Качели

      На первом курсе нам больше не довелось собраться всем вместе и приятно провести время. Даже мне одной. Прошли экзамены, приезжие студенты разъехались по домам до осени, мне выдалась возможность торчать дома, откуда я так не любила высовываться. Даже мелочи вроде похода за продуктами или выноса мусора вызывали во мне отторжение, ведь там, снаружи, куча непонятных людей. Они смотрели, слушали, даже заговорить могли.       Кошмарно!       Каникулы проходили бездумно, пусто, никак. С другой стороны, хотя бы без неожиданностей. Чем занимались мои немногочисленные знакомые, мне было неизвестно, они меня не информировали, а я не считала нужным и уместным расспрашивать. Я знала только то, что Света уехала почти на всё лето к двоюродным родственникам, на берег моря. Меня она не звала, по какой-то причине.       Не люблю я море. Раньше любила, а с возрастом стало всё равно. Что там делать? Лето я тоже не люблю. Может быть, она исходила из этого?       О других вариантах думать не хотелось, потому я и выбрала для самой себя именно такую версию.       Ну и не страшно, ей без меня будет замечательно. Она-то сможет себя занять.       Неделя шла за неделей, числа и дни я перестала отслеживать ещё в начале июля — их перемена совершенно ничего не меняла в моём бытии. Просыпалась я днём, иногда вечером, а потом — сидела целый день за компом, до самого рассвета и пения птиц. Иногда кто-нибудь что-нибудь мне писал, даже сестра временами удостаивала меня парой строк, интересуясь, как у меня дела и чем я занимаюсь. Ответы были коротки и предсказуемы.       Только в двадцатых числах августа я стала задумываться над тем, что пора бы отходить от своей спячки. Конечно, я вполне могла резко перейти на пяти-четырёхчасовой сон, регулярную учёбу и всё такое, но легче было бы подготовиться.       Сперва было решено погулять, побродить, выпить. В одиночестве, кого-то звать я не решилась, да и не то чтобы у меня были варианты.       Написать Артёму, Богдану? Больше-то некому. И что им сказать? «Го нажрёмся»? Нет, у них — свои дела. У меня — свои.       Маршрут был выбран незамысловатый — выйти из дома под вечер, купить какого-нибудь вина, лёгкой закуски и чего-нибудь безалкогольного на «запить», пешком направиться в сторону техникума, вернуться обратно. Желательно — без инцидентов.       Выпал мой «Великий поход» на субботу — вокруг было до чёрта не только отдыхавших малолетних жителей города, но и лиц повзрослее.       Вечно эти людишки попортят малину. Хотела пройтись, развеяться, а они своими косяками блуждают, давят, заставляют чувствовать себя отчуждённым отбросом. Никакого покоя.       Когда я дошла, выпив половину бутылки вина, до своего учебного заведения, то темнота уже опустилась на наш регион. О недавнем закате свидетельствовала лишь светловатая полоска над западным горизонтом. Расположилась я у общежития, где стояли потрёпанные, истрескавшиеся и ссохшиеся скамейки, не видавшие ремонта, пожалуй, лет двадцать. Людей в округе было немного, да и те — в основном одинокие прохожие.       Внезапно мимо меня, сидевшей с полупустой стеклянной бутылкой и любовавшейся на плохо освещённое кирпичное строение, прошла одинокая фигура.       — Алиса? Ты чё тут сидишь?       Это был Артём.        Никакого покоя…       — Чё, бля, не видно? — мой обычно невыразительный голос нёс в себе настоящую злобу, чистое раздражение.       Хотелось, чтобы все люди на время забыли про это место и шли лесом, в тот же момент, за свою грубость было стыдно.       — Сижу тут, провожаю август, — я смягчилась.       Он сел рядом, совсем рядом, вздохнул и рассказал про причины своего здесь присутствия.       — А мы с пацанами со школы в парке тусили, вот, домой иду.       Я молча глотнула ещё вина.       — Ты тут долго вообще?       — Минут двадцать. Не знаю, — я подняла бутылку и поднесла к его глазам. — Когда пришла — была половина.       Заполненность бутылки почти не изменилась. Следовательно, времени действительно минуло немного.       Артём подумал-подумал и затронул другую тему:       — А чего без Светы?       Я хмыкнула.       — Не в курсе? Она до осени уехала к родственникам. В море плескаться.       — А чего без тебя? — он задал вполне справедливый вопрос, ответа на который я сама точно не знала и, на самом деле, побаивалась знать.       — Не люблю море.       — Хм. Море не любишь, сыр-молоко не любишь, гитару не любишь. Лето не любишь. Что ты за человек-то такой? — я узнавала обычное, полусерьёзное выражение в его голосе, даже не глядя на лицо.       — Какой есть. Не всем же говном давиться, — губы вновь прильнули к горлышку, впуская внутрь немного напитка.       — Чего-то ты сегодня не в духе, а?       Ответа он не был удостоен.       — Пошли ко мне?       Меня такая прямота удивила достаточно, чтобы выпрямиться и посмотреть Артёму в глаза.       — И чё там делать? — были у меня и другие вопросы, но начать решила с малого.       — Не знаю. Узнаем? — его светлая бровь поползла вверх. — В прошлый раз узнали.       Из моего рта вырвалась усмешка.       — А у тебя там сейчас столько же алкашки? Что-то мне сдаётся, без неё там делать нечего.       Он начал чуть наваливаться на меня сбоку.       — А ты только когда в говно петь можешь? У тебя же хорошо тогда получилось.       Я посерьёзнела и не моргая посмотрела ему в глаза.       — Чего тебе надо?       Его такая реакция обескуражила.       — Ну, я вижу, что тебе не в радость… Вот так. В одиночку. Сычуешь вечно, упиваешься, депрессуешь, а почему — неизвестно. Одиноко тебе, наверное.       Мой взгляд с него так и не сходил.       — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Если кому-то что-то надо, то тебе.       — И что же?       — Так это у тебя надо спросить, — я вновь сделала глоток. Бутылка пустела на глазах.       — Ты потормози, а лучше — поделись, — он решил отвлечь меня от риторического наступления.       Решив, что свой минимум я и так уже получила, вручила ему бутылку с вином, которого оставалась примерно треть.       Артём сделал несколько глубоких глотков и, поморщившись, спросил:       — Ты летом сколько пила?       — Нисколько.       Он глотнул ещё.       — Чего так?       — Могла бы — не пила. Я уже говорила. Когда у тебя были.       — И чё, не проходит?       Я помотала головой, опьянение усиливалось, выполнять подобные движения становилось труднее, неприятно.       Время шло, мы сидели и помалкивали. Алкоголь проникал в кровь, тело расслаблялось. Через какое-то время мы сидели, облокотившись друг о друга.       — Всё! — Артём допил последнее вино, протянув мне бутылку.       Я схватила её и вскочила, пройдясь вдоль ряда скамеек туда-обратно. Скоро мой собутыльник присоединился ко мне и встал рядом, чтобы неподвижно смотреть на серую кирпичную стену.       — Куда пойдём?       На его вопрос я не ответила, ибо меня больше интересовала бутылка и такая соблазнительная стена впереди.       — Да здравствует мировая революция! — стеклянный сосуд резко полетел в кирпич, громко разбившись и осколками осыпавшись на узкую асфальтовую дорожку, опоясывавшую всё общежитие.       — Ну ты и вандалка.       Мне это показалось больше комплиментом, чем упрёком.       — Что есть! Не будь я такой инертной — вырезала бы все провода в путяге к хуям! Чтобы знали, с-суки.       Артём смотрел на меня с настороженностью и вопросом в глазах.       — И много у тебя таких идей?       — Целая голова, — нога задорно ударила в асфальт. — Повезло им, что я ленива, труслива и одинока.       — Кому «им»?       Я показала пальцем наверх.       — Им самым. Столько всего можно сделать! И НПЗ, и мост, и лес вокруг. М-м-м!       Он, похоже, не совсем меня понимал, да я и не считала уместным разжёвывать свой взгляд на мир в подробностях.       — Не боись. Пройдёт лет двадцать и, быть может, вспомнишь меня — поймёшь, — я разок хлопнула его по плечу.       — Хм, ну ладно.       От дальнейших любований пустой стеной нас отвлёк грохот, раздавшийся над головами. Посмотрев в небо, я заметила светлые на фоне ночной черноты тучи, летевшие быстро и низко. Без слов мы договорились начать двигаться в сторону своих жилищ. Попадать под дождь в моём состоянии, да ещё и на таком удалении от дома, не особенно хотелось. Однако всего через несколько минут, во дворе какой-то многоэтажки, бывшей не в лучшем виде, нас застал жестокий ливень, урезавший видимость до жалких метров. Пусть мы находились под этим дождём меньше минуты, быстро забежав под навес, прикрывавший входную дверь одного из подъездов — промокли обстоятельно.       Дождь всё не кончался, даже не ослабевал, хотя я надеялась на то, что ему хватит минут трёх или пяти, дабы иссякнуть. В худшем случае — перейти в мелкую морось. Но прошло больше десяти минут, по растрескавшейся дворовой дороге бежали мутные реки, трава тонула в разливавшемся озере, признаков ослабления было не разобрать.       Опьянение и прохладный природный душ вызывали не самые приятные ощущения — я обхватила бока руками, сжалась, вздрагивала от бегущих с волос под воротник прилипшей рубашки ручейков. Благо, нижняя часть моего тела намокла не так сильно, а обувь вовсе осталась сухой внутри.       Несмотря на все усилия, мой сосед всё же заметил дрожь, которую я испускала в рефлекторной попытке согреться, стал медленно приближаться. Только шум проливного дождя давал мне какое-то право как бы не замечать его. Но и то самое право было отобрано у меня, когда две тёплые руки легли на промокшие плечи.       — Была бы у меня куртка или не промокла бы рубашка — поделился бы, — Артём спокойно говорил мне в затылок, каким-то успокаивающим, чуть ли не отеческим, голосом. — А пока — только так.       После этих слов его руки поползли по моим рукам, спустились к животу, сцепились, прижали меня к нему. Я почувствовала, как на шее волоски встали дыбом, как заныла грудь, как сквозь мокрую майку и рубашку начали проглядывать затвердевшие от холода и чужих прикосновений соски, как предательски затряслись бёдра. Всё тело противилось голове, понимавшей, что надо сбросить с себя лишние конечности, отойти, сказать что-нибудь холодное и неодобрительное.       Но ведь это так приятно…       Пока я пыталась что-нибудь сделать, Артём развернул меня к себе, принялся разглядывать моё, как обычно бледное, мокрое лицо, освещаемое единственным фонарём, испускавшим неестественной белизны свет. Его руки, удерживавшие меня на месте, поднялись, расстегнули мой воротник, спустились чуть ниже, расстегнули ещё одну пуговицу. Смятение в голове только закрепилось.       Ну, этот-то, похоже, знает, что делает. Может быть, и не надо противиться?       Расправив чуть расстёгнутую рубашку и открыв своим глазам мою шею и ключицы, он снова положил руки на мою талию, принявшись поглаживать её, сверху вниз и наоборот. Я же смотрела на него, сжав скрытые губами зубы, боясь и предвкушая одновременно.       Если он сейчас что-нибудь сделает, то я вряд ли смогу сопротивляться.       Но Артём всего лишь заговорил. Таким же тихим, ровным, непривычным для меня голосом:       — Алиса, ты не обижайся…       Я всё ещё не отрывалась от его глаз, пошире раскрыв собственные.       — Но ты мне нравишься. То есть, вот, прям, очень.       Начинается.       Мысли оставались вполне чёткими, но слова не находили выхода наружу.       — Я это понял, думаю, ещё зимой. Помнишь, ты из автобуса вышла и в меня впечаталась? Мне в тот день тебя как-то жалко стало, — он несерьёзно поморщился, — аж защемило. А ты постоянно держала это в себе.       Невелики заслуги.       — И так, понемногу, ты мне становилась интереснее. Мы как-то сидели, обсуждали это. Если честно, я ещё тогда думал…       Что? Что думал? Говори!       Слов больше не было, но его длинная аккуратная шея стала вытягиваться в мою сторону, собираясь остановиться только тогда, когда свободного пространства между нашими лицами не останется. Через плечи прошёлся импульс, дававший команду «отвернуться», но до конца он не доходил, раз за разом теряясь где-то внутри моего тела. Я лишь едва заметно дёргалась, не в силах отвести лица.       Не найдя сил в руках и ногах, я черпнула их из горла.       — П-подожди.       Он притормозил, внимательно смотря на меня. Стоило чуть шевельнуться — и наши носы бы соприкоснулись.       Воспользовавшись этой заминкой, я схватилась за его, удивительно, не отсутствующие, чуть напряжённые бицепсы и оттянула от себя. Смятение и нерешительность в ужасе бежали, голова возобновила свой абсолютный контроль над телом.       — Ты опоздал. Причём, сильно, — эти слова, казалось, не вызывали в нём никакого отклика, но я вполне понимала, что происходило в светлой голове, когда я их говорила.       — Надо, пожалуй, извиниться, но это было бы как-то фальшиво. Ты ни в какие мои планы не входишь. Не повезло.       — А как же…       Я не дала ему развить мысль.       — Нет. Универсальный ответ.       Он взялся за лямки рюкзака, чуть сгорбился, изобразил на лице досаду.       — Хуёва. Давай, что ли, такси тебе вызову. А то дождина всё не кончается.       — Универсальный ответ.       Я рванула с места, зашагала прямо под поток воды с небес. Меня не волновало, что всё содержимое моего собственного рюкзака промокнет, в том числе и тетради, которые я носила для балласта. Меня не волновали предстоящие километры водных потоков и грязи, всё, что меня волновало — попасть домой. Не дать себе напортачить.       Света скоро приедет. Меня это всё уже заебало. Даже если вокруг весь город соберётся и будет слышать каждое слово, сквозь робость, стыд, что угодно ещё — я поставлю её перед фактом и потребую ответа. Ей не уйти. Слишком я её жалела. Довольно. Надо и себя чуточку пожалеть.       Под тяжестью до нитки промокшей одежды, я уверенно шагала вперёд, по тёмным улицам и дворам, направляясь домой. Артём за мной не шёл, даже меня не окликнул.       Хорошо, что я так быстро не сдаюсь.       Наверное.