Качели

      Осень продолжалась. Я вновь до кончиков пальцев ног прочувствовала ту неполноценность, которую ощущала раньше, в самом начале, стоило Свете пропасть из поля зрения. Это чувство заставляло грустить, злиться, сомневаться, умиротворяясь лишь в моменты, когда в воздухе улавливался ставший жизненно необходимым ореховый аромат, когда тонкие длинные пальцы касались моих, обгрызенных и едва заметно дрожавших, когда мягкая тёплая щёчка прижималась к моему костлявому плечу или моей собственной, чуть впалой щеке.       Если раньше я жила в основном для того, чтобы сидеть и познавать мир через экран, наслаждаться простыми вещами навроде игр, музыки, стен текста, мягкой постели и вкусной еды, то теперь я стала жить лишь для того, чтобы ещё раз увидеть Свету на следующий день, чтобы сказать какую-то неважную, порой странную или глупую вещь, только бы заставить её посмотреть на меня лишний раз, сказать что-нибудь этим добрым, лёгким, нежным голосом. Или даже посмеяться, заставляя мой рот приоткрыться, веки падать, ноги подкашиваться, язык — утопать в сладковатой слюне.       Все остальные люди окончательно перестали меня интересовать. Без Светы я не появлялась на регулярном месте для перерывов у небольшого магазина, где мы обычно тусовались с Артёмом и Богданом. Эти двое как бы исчезли из моей повседневности, изредка мелькая где-то в стороне и роняя короткие, выдернутые из контекста фразы, совершенно меня не волновавшие. Даже если я и стояла с ними в одной кучке, пожирая подобие обеда, мои глаза и уши были обращены лишь к сестре. Даже в регулярных маминых звонках я видела возможность лишний раз спросить «а как там Светик?», поинтересоваться жизнью единственной действительно значимой для меня личности.       Трудно было сосредоточиться. Из практически отличницы я упала до примерно среднего уровня, постоянно забывая о заданных на дом работах и конспектах, теряя тетради, пропадая в собственной голове посреди лекции. Зато пропусков отныне у меня не было вовсе.       В таком темпе начался ноябрь. Я даже удивилась тому, как быстро летело время, ведь совершенно за ним не следила. Очередная учебная неделя, размеренная, похожая и на прошлую, и на позапрошлую, закончилась. Было немного неприятно тоскливо удаляться в свою берлогу одиночества, ведь там не будет Светы. С другой стороны, уже в понедельник мы снова наверняка бы увиделись. И это уже приподнимало настроение, заставляло не унывать, жить дальше.       Но моим планам спать пятнадцать часов и сидеть за компьютером всё остальное время не суждено было сбыться. Только я собиралась уходить — Света схватила меня за руку, сделав неожиданное предложение. Съездить в торговый центр, один из многих в городе, недалеко от моей квартиры. Забавно, раньше я бы от такого предложения только зло посмеялась и поплевалась, считая это место «Меккой школьников» и «спавном долбоёбов», публика там действительно была чуждой мне, вызывая только отвращение. С другой стороны, она, вроде бы, никому не вредила.       Теперь я, стоя в автобусе, держась за поручень и смотря Свете в глаза, не могла дождаться, когда же мы наконец доедем, возьмёмся за руки, поднимемся, куда там ей надо. А куда и зачем ей было надо, почему она взяла со мной меня — это совершенно не волновало.       Мы прибыли на место минут за тридцать, но тянулись они дольше моей утренней часовой поездки по дорогам в час пик. Схватив за руку, Светик потащила меня за собой, к огромному памятнику постмодернизму, ранее вызывавшему во мне только желание забросать его бутылками с бензином и поджечь, раскрыв все двери и окна пошире, дав кислороду как следует накормить жаркое, ненасытное пламя. Внутри играла какая-то неинтересная мелодия, внимание на которую я обратила лишь из-за ритмичных ударов, что заставляли внутренности поджиматься.       Не разрывая рук, мы поднялись на какой-то из этажей на эскалаторе, какой именно — лучше спрашивать у кого-то ещё. Мир вокруг интереса для меня не представлял. Меня тянуло вперёд, затем куда-то в сторону, в итоге мы вошли в крупный, площадью чуть ли не с половину этажа, магазин одежды. Я всё-таки немного отошла от своего транса и поинтересовалась:       — Светик, зачем ты меня… Сюда?       Место действительно было нетипичным, для моей-то персоны. Тем более, такого пошиба. Мне было положено находиться в чём-то попроще, повседневнее, дешевле.       — А ты не по-о-омнишь? — протянула она, хитро улыбнувшись.       Что я забыла? День Рождения? Нет. Тот, другой праздник она и не вспоминала, наверное, да его и не празднуют… Вот так. Зарплата? Она не работает — я бы точно знала. Я? Я тоже уверена, что не работаю…       — С годовщиной!       Я всё ещё не понимала, глупо смотря на её довольное лицо.       — Чего?       Ответом мне были сложенные за спиной руки и приблизившееся лицо, которые сопроводила неожиданная фраза:       — У тебя голова не болит?       Я всегда узнаю эту фразу. С неё всё началось. Это она написала мне, когда пошёл первый в прошлую осень снег. Неужели минул год? Что там сегодня, девятое ноября или около того? Год. Столько всего было. Один год — осмысленнее и насыщеннее всей остальной жизни.       Расчувствовавшись от собственных мыслей, я протянула руки, прося себя обнять. Возражений это не повлекло и, всё ещё загораживая своими телами проход, мы прижались друг к другу, одновременно усмехнувшись.       — Ладно, пошли, — Света вновь взяла меня за руку, потянув за собой. — Весь день стоять обжиматься что ли?       Почему бы и нет?       Улыбнувшись своим мыслям, я принялась осматривать большой зал, кучу разной одежды, вывешенной на почти каждом метре стены, на многих вешалках, стоявших на полу. Светлана внимательно оглядывалась, подходила, брала в руки и изучала рубашки, брюки, дошла и до юбок с блузками, платьями. А я ходила хвостиком, как маленькая девочка, которую мама привела в неизвестное, непонятное место.       Моя зажатость не осталась незамеченной.       — Ты чего, Алис?       Никогда я вот так, чтобы не просто было, а с чувством что ли, ничего на себя не выбирала. Если бы мне дали пощёлкать варианты в каком-нибудь редакторе, как положено, с трёхмерной моделью желательно. А так, по кускам, без помощи — как-то теряюсь.       — Я не знаю, чего мне выбрать, — за свою неискушённость становилось неловко.       — Так давай посмотрим! — вновь сестра, схватив меня за руку, стала водить по всему залу.       Так мы провели значительное время. Сложно сказать, сколько именно этого времени было потрачено — я точно чувствовала, что мне всё мало. С помощью Светы мне даже удалось войти во вкус и побегать по этажу, заглянув и за обувью, и за чем-нибудь верхним, даже за бельём.       Я стояла в примерочной, постоянно оглядываясь, чтобы удостовериться ещё раз — заперлась ли? Здесь одной шторки было недостаточно и мысленно я, впечатавшись лицом в серый кафель, благодарила людей, додумавшихся до запирающихся дверей в кабинки для примерки. Всё же собравшись с духом, краснея сама перед собой, я разделась и натянула на себя казавшиеся в тот момент такими вопиюще пошлыми, но такими нужными, чёрные кружевные трусики. Хорошенько оглядев себя в огромном зеркале и вдоволь навертевшись, я завершила композицию, надев на свою почти отсутствующую грудь такой же брасьер, севший сразу так, как и было надо. Закончив, я вновь осмотрела себя.       В целом, я получила именно то, чего хотела, не выглядела слишком просто, но и вычурным я свой вид в белье назвать не могла. Полупрозрачная ткань позволяла увидеть темноватые ареолы, но чёрные кружева всё же закрывали самое интересное. Примерно по такому же принципу работала и нижняя часть комплекта.       Удовлетворившись и заплатив за два кусочка ткани пятизначную сумму, почти уполовинив свои сбережения, я направилась обратно, к Свете. Если бы кто-нибудь год назад сказал мне, что я потрачу на кружевное бельё такие деньги только для того, чтобы, вероятно, надеть его однажды — я бы расплакалась и померла от полного разочарования в себе из будущего. Но теперь я не испытывала ничего, кроме радости, энтузиазма и медленно нарастающего предвкушения.       Ко мне домой мы пришли уже когда было довольно темно. Только зайдя и посмотрев на себя в коридорное зеркало, я призадумалась о том, насколько изменилась за жалкие часы. Косметика, которую я ещё вчера не смогла бы к себе применить, смотрелась не так уж и плохо, придавая немного жизни бледному лицу, маскируя разодранные зубами губы. Новая причёска меня тоже устраивала — мои отросшие до шеи с последнего обрубания перед зеркалом в ванной волосы приобрели странный, но интересно смотревшийся объём, будто обрели цвет, отличный от простого монотонного тёмно-русого цвета. Теперь они немного блестели, хорошо лежали, а кончики будто чуть парили, приподнимая остальную причёску и порождая «волны». Когда Света сидела в парикмахерской и сказала, что хочет короткую стрижку, то стригшая нас женщина чуть не плакала — настолько ей было жаль обрезать достававшие до уже до середины ровной спины волосы. Я могла её понять, но потом, на моей заросшей и истосковавшейся по должному уходу голове она отыгралась по полной, разве что не отмахиваясь от скакавшей вокруг сестры, стремившейся хорошенько рассмотреть, как со мной обходятся чужие руки.       Некоторый диссонанс вносила явно неновая куртка, в которой и лежали в сугробе, и пили до беспамятства, и занимались любовью посреди каких-то зарослей. Чего с ней только не было. А под этим многострадальным предметом одежды скрывалась синяя блуза с довольно глубоким вырезом, заставлявшим почувствовать себя открытой, но не слишком. Прямо на границе между уязвимостью и чем-то дразнящим. Довольно высоким был пояс чёрной юбки, заканчивавшейся чуть выше колен. Никогда не любила этот предмет одежды. Не особо удобно, пачкается постоянно, порвать жалко. Но теперь был другой случай. Вряд ли бы что-то так же хорошо смотрелось на моих тонковатых, но довольно сильных ногах, прикрытых только тонкими чулками да чёрными кожаными ботинками. Никогда не носила чулок, однако без них я бы чувствовала себя незавершённой.       Закончив рассматривать себя, не оглядываясь, я унеслась на кухню заваривать чай. Скоро показалась и Света.       Выглядела она, конечно, непривычно. Обстриженные волосы совсем не стыковались в голове именно с ней, но, как ни странно, смотрелись уместно. Одета она была так, словно смотрела за мной и решила, взяв на вооружение, развить идею: чёрная рубашка была заправлена в такие же чуть узкие брюки. Верхние пуговицы она оставила расстёгнутыми, обнажая шею и ключицы, заставляя гадать, что же там, ниже.       Чай мы пили, в основном, под разговоры Светы с пустотой в лице меня. Отвечала я коротко, чувствуя стеснение. Всё же, несмотря на постоянные восторги сестры, чувствовала себя непривычно.       А мне же ещё послезавтра на пары идти! И как — вот так? Меня хоть узнают?       Чай кончился, разговоры тоже сходили на нет, на улице окончательно утверждалась темнота. Действие переместилось на мой диван. Свете захотелось получше рассмотреть меня, а потому она попросила встать впереди, покружиться, то расставить, то сомкнуть ноги, положить руки на пояс или обхватить себя ими. А я всё краснела и краснела, горя от неловкости, которую не могла не видеть в сложившейся обстановке.       — А ну-ка, присядь, — Света закинула ногу на ногу и чуть нагнулась, чтобы получше видеть происходящее.       Я выполнила её просьбу, сев боком и упёршись рукой в пол.       — А попробуй полулёжа.       Рука согнулась, уперев в поверхность уже весь локоть. Вторая вытянулась вдоль талии, касаясь таза и бедра. Света порассматривала меня, поднялась, присела на колени, ещё раз хорошенько осмотрев. Мне было всё неуютнее и неуютнее, но при этом нравилось, куда мы держали путь.       Её рука стала сопровождать взгляд и прошлась по моей руке, лежавшей на теле. По выступавшему тазу, по небольшому изгибу талии, по чувствовавшимся через ткань рёбрам. Стараясь не прерывать этого действия, я сдавленно вдохнула и выдохнула, но Света это заметила, вернувшись в сидячее положение, уткнув свои ладони в ноги.       — Алиса, можешь расстегнуть пуговицу?       Я расстегнула. Её рука расправила ткань, прикрывавшую моё тело. Пальцы схватились за следующую пуговицу, расстегнув и её, всё это время наши глаза смотрели друг на друга, убеждая в том, что не происходило ничего противного нашим желаниям.       Света вновь ненадолго отпрянула, расстегнув заправленную рубашку, показывая свободную майку песчаного цвета, всё же довольно заметно обтягивавшую куда более внушительную, нежели моя, грудь.       Закончив с собственной одеждой, начав краснеть, Светик освободила меня от синей блузки, обхватив за рёбра и вплотную, широко раскрытыми глазами рассматривая мою покрытую кружевами грудь, касаясь её носом, горячо дыша в бледную кожу, заставляя меня прикрывать глаза и вытягиваться, едва слышно вздыхая. Вскоре участь блузки постигла и юбку.       — Алис, встань, пожалуйста.       Я снова подчинилась, поставив ноги на ширину плеч и уставившись на сидевшую передо мной Свету, ожидая новых команд. Я чувствовала себя подчинённой, слугой, игрушкой. И мне это чрезвычайно нравилось, даже сквозь обжигающий лицо, шею и грудь стыд. Это было для меня в новинку. Всегда я вынуждала других подчиняться, если вообще удостаивала их своим обществом. Это я была неприступной, инертной, самостоятельной, сама по себе. А теперь эта маленькая, постоянно замолкавшая и робевшая рядом со мной, девочка распоряжалась моим телом как манекеном, собственностью. Осматривала меня, вдыхала мой запах, проводила пальчиками, ладонями, носиком по моей коже. От такого я приходила в восторг.       Новых просьб или приказов не последовало. Света обхватила руками заключённую в чулок ногу и, закрыв глаза, прижалась к ней щекой, тёрлась о неё своим лицом. От этого приятного чувства трения я стала жевать губы, стирая зубами помаду, сдерживая дрожь.       Её руки потянули тонкую ткань вниз, принялись ощупывать бедро, голень.       — Напряги.       Я вытянула ногу и сделала так, как она сказала. Теперь Светины пальцы жали сильнее, тщательно оценивая твёрдость скрытых под кожей и тонким слоем жирка мышц. Последовавший за этим засос на внутренней стороне бедра заставил звучно ахнуть.       Этот звук сподвигнул Свету рывком натянуть чулок обратно, схватив меня под ноги и подняв.       — А т-ты сильнее, чем кажешься, — я выразила подлинное удивление.       Она на мои слова только чуть ухмыльнулась, уткнувшись лицом в прикрытую тканью грудь и схватившись губами за пока не видный глазу сосок.       — Ой! — с каждым её действием я всё больше напоминала девственницу, переживавшую первую брачную ночь.       Положив меня на диван, Света осмотрелась и спросила:       — Раздвигается же?       — Да… Сейчас.       Я попыталась встать, но была повалена рукой обратно.       — Лежи!       Противиться ей не хотелось. Прямо со мной на диване, Света просунула руку между сиденьем и спинкой, оттаскивая горизонтальную часть на себя. Вскоре места у нас оказалось вдвое больше.       Она, сняв рубашку и брюки, бросив всё куда-то за себя, села на колени, зажав ногами мои голени, принялась поглаживать мои ноги, медленно, с чувством. Я могла только, прикрыв ладошкой рот, наблюдать за её лицом, не отрывавшимся от моего тела, доставлявшего мне так много странного удовольствия.       Смотри на меня.       Наигравшись с ногами, Света переместилась к животу, пропуская и оставляя на десерт самое интересное. Её нос коснулся кожи, заставив чуть дёрнуть коленками. Заметив это, она протяжно хмыкнула и поцеловала то же место, заставив меня уже ёрзать, кусая собственный палец.       Новые и новые мягкие сестринские поцелуи покрывали мой плоский, малость впалый живот, поднимаясь выше, к рёбрам. От каждого движения её рта по всему телу пробегала приятная дрожь, губы сами втягивались в рот.       Наконец, Света просунула под меня руки, расстегнув лямки и высвободив мою изнывавшую грудь от заточения пусть и лёгкой, но всё равно ткани — мешавшего, инородного элемента.       Она приподнялась, оценивая открывшийся вид, очертила ладонями несколько кругов, сжала пальцами выделявшиеся на фоне ровной бледноты затвердевшие соски, нагнулась ближе и посмотрела исподлобья на меня лишь затем, чтобы накрыть губами один из них, всасывая в себя.       — М-м-м! — сдерживать голос становилось едва ли возможным, он всё чаще стал вырываться наружу, в виде протяжных стонов сквозь сжатые губы.       Всё сильнее, агрессивнее, властнее Светик мяла мою несчастную грудь, всасывала и облизывала сосочки, целовала едва заметные округлости, оставляя красноватые следы, иногда переходившие в фиолетовый. Редкие покусывания, заставлявшие меня дёргаться и чуть вскрикивать, особенно раззадоривали её.       Живого места не оставляет…       Удовлетворившись видом моего тела, покрытого красными пятнами, одинокими тёмными синяками и кое-где — следами зубов, Света стянула с меня трусы, восторженно уставившись в открывшуюся ей промежность.       — Ты и тут себя режешь? — голос её был чуть хриплым, нетипичным, немного пугающим.       — Я готовилась… Торопилась, — меня хватило на невнятный ответ полушёпотом.       Между ног ещё были свежи ровные красные царапины, оставшиеся от бритвы. Уже несколько недель я регулярно приводила все самые сокровенные части тела в порядок, готовясь к этому моменту. И, вот, этот момент настал.       Горячий язык прошёлся по порезам, вызывая желание схватиться за голову Светы и направить её уже, куда положено. Я сдерживалась, а она будто чувствовала это и медленно, неторопливо подбиралась чуть ближе, вылизывая меня то левее, то правее, поглаживая рукой мою саму собой согнувшуюся ногу. Пытаясь как-то вытерпеть эти бесконечные прелюдии, я схватилась сперва за волосы, потом за грудь, пальцами цепляясь в собственную кожу. Но и этого оказалось недостаточно.       — Светик, хватит, сколько можно-то! — тяжело дыша, я умоляла сестру поторопиться.       Она тихо захихикала, проведя пальцами от моего пупка до самого низа, немного давя, заставляя выгибаться навстречу и охать.       — Как хочешь, — я уже не могла ни поднять голову, ни открыть глаза, но точно слышала, как её язык прошёлся по внутренней стороне щёк, собирая слюну.       Мокрый и горячий, он отзеркалил путь изящных пальчиков, двигаясь снизу вверх, обратно, вторгнувшись в пределы моего тела на четвёртом или пятом заходе. Я, цепляясь зубами за нижнюю губу, почувствовала во рту вкус крови, а мнущими грудь руками — просящееся наружу сердце. Голова кружилась, но кружилась приятно, волнующе. Никогда не приходилось ощущать нечто подобное так чётко, незамутнённым рассудком, целиком осознавать и детально визуализировать происходящее.       Когда я принялась дёргаться, пытаясь двигаться навстречу, Света приостановилась, поднявшись и заставив своим промедлением посмотреть на неё. Майка быстро улетела вслед за уже забытыми брюками и рубашкой, а скоро — её обычное, телесного цвета бельё. Раздевшись, она легла рядом, на другой половине дивана, закинув руку за голову, второй погладив меня по щеке.       — Иди сюда.       Я покорно поднялась на четвереньки и остановилась, оценив её вид. Мягко говоря, он восхищал.       Я уже видела её как-то, когда ворвалась в душ, получив за это ногой в лицо. А теперь она открыта, завлекает меня, зовёт за собой. Какая она красивая! Чистая, здорового цвета кожа, не слишком худое, но и без излишков тело, аккуратная грудь, красиво расплывающаяся, когда она лежит. Венчающие каждую из округлостей розоватые бугорки, просящиеся на язык, ожидающе возвышаются над мягкой грудью. А её животик, так красиво разделённый пополам…       Вид такого прекрасного тела прямо передо мной заставлял почувствовать своё ничтожество, в сравнении познать подлинную трухлявость, болезненность собственного тела. И от этого хотелось ещё сильнее прикоснуться к Свете, везде, много.       Вся такая тощая, несуразная, плоская. А она… Из нас двоих именно она — настоящая женщина. Красивая, желанная, моя.       Как мне повезло!       Я залезла на неё сверху, быстро и прерывисто целуя в щёки, в губы, шею, выступающие ключицы, спускаясь к животу, оставляя грудь на потом. Просунув руки под неё и схватив за спину, я всё же присосалась к одному из её мягко-розовых сосков, чувствуя её руки в своих волосах, наслаждаясь её вздохами, желая втянуть в себя целиком.       Оставив в отместку за своё покусанное и общипанное тело несколько глубоких засосов, я принялась за нижнюю половину. Теперь она смотрела на меня почти слёзным, просящим взглядом. На ум пришла идея. Руки ухватились за гладкие колени сестры, придвинув ноги к себе, одну из них закинув на плечо.       — Давай поцелуемся, но не совсем губами… — счастливым, дрожащим, тихим голосом я поясняла собственные телодвижения.       Одна рука легла между ног, другая — на красивые немного волнистые волоски на теле Светы, готовясь спуститься ниже в нужный момент. Как-то пристроившись, я принялась массировать её покрасневшие от моих спешных, жадных ласк половинки, прикрывавшие путь к самой сокровенной части прекрасного тела. Почувствовав, что мы примерно на одной волне, я коснулась её половых губ своими, елозя вверх-вниз, в стороны, по кругу, заставив скопившуюся тягучую влагу смешиваться, создавая характерный, «липкий» звук, провоцирующий Свету на тихие смешки, а меня — на стыдливые взгляды в стену.       Я ускорялась, порой забывая о своих руках и том, что они тоже не должны висеть без дела, но Светик с охотой мне помогала. По животу начали пробегать капельки пота, голова намокала от жара, сдерживаемого волосами, грудь целиком покраснела, оставив видимыми только очевидные укусы и следы особенно сильных поцелуев. Схоже выглядела и Света, не смыкавшая губ уже пару минут, часто и громко глотая разогретый, влажноватый воздух, пропахший нашими горячими, взмокшими телами.       — Светик, я тебя люблю! — я прокричала на всю квартиру прямо перед тем, как удариться об неё, приподняться и рухнуть на диван, поглаживая всё своё туловище заблудшими в этом сладострастном тумане руками.       Света только громко простонала, доводя себя до пика быстрыми движениями тела, соприкасавшегося с моим. Что было с ней сразу после того, как мы разъединились, мне было неизвестно, но её дыхание я слышала хорошо. Чуть придя в себя, я подползла к ней, прижалась голым телом, обняла, невзирая на пот, жар, липнувшие ладони и солоноватые щёки, которые всё ещё хотелось целовать. Её рука гладила меня по волосам, а вторая была где-то там, внизу.       Я всё же нашла в себе силы и сбегала к выключателю, оставив нас в темноте, достала подушку, одну на двоих, одеяло. Пахли мы не очень чисто, особенно под не самой тонкой тканью, но нас это не могло заботить меньше. Повернувшись друг к другу, наши тела едва соприкасались, руки поглаживали, лица вились друг вокруг друга. Видно ничего толком не было, но я знала — Света улыбается, как улыбалась я.       Столько мне пришлось вынести за минувший год, через столько всего пройти. Кому-то, наверное, мои заботы показались бы пшиком, но меня они чуть не раздавили совсем. И всё это того стоило. Я мирно засыпала, лежа в обнимку с любимым человеком, а мир вокруг меня не интересовал, как и то, что будет завтра, послезавтра или через год.       Пропади оно всё пропадом!