Качели

      Проснулась рано, солнце едва взошло. Выходной с самого начала пропадал зазря, но я была не против, ведь проснулась я, глядя на Свету. Какое-то время, пусть спать и не хотелось, я лежала и наблюдала за ней, за её спокойным дыханием, за неприкрытыми одеялом плечами, за чуть выглядывающей грудью. Но, всё же оторвавшись от этого зрелища, направилась в душ — наши вечерние занятия давали о себе знать, всё тело было сальным и липким.       Помывшись, я решила сходить купить чего-нибудь на обед. Всё-таки мы вчера так и не поужинали, а вместо обеда у нас был только небольшой перекус. Не раз меня сестра кормила, пора было и мне позаботиться о её сытости. Походив по магазину и набрав продуктов, соразмерных моим кулинарным навыкам, я поскорее зашагала обратно, надеясь застать Свету в прежнем положении.       На улице было довольно тихо, спокойно. Не стоило ожидать иного — утро, воскресенье. Любуясь пустовавшими дорогами, тротуарами и источавшими сонное настроение жилыми «свечками», я стала размышлять о вчерашнем.       Даже как-то сложно поверить в произошедшее. Приду сейчас, а в квартире — никого. Ничего и не было. Или как бы не было.       На плиточной дорожке нарисовалась неясно откуда появившаяся шишка. Нога сама пнула её, отправив в недолгий бреющий полёт.       Если она опять будет вести себя, как раньше? Даст немного себя два раза в месяц — гуляй, Алиса. Хочу всё прямо прояснить, что это не просто… трубы горят. Опять завтра ехать на пары, а там — сидеть, ловить мимолётные взгляды, терпеть всех этих… людей вокруг, ждать, когда она, наконец, останется со мной в одиночестве. А потом — несколько минут вместе — и всё, по новой.       Резко мне совершенно расхотелось куда-то выбираться из своей квартиры, как совсем не хотелось, чтобы из неё выбиралась Света. Понимая, что так просто взять и не приезжать не смогу, я уже у самого своего подъезда додумалась до одной хитрости.       Оглянувшись и никого не заметив, я подошла к углу дома, сняла ботинок, оголив заключённую в носок ногу, и несколько раз, со всей силы, сжимая зубами щёки, ударила ногой в бетон. Постояв, втянув в себя просящиеся наружу сопли, утерев влажноватые глаза и просунув обратно в обувь подвергшуюся издевательствам конечность, я прихрамывая направилась домой.       К сожалению, Светик всё же проснулась, о чём свидетельствовала закрытая дверь в ванную и звуки использовавшегося душа. Раздевшись и разложив покупки по нужным местам, я стянула с побитой ноги носок. Результат выглядел достойно: ноготь на большом пальце обломился, а у основания этого самого пальца уже красовалась угрожающе-бордовая гематома, каждое движение пальцем вызывало сильную тянущую боль. После беглого осмотра можно было сказать, что у меня добротный ушиб, несколько дней простоя оказались завоёваны.       Переодевшись и сев на диван, я стала ждать, когда освободится ванная — ногу надо было помыть, желательно ещё и затянуть, попутно продемонстрировав сестре свою травму и с сожалением констатировать, что на пары приехать не получится. Ни завтра, ни послезавтра.       Удивившись моей неуклюжести и травмоопасности, Света, отмахиваясь от меня, затянула потуже мой разбитый палец, дабы тот не болтался и поскорее восстановился, бросилась на кухню и, обнаружив, что я выходила из квартиры не просто так, начала готовить обед, миновав завтрак. На этот раз сидеть без дела мне не пришлось, я всё же смогла втиснуться и помочь с готовкой.       После обеда мы расстались, напоследок стоя у раскрытой двери и обнимаясь, несколько минут. Хотелось сказать, что теперь живём вместе и к родителям сегодня ехать не нужно, но я понимала, как примерно это было бы воспринято, потому промолчала.       В понедельник я никуда не поехала, проспав до полудня. Приятно было отдохнуть от постоянного нетерпеливого ожидания, от этих пыток близостью, но невозможностью быть ещё ближе, в окружении посторонних-то. Только теперь я заметила, как на самом деле вымучена была этим темпом, наконец получив возможность отдохнуть, не запариваться, сидеть и не прогонять ежеминутно через голову потоки мыслей о сестре и том, что у неё на уме.       Во вторник всё должно было пройти так же спокойно и беззаботно, как в понедельник. Но ожидания оказались обмануты. Светой. Она приехала, как только кончились пары. Сразу проследила за тем, чем я питаюсь, как себя чувствую, не оказался ли ушиб переломом. До темноты мы сидели и разговаривали, порой на какие-то пустяковые, неважные темы. На самом деле, я почти и не запомнила ничего, слишком уж была занята любованием сестрой и отвлечена самим звучанием её голоса.       Стоило ей уйти — я сразу понеслась на свой диван, избавлялась от одежды, выпускала накопленное возбуждение, от которого голова уподоблялась перегруженному паровому котлу, норовящему взорваться от любого возмущения. Но постоянное рукоблудие помогало несильно.       Вновь все мои мысли были заняты ей. На следующий день она приехала ко мне снова. И в среду. Вроде бы, это была среда — дни я опять не считала. Считала я только минуты от конца занятий и до момента, когда в домофон раздастся звонок, на который я побегу со всех ног и, спросив дежурное «кто там» получу в ответ «я», не спрашивая большего и побыстрее открывая двери, из квартиры и в подъезд. И завершала эту маленькую волнительную последовательность Света, выскакивающая из лифта, бросающаяся сразу ко мне, обнимая.       Всё-таки настало время возвращаться на учёбу. Поездка закончилась тем, что я, белея и хватая ртом воздух, вывалилась на остановку, отсиживаясь на скамье и проветриваясь на лёгком морозе ещё несколько минут.       Сидеть на парах стало невыносимо. Как только раньше я могла пробыть и на трёх, и на четырёх сразу? А ведь впереди меня ожидали ещё полтора месяца учёбы, до самого Нового Года. Вытерпеть этого я бы точно не смогла. После первой пары я схватилась за Светину руку и молча отвела её на улицу, во внутренний двор техникума, где в короткие перемены обычно никого не было. Нужно было давно так сделать. Удерживая её запястье, я стала говорить:       — Света, ты любишь меня?       Она была явно дезориентирована внезапностью происходящего.       — К-конечно, — в глазах читался слабый испуг.       — Я иногда теряюсь, часто не знаю, что сейчас за день или какое число. Я больше не могу сидеть на парах. Каждый час — пытка, хочется расцарапать себе лицо, сорвать с себя кожу, отвлечься, но я не могу. Я думаю только об одном, понимаешь?       Она неуверенно кивнула.       — О тебе. Я хочу, чтобы ты была рядом, всегда. Чтобы мне не надо было каждый день по нескольку часов ходить по своей квартире туда-сюда и думать: любишь ты меня или просто… умиротворяешь.       Словно воспроизводя описываемые сцены, я отпустила Свету и стала ходить из стороны в сторону, рассматривая асфальт под собой.       — На самом деле, я нарочно билась ногой о бетонную стену. Чтобы не ехать на пары, чтобы опять не выносить всего этого пиздеца. Чтобы не смотреть, как ты сидишь, так близко, а вокруг все эти… ублюдки!       Чувствовался нараставший гнев, хотелось разбить кулаки о дорогу, по которой я ходила, обломить какую-нибудь ветку и разбить все окна в поле зрения, упасть лицом в асфальт и чувствовать, как по спине меня избивают стальной арматурой, сделать что-нибудь, что угодно — только бы ушло это мерзкое ощущение.       Пальцы вцепились в волосы, сжав их до белых костяшек. Голос становился всё более напряжённым, неровным.       — С тех пор, как мы в лес ходили, будто прошёл год или два. Время стало таким нестерпимым. Я не могу ничего делать, ничем заниматься, учиться. Я так люблю тебя! И меня разрывает от мысли, что всё это могло быть просто подачкой, чтобы я ещё ненадолго успокоилась и не приставала к тебе с расспросами.       Вернувшись к Свете и взяв её за руки крепче, чем надо было, я задала тот чёртов вопрос:       — Ты любишь меня? Ты будешь со мной? Я хочу провести вместе всю оставшуюся жизнь. Даже если я, фантастика, пожалею о своих словах, то ни за что и никогда не брошу тебя.       С ответом она временила. Как обычно. Я упала на колени и обхватила её ноги, прижимаясь к ним щекой и чуть не плача.       — Алиса, я тоже хочу у тебя кое-что спросить.       Ответь на вопрос!       — Пожалуйста, ответь мне первой, я так давно этого добиваюсь.       Но Света не собиралась уступать.       — Алис, ты иногда ведёшь себя уж слишком. Успокойся, — её руки легли на мою голову, принявшись медленно поглаживать по волосам. — Я сперва думала, что просто плохо знала тебя настоящую, но со временем у меня появлялось всё больше подозрений.       Не уходи от темы!       Гневный голос, пока проходил через нервную систему, из грозного требования превращался в жалкие мольбы.       — Прошу, хватит, ответь мне, Светик… — я стала тереться о её ногу, чуть приподнимая головой чёрную юбку.       Тогда она сама присела на корточки, взяв меня за ладони.       — Тебе надо успокоиться. Давай посидим здесь, поговорим о том, как ты себя чувствуешь. Такое же уже было?       Я всё-таки не сдержалась и начала пускать слёзы, но на плач это похоже было не особо.       — Ну, было. Когда-то. Всё такое… пустое. Я словно во сне. Не помню, что было три дня назад, в голове всё перемешивается. Сосредоточиться не могу, думаю. О тебе, Светик.       Она осторожно потянула меня за руки вверх, заставляя встать. Мы отошли чуть в сторону, усевшись на бетонном, относительно чистом, бордюре. Пара, скорее всего, уже началась.       — Давай ты поедешь сейчас домой, а завтра я к тебе приеду и мы сходим к врачу? Это может быть серьёзно.       Кто ей сказал? Мама? Только родители об этом знают. Они подослали её. Она им всё растрепала про нас, а они приказали спихнуть меня санитарам. Это всё уловка, я никуда не поеду и не пойду.       Её скользкость стала меня выбешивать, в то же время разбивая сердце.       — Почему, Света? Зачем ты это делаешь? Почему с самого начала нельзя было просто ответить «нет, отъебись от меня»? Тебя прёт от этого? — с каждым моим словом она смотрела на меня всё ошеломлённее.       Какая пропадает актриса.       — От чего?       — От того, как я кручусь! Это как крысу в лабиринт затолкать и весело гыгыкать, тыкать пальцем в тупенькое животное. Заебись же!       — Алиса, послушай себя. Бред несёшь.       — Ага, как же! Сколько раз я просила просто быть со мной честной! Я-то была! А ты… Просто играешься и всё, пшланах!       Она положила руку мне на колено, заставляя посмотреть в глаза.       — Тебе произошедшего мало что ли? Мне, знаешь, непросто это всё воспринимать без стыда! — она и сама уже заводилась. — Я люблю тебя, Алиса! Очень! Поэтому хочу, чтобы ты сейчас поехала домой, отдохнула, а завтра мы вместе поехали в больницу.       — В психиатрическую?       В какую ещё…       — Да, — краткость ответа пугала сильнее развёрнутых и вычурных фраз, которые можно было поставить на место этого простого «да».       Столько раз прокидывала, а теперь «я люблю тебя, Алиса»! Козыри пошли, а? Враньё.       — Долго же ты решалась. Можно было с самого начала сказать «мне неудобно, но я думаю то же, что и ты, Алиса» или хотя бы «я тоже, Алиса». А теперь, когда стало нужно меня спихнуть — сразу такие слова! Квартиру надо бы освободить, да? Аха-ха-ха! — я искренне посмеялась от неуклюжести её манипуляций.       Света же, поджав губы и чуть не расплакавшись, дрогнувшим голосом ответила:       — Вдарить бы тебе, да посильнее, Алиса. Но я понимаю, что тебе, наверное, нужна помощь. Поэтому рука не поднимается. Подумай, что говоришь.       Строит из себя жертву. Бросить бы тебя в эту бездну из белого шума, дразнить постоянно, чтобы ты на одном месте сидеть не смогла. Снаружи вся такая добренькая, дружелюбная и вообще солнышко, а только попадись — все соки высосет, да ещё и уйти не даст.       — Я всё поняла. Пока. Домой пойду. Может быть, увидимся, — лицо моё стало безэмоциональным, голос — монотонным и чуть нудным.       На том свете.       — Хорошо, Алис. Я приеду скоро. Ты отдохни только.       Встав, я пошла на свою остановку. Главное — не выдать намерений, чтобы никто мне не мешал.       Её тоже можно понять, с другой стороны. Как нормальный человек, общалась-знакомилась, угораздило наткнуться на Алису. Слишком она близко к сердцу всё восприняла, кто же мог знать. Помогала зато с учёбой. Можно было для такого и загоны её потерпеть.       А потом… Ну, тоже, наверное, стрёмно, если кто-нибудь из-за тебя кончается. Да и приятно это, с девочкой лобызаться. Она и успокаивается — удобно.       Я же не переживала так уж сильно из-за Вики. Из-за Артёма. Мол, хер с ними, разберутся. Вот и со мной так вышло.       Она молодая, красивая, неглупая. Квартира, вон, будет отдельная. Не будет хвостика в виде меня. А там — работа, семья, всё как у людей.       А я не смогу так. Я свихнусь ещё до зимы. Не надо создавать этих проблем никому — мне просто не повезло, не хватило опыта, мозгов, терпения. Никто в этом не виноват.       В глубоких раздумьях я и дошла до дома, рассматривая то ли льдышки, то ли осколки, непонятно откуда взявшиеся перед подъездом в таких количествах. Раздеваться не стала, упав на пол в прихожей и вспоминая прошедший год, в деталях, какие ещё помнила. Думала о… друзьях?       У меня никогда, по сути, их не было. А тут даже неплохой парень в меня влюбился — это же надо! А я, блядь, в родную сестру. Вечно так. Вроде, умная, спокойная, а как какую-нибудь хуету изображу — только успевай за сердце хвататься. Если бы обо всех моих приключениях стало известно родителям, то они, думаю, давно меня бы упекли, а не сейчас, так поздно.       Что делать? Нажраться опять? Так приедет Светка, в душе водой окатит, спать положит и наутро однушку мою оккупирует. А меня — в известные покои. Нет, пить вредно.       На берег пойду. Там, как раз, никого сейчас нет, наверное. Посижу, полюбуюсь на ещё не замёрзшую реку, на западный берег, на город. И в этот раз — по шее, чтобы наверняка. И быстро.       Думала я долго. Над всяким. О себе, своих знакомых, о том, как жаль не увидеть, куда придёт мир в моё отсутствие. Умирать вообще обидно.       Меня прервал лишь звонок в домофон. Я сразу вскочила, удостоверилась, что возвращённый мне давно нож лежит в кармане осенней куртки и выскочила из квартиры, заперев дверь — мне, может, это уже было всё равно, а Свете понадобится.       Положившись на эффект внезапности, я резко вышибла собой дверь в подъезд, чуть не сшибая сестру. Побежала. Она, видимо, какое-то время осознавала происходящее, а потом понеслась следом, визжа на весь двор:       — Стой! Стой, Алиса!       Лучше погибнуть глупо, из-за какого-то, на первый взгляд, пустякового идиотизма, но собой, не изменённой, не угашенной и не обколотой. Свободной. Это лучше, чем валяться до конца дней овощем или клеймо получить на всю жизнь.       Почувствовав обжигавший нос и горло воздух, напрягающиеся мышцы и работавшие на износ суставы, я подняла руки вверх и на бегу громко засмеялась, игнорируя визги преследовательницы.       Когда добежала до берега, то у меня была небольшая фора. Я решила отдышаться и осмотреться вокруг, впитать напоследок немного окружавшего меня мира. Почувствовать чуть морозный воздух, влажный ветерок, услышать, как течёт река и как ноги тревожат песок, перемешавшийся с грязным редким снегом. Как где-то вдалеке шумит дорога. Как, принюхавшись, можно уловить нотки копоти, идущей откуда-то с юга или вообще с противоположного берега.       Света всё же догнала меня, перескочив через бетонную ограду и почти слетев по пологому бетону на песчаный берег, чуть не падая от пружинившего тела. Дышала она много, а бегала так интенсивно, наверное, впервые.       — С… С-стой… На… Месте… — каждое её слово прерывалось громким вдохом и выдохом.       Я не стала тратить много времени на разговоры и, разложив нож в кармане, чтобы не показывать своих намерений раньше, чем необходимо, сказала свои последние слова, полностью совпадавшие с пробегающими в голове мыслями:       — Я всё равно тебя люблю, Светлана. Скажи родителям, что это не их вина. Это и не твоя вина — просто так вышло.       Рывком достав нож из куртки я в один миг его осмотрела, оценивая положение и направление грядущего укола. С координацией и мелкой моторикой у меня всегда были проблемы, потому я боялась промахнуться мимо нужной артерии, ведь стоило в неё попасть, пусть не очень точно — никто мне бы не помешал испустить дух. А промахнись я — Свете хватило бы одного рывка, чтобы повалить меня и закрыть шею руками, выхватить оружие. Резать было бы эффективнее, но на такое мне духа не хватало.        Я ударила так резко, как смогла. Это было больно, гораздо больнее, чем думалось. Из тела словно вытащили все мышцы, оставив только скелет, да кожу с органами. На шее почувствовалась вырывавшаяся наружу горячая кровь, руки выронили маленький клинок, начав болтаться, ноги сделали неровный, дёрганный шаг назад и, подкосившись, всё же дали мне упасть спиной на песок.       Было слышно, как разгоняется сердце, всё же умирать было страшно. Руки рефлекторно тянулись к шее из последних сил, но я держала их внизу, схватившись за край куртки. А ещё было слышно, как громко, надрывно завизжала Света.       Стоило ей добраться до меня — она сразу же схватилась за мою шею, давя на укол, вертя головой, крича что-то. Людей вокруг почти не было, но она ещё надеялась, что кто-то поможет.       Шея быстро целиком вымокла в горячей жидкости, смотря в голубоватое небо, я заметила, как от меня шёл пар, хотя дышать я почти не могла, пусть в горле крови не было, оно осталось целым. Явился мой давний знакомый — наступавшая со всех сторон темнота. Последним, что я видела, была Света и смазанные фигуры людей в стороне. Они собирались вокруг и что-то делали, а ошеломлённая Света кричала, капала на моё лицо своими горячими слезами, сжимала руками шею. Напоследок я лишь подняла руки и накрыла ладонями её кисти, провела по ним, подняла руки к лицу, обхватила красные щёки, пачкая их в своей крови. На моём лице появилась улыбка.       Всё-таки, я тебя люблю, Светик. Всё, не мешаю. Я перестала хвататься за её образ и закрыла глаза, расслабившись, насколько это было возможно.