Милосердие

Вот видела же я где-то чёрную звезду, но где? Будет забавно, если я её видела в прошлой жизни и сейчас заморачиваюсь над этим. Несмотря на торжественную встречу от самого главы племени, ему и остальным по большей части всё равно на меня: просьбы какие выполнят, а так делай что душа пожелает. Вот ничего мита в этой жизни не хотят! Как им самим ещё не надоело? Нужно проветриться! И Тимоха нашёлся, только совсем уж захворавший, почти всё время лежит в палатке. Я его утром уже навестила, нужно будет ещё, но позже — видно, что тому тяжело и хочется дать ему покой. Вероятно, моя новая любимая фраза — это «Так много вопросов и так мало ответов!». Ну, ведь так и есть! Только я начинаю понимать что-то, так вылезает непонятная вещь! Вот тот же Тимофей: все мита болеют, но нормально живут, я вот вообще вылечиваюсь, — правда, я тоже исключение, но не суть — а мой друг слёг и всё тут. И даже синий шаман помочь ему не в силах. Голова трещит от мыслей. Мозговые штурмы каждый день очень утомляют. Когда я прогуливаюсь и захожу на территорию племени Затмения, то невольно вспоминаю слова главы об энергии затмения во мне. Что это может значить? Да и странные здесь в этом Затмении, ни разу про Уну от них не слышала, а от остальных — только так. На стене выцарапано огромное солнце. А-а-а, как всё сложно! Если посмотреть по сторонам внимательно, то можно заметить эти солнца на многих поверхностях: что выцарапаны, что нарисованы или начерчены на земле. Хм, а ведь сходится с «затмением» и тёмное солнце. Только я тут причём? И совпадение ли, что рядом находятся последствия битвы с мечом с чёрным солнцем? Так, это уже на мистику похоже. Хотя, стоит удивляться паранормальным вещам, где люди электричеством с огнём управляют, а я вообще живу с магами-аборигенами? Подхожу к охраняющему мита и напрямую спрашиваю о рисунках солнца. Он пожимает плечами: — Mi nye scio, — чешет затылок. — Quaeritur upakuzi. — Mi dala? — прищуриваю глаза. — Dala nye? — По фактам. Глава же должен быть занятым? По пустякам тут ещё спрашивать. А нет, вон он идёт к Мясному племени. Чего стесняться? — Olah, olah! Upakuzi! — кричу я, немного запыхавшаяся от бега. Вместе со своими слугами он останавливается в напряжённой позе, но как видит меня, то сразу выпрямляется: — Olah, dala? Чувство собственной важности повышается. — Dala sol… чёрное. Как же будет-то? Ай, ладно. Ubique? — спрашиваю я. Глава сразу встаёт в очень важную позу: руки по швам, голова горло задёрнута вперёд, а голос таинственно выдаёт фразу: — Veniet tempus, quando eclipsis in omnibus Teyvat veniet… Это было бы пафосным, если бы после этого глава не запихнул в себя ягоду, не махнул мне рукой и не пошёл вприпрыжку обедать. Ах да, ещё если бы я поняла что-то кроме «время», «когда» и «затмение». Хоть я митанский прилично изучила, такие сложные слова мне неизвестны. *** Когда я решаю пойти к Тимохе, то особо ничего не предвещаю. Ага, как бы не так. Палатка пустая, так как остальные на обеде или на ритуальных танцах, за исключением Тимы. Первое, что я чувствую по приближению к палатке — запах крови, только с примесью, м-м, гнили. Резко открываю занавеску и застаю Тимоху в луже чёрной жижи. Подбегаю к нему и вижу, что не дышит. Блять, это шутка? В раскрытой руке лежит ржавый ножик. Это чего получается, он себя ножом зарезал? Если судить по разрезу на шее. Зачем?! Точно, болезнь. Что мне с этим делать? До меня долго доходит, что этот настоящий лежащий труп рядом со мной — Тимофей. Твою мать, Тимоха. Мы ж только утром болтали, ну! А уже к вечеру он всё. Несколько часов назад он со мной беседовал, он, чёрт возьми, дышал, двигался, моргал! Мои глаза слезятся сами по себе, я это не пытаюсь остановить. Глупо думать, что я могла бы этому противостоять. Нет, не могла — в этом вся проблема. Словно взрослый, не помогший ребёнку, неопытному и не знающему окружающий мир. Как он мог умереть… Эта фраза всё повторяется и повторяется у меня в голове долгое время. Часть меня мыслит рационально и понимает, что суицид только его выбор и ничей больше, он сам его принял. Я склоняюсь, что так оно и есть, пытаюсь отмахнуться от мыслей, которые сровне тому, что я сама пришла и зарезала Тиму. Щипаю переносицу и громко вздыхаю. Будто сил даже на истерику нет. Ложусь рядом, не обращая внимания на кровь. Тимоху я не осмелюсь назвать лучшим другом, но к нему я привязалась бесспорно. Даже не знаю как назвать наши отношения — мы просто проводили время вместе, но я не рассматривала его себе как равного. И всё же я не бездушная кукла, чтобы не горевать по… хм, этому существу. Наверное, я слишком безэмоционально реагирую на его смерть. *** Всё-таки лежать с трупом — дело неприятное, поэтому вскоре я встаю, вытираюсь немного юбкой и выхожу из палатки на поиски лопаты. Действительно нахожу её подобие в одном из складов поблизости. Да, я всё-таки заплакала, как вышла, и, рыдая, иду с лопатой в руках. По пути встречаю мита, идущего на ритуальные танцы. — Dala? — подходит он, вглядывается в заплаканное лицо без маски. — Тима zido, — вздыхаю я. Мита совершенно не меняется, лишь пожимает плечами и идёт дальше. Э? Никакой реакции? Да, может, они не друзья, но не слишком ли это, хм, скотски? Впрочем, не о том нужно заботиться. Я в душе не знаю, как проводятся похороны, так как ни на одних не присутствовала, но вроде как могилу ставят и закапывают. Короче, практикой не владею. Ой, а если здесь какие-то традиции есть? Не подумала. Сейчас ритуалы проводятся, но думаю шаман должен выделить мне хоть минуту своего времени. И так я оказываюсь у сидящего шамана на скамейке в перерыве между песнями. Тот напевает мотив и пьёт воду. — Olah! Dala… — запинаюсь я сразу, так как не знаю как сказать «похороны» на митанском… — Fodere, corpus, zido? — Dala? — с искренним непониманием ко мне обращается шаман. — Тимоха zido, — вздыхаю я. — Dala yo uenisti? — Э? Dala Dala?! — возмущаюсь я. — Projice in lata, — пожимает плечами шаман и встаёт. — Mi eleka domu. Vale. И был таков. Реально же просто встал и пошёл танцевать. На фоне играют барабаны, мита поют песни и смеются, но я слышу всё так приглушённо. Мита настолько всё равно на смерть своих же? И ведь… действительно. Как я этого не заметила?! И когда на нас напали, они ничуть не беспокоились насчёт резни соплеменников. Не скорбят от слова совсем. Да даже кладбищ никаких поблизости нет; что уж там до лагерей, но в крупном поселении, где явно живут не один год. Это… так странно. Неужели у них нет никакого почитания к умершим? Они не привязываются друг к другу? Всё-таки они ближе к животным, чем к людям, Если они не любят друг друга, то существуют… ради чего? В чём их смысл жизни? И жизни ли, а не существования? Тимоха, как и я, определённо отличается от мита — точно признал меня подругой и волновался за меня, но не за других. Тима, блин… Взял и умер, почему именно так обернулось всё? Ему настолько было больно? Я возвращаюсь с лопатой к палатке Тимофея. Стоит его захоронить где-то за чертой поселения, в лесу, думаю, будет нормально. Ха, какой же наивной дурой была, какие-то планы наполеоновские строила о революции в этом обществе. Что было в моей голове? Вскружило её это перерождение. О дальнейшем «перевороте» не будет речи и всё тут! Не желаю что-то менять в обществе этих неразвитых, сами как-нибудь потом изменятся! Тьфу на мита. Не ожидала, что похороны требуют очень хорошей подготовки — почти закопала, а тело болит как после марафона. Я последний раз смотрю на безжизненное тело Тимохи и засыпаю землёй. Больше не будет уроков языку, разговоров и прогулок с ним. Ломаю ветку так, чтобы был крест и втыкаю его в землю; почти похоже на нормальную могилу. — Эх, покойся с миром Тимоха, — шепчу я, отпивая воды. Солнце окончательно заходит за горизонт, погружая всё вокруг во тьму. Зловеще. *** — Рэйни, привет, — вхожу я в её лабораторию. Я прохожу мимо завала, свойственного подруге: везде валяются пробирки, хорошо, что пустые, на всех поверхностях видны старые и не очень пятна. — Здорово, я такое нашла, — фанатично отвечает Рэйндоттир, не отвлекаясь от микроскопа. — Иди сюда! Хоть бы это не было какой-то неприятной вещью… Смотрю в прибор и вижу очень маленькую точку даже на таком хорошем микроскопе, с помощью которого можно хорошо видеть даже атомы. — Это что? — спрашиваю я. — Хрен его знает, — пожимает плечами она. — Я нашла эту штуку во время отпуска за пределами Каэнрии, хорошо, что оборудование всегда со мной. Судя по всему, оно состоит из нескольких частиц, которые не больше кварков. Посчитала и вроде как на уничтожение нашей страны с Тейватом такого хватит. Я сразу испуганно дёргаюсь и кричу шёпотом: — И ты это принесла сюда?! Рэйни, ты совсем! Она смеётся: — Ха-ха, ты поверила? Я даже не знаю что это, как я могу быть уверена, что оно вообще разрушит что-то? Я дую щёки: я же реально приняла её слова за чистую монету! — Надо профессору показать, вдруг я чё-то новое обнаружила, премию вёрову дадут. *** Мита вообще всё равно на смерти других, как я уже говорила ранее. Один из мита скончался буквально утром и его действительно просто кинули со скалы в море. И забыли. Для меня, выросшей в обычной семье, такое — сущая дикость. Больше всего, конечно, разозлила реакция остальных: после смерти Тимы говорили как обычно, будто ничего не случилось. Противно даже от мысли находиться рядом с мита. Выводит из себя это равнодушие к чужим жизням. Пусть они не общались с Тимохой, но никакого сочувствия я всё равно не слышу. Нет у них эмпатии никакой. Может, это я так остро реагирую от смерти Тимофея. Супер-психологом быть не надо, что на меня, так сказать, очень повлияло нахождение трупа, умершего от суицида, да. Иногда чувствую кровь на своих руках, смотрю — её нет. А когда ожидаю, что Тимоха появится передо мной, чтобы позвать на прогулку — как током прошибает осознание, что он закопан в лесу за пределами поселения. Даже так моя паранойя никуда не делась, поэтому целыми днями я сижу с битой в руках на матрасе, всё время ожидая нападения. Постоянно кажется, что я слышу чужие шаги вокруг, вижу монстра, заглядывающего в окно, отчего я везде плотно повесила занавески, но с небольшой щелью — смотрю что происходит снаружи. Глубокой ночью я сижу на подстилке, в руках бита, а за дверью кто-то скребётся.