добрались и до всех остальных общих знакомых. Свету как-то обошли. Оба.       Перескочили сразу на увлечения. Мой балконный бред стал понятен кому-то, кроме меня. Артём же достал из чехла какую-то старую гитару и, покрутив колки, немного побренчал случайные мелодии, которые приходили ему на ум.       Восстановив тишину, он посмотрел на меня. Пристально. Но тишина продлилась не так долго.       — Слушай…       Плохое у меня предчувствие.       — Ты же, вроде, петь можешь?       — О-о-о, не-не-не…       — Да ладно, круто же! Сидим-то как, — гриф ткнулся в мою руку. — Не выпендривайся.       Я немного подумала и насвистела мелодию. Чуть понасиловав струны, Артём всё же смог её воспроизвести, даже более-менее точно. Я остановила его и готовилась петь. Или горланить — этот термин, по-моему, был куда уместнее.       — Когда погаснет солнце и спрячется в саду… — он внимательно смотрел на свои руки, но постоянно хотя бы на миг отвлекался на моё лицо.       — Я выпрыгну в оконце и неспеша пойду…       С каждой строчкой я смелела, а Артём играл всё увереннее, в глаза мы смотрели друг другу всё чаще и чаще. Скудное освещение, горевшее только в ванной и на кухне, создавало какую-то уютную атмосферу полумрака в гостиной, где мы устроили это маленькое представление для самих себя.       — Вот так и обитаем, и греем свою кровь… — я чуть призадумалась, взглянув куда-то сквозь лицо своего партнёра, видя расфокусированным взглядом его распахнутые серые глаза — он тоже взял паузу, уловив мою.       И почти идеально уложился в момент, когда я всё же прервала молчание, чтобы пропеть последние слова.       — Я беден и нелеп, зато со мной любовь!       Артём мне улыбнулся, проиграв всю мелодию ещё раз, без моего вымученного блеяния.       Последние колебания струн обозначили конец песни. Мы немного посмотрели друг на друга, глупо улыбаясь. Первым нарушил тишину он:       — Ну вот. Лучше быть не могло. Молодец!       Я пыталась уловить в его похвале фальшь, может быть, искусно сокрытую издёвку, но не могла вцепиться ни в один признак, который подтверждал бы мои подозрения.       — Ты тоже. Хорошо сопроводил.       Он довольно кивнул, закинув ногу на ногу.       — Что есть.       Я не сдержала сдавленного смеха.       — Если честно, то мне всегда вся эта гитарная тема казалась позёрской туфтой для дворовых дурачков.       Артём тоже чуть усмехнулся.       — Выходит, я дурачок. Но мне нравится. Да и гитара, — он немного дёрнул руками, акцентируя внимание на инструменте, — не главное. Главное — с кем.       Меня эти слова, наверное, вогнали в краску. Даже если и нет — жар я почувствовала всем лицом. Сразу же я обратила внимание, что в конце исполнения мы сидели будто ближе, чем в его начале. Колени почти касались друг друга, хотя пару минут назад между ними было с полметра. Стоило мне начать на этом зацикливаться, опустив взгляд, как Артём, прижав к себе гитару, придвинулся вплотную.       — Знаешь, Алис…       Я стала нервничать, чувствуя себя разрываемой на две части. Одна хотела получше всмотреться в его лицо, другая — немедленно удалиться, исчезнуть, провалиться сквозь паркет и бетон под ним.       — Думаю, ты себя постоянно недооцениваешь.       Для меня эти его слова были как бы и откровением, в то же время ничего нового в них я не различила.       — И я это не только про пение, — я почувствовала, как его левая рука приземлилась прямо за мной, стукнувшись в мягкую обивку дивана. — Ты говоришь иногда, что занудная. Даже прям… Пытаешься быть иногда такой. Но с тобой интересно.       Он чуть прищурился.       — Хотя и без буйства, бывает, не обходится. Но я о чём. Слишком ты как-то… Гнобишь саму себя.       Да ну?       Я хмыкнула, выражая некоторый скепсис.       — Мы, вот, говорили про первые впечатления. Ты сказала, что считаешь себя невзрачной.       Рука, находившаяся прямо за мной, коснулась моей спины, прижалась к ней целиком от плеча до запястья. Я почувствовала дыхание на своей щеке и шее, когда он произнёс последние слова.       — Но мне кажется, что ты красивая, — я сглотнула, во рту пересохло, грудь задрожала. — Не знаю, как бы вернее сказать. Есть в тебе… Что-то. Что очень тянет.       На всю голову прозвучала простая мысль.       Повернуться.       Это я и сделала. Увидев приближающееся лицо, почти закрытые глаза, приоткрытые губы.       Алиса…       По ощущениям, время замедлилось. Что делать — я не знала. Помог решить резко, громко, даже пугающе завибрировавший телефон, который почему-то лежал на столе напротив, а не в кармане. От этого нарушения тишины Артём вздрогнул, а я резко вскочила и прильнула к столу, пялясь в экран — мне пришло рекламное сообщение от оператора связи.       Алиса.       Внезапно руки начали трястись, тело стало легко покалывать, будто меня раздели и завернули в огромный шерстяной рулон. Губы сжались, дыхание сбивалось.       Беги, дура. Тебе надо домой. Быстрее.       Я схватила телефон в руку, крепко сжимая. Понеслась в прихожую, начала рыться в валявшемся у стены рюкзаке, искать на полке для обуви свои кроссовки, дрожащими руками перебирая всё, что там стояло, роняя какие-то губки, ключи, туфли.       — Алис? — Артём всё же меня догнал и, мягко говоря, был удивлён моему поведению.       Домой. Ты дойдёшь.       — Я-я, я п-пойду, наверное, мне домой надо, да, — я говорила быстро и не очень разборчиво, чуть ли не громким шёпотом, — завтра вставать ещё рано, а-а мы тут, а мы тут сидим, чай пьём…       Тебе нечем дышать здесь, тебе надо домой.       Я стала хватать ртом воздух и натягивать на ступню чужую обувь. Заметив это, сбросила её и отыскав свой кроссовок, принялась судорожно пихать в него ногу.       — Завтра же выходной. Вернее, уже сегодня. Да и куда ты ночью пойдёшь?       Это уловка, обман, пешком дойдёшь.       Дойду!       — Да ла-а-адно, — я неестественно перекосила лицо в подобии улыбки. — Тут всего-то, полтора часика — и всё!       Всё мое тело стало будоражить пугающее возбуждение, будто я могла пробежать до своего дома на максимальной скорости без единой остановки. Хотелось смеяться, поднять что-нибудь тяжёлое или отжаться на кулаках раз пятьдесят в один заход.       Артём всё ещё не совсем понимал, что происходит и был несколько напуган моим поведением.       — Давай я тебе, хоть, такси вызову.       Нет!       — Да заче-ем, деньги только тратить! Я дойду, всё нормально. Да нет! Отлично! — я вскинула руки, будучи всё ещё неспособной отыскать второй кроссовок.       — Алис, ты чего? — он подошёл ко мне и постарался взять за плечи, успокоить.       Нет!       — Нет! — я повалилась на спину, выставив перед собой руки.       Затылок стукнулся о выступавшую часть обшитого металлом дверного проёма. Было больно, но я всё равно встала так быстро, как смогла и, отпихивая желавшего помочь Артёма, всё же обулась, намотав на руку лямку рюкзака, открыла незапертую дверь, выскочила на лестницу, даже не попрощавшись.       Беги вниз, внизу всё будет хорошо.       Ноги бешено перешагивали с одной ступеньки на другую, весь мой мир сузился до размеров нескольких ступеней, что я видела в один момент времени. Когда лестница всё же закончилась — я чуть не запуталась в ногах, настолько настроилась на этот ритм. Попытавшись вышибить всем телом стальную дверь подъезда дважды, я всё же нажала кнопку, её открывавшую, выбежала в ночной двор.       Этого района я совершенно не знала, но куда-то бежала. Нечто подсказывало мне, где поворачивать, куда смотреть и куда лучше не забегать. Подсказывало без слов. Не знаю, сколько прошло времени, но когда я добралась до своего подъезда и вбежала внутрь, то вся моя одежда была насквозь мокрой, из глаз лились слёзы, я не знала, где нахожусь, что делаю — всё тело действовало само.       Зайдя в квартиру, я первым делом, хныча и испуская стоны, стянула кроссовки, носки, джинсы. Из-под кожи торчали набухшие вены, ступни стёрлись в кровь. Многие ногти обломались, кожа местами сходила лоскутами, каждая неровность покраснела от трения. Боль была невыносима. Я забралась на диван, разорвала рукой рубашку, заставив пуговицы звучно посыпаться на пол, схватилась за то место, под которым располагалось сердце, зарыдала. Дышать от застрявшего в горле нематериального кома, давящего горя и всё лившихся слёз почти не выходило. Крики очень быстро стали отдельными звуками, даже не очень похожими на голос. Скорее на судорожный чахоточный кашель.       Я ревела и не видела ничего, кроме красноватой пустоты, да белых всполохов, сопровождавших каждый мой всхлип. Ничего вокруг не было слышно, заметно. Не знала я и то, сколько прошло времени. Только поняла, когда этому пришёл конец — когда меня успокоил тихий, шепчущий женственный голос, зовущий по имени.       Почему-то мне нравилось то, как он его произносил.       Алиса…