научи меня своему языку любви

      Сатору ненавидел болеть.       Сатору ненавидел болеть, но каждый ноябрь умудрялся сваливаться с ангиной на несколько недель. Все его накупленные в поездках шарфы и смешные шапки с помпонами из года в год, благополучно забытые, тоскливо ютились на полке у выхода, слушая, как их владелец натужно кашлял, мучился от головной боли и обливался потом.              В этом году болезнь подкосила его в самый неподходящий для этого момент. Первые декабрьские дни уже сменяли друг друга, в городе постепенно появлялись новогодние украшения. Сатору необходимо было оставаться здоровым, чтобы совладать со всей кучей дел, которые сопутствовали ему под конец года: и по работе, и со студентами, и с Сугуру. Купить подарки, помочь украсить учебные классы, уничтожить между этим парочку проклятий и составить для директора отчеты, и еще, и еще, и еще много мелких поручений, которые вставали поперек горла.       Сатору был взрослым мальчиком, поэтому у него не было времени болеть. Превозмогая режущую боль в горле и гул в голове, он выпивал утром горстку таблеток и вылезал из квартиры навстречу ненавистным приключениям. Вечером, когда перед глазами даже одна собственная пара ног превращалась в две, он возвращался в темную, остывшую квартиру, где его никто не ждал.       Потому что Сугуру был на задании в соседней префектуре. Он тоже взрослый мальчик со своими обязанностями.       У Сатору от обиды, тоски и усталости наворачивались на глаза слезы. Из-за высокой температуры и вялости во всем теле он чувствовал себя абсолютно беспомощным и бесполезным, все валилось из рук и никак не хотело получаться. Он случайно сжег омлет, потому что у него закружилась голова от долгого стояния в таком состоянии, обжег язык чаем, в который еще и забыл добавить сахар, наступил в носках в лужу на полу, которую не заметил. Он был ходячей катастрофой, и никто не мог ему помочь.       В таком состоянии он провел несколько дней. Квартира заросла равномерным беспорядком, на столе аккуратной горкой были свалены контейнеры из доставки еды, из-за забытого окна стало совсем зябко. Сатору уходил рано утром, возвращался ближе к ночи, закапывался в одеяла и подушки и пытался заснуть, игнорируя боль. Лучше ему не становилось — наоборот, казалось, его состояние только ухудшалось. Под конец у него не оставалось ни времени, ни сил на то, чтобы доехать до аптеки. На четвертый день болезни он не выдержал: зацепился случайно рукавом куртки за дверную ручку, а как оказался наедине с гулом в голове в своей неприветливой квартире, осел по стене прямо в гэнкане, всхлипывая от досады, и там же и заснул, полностью измотанный, прижав колени к груди.       Когда он проснулся, то первое, что обнаружил — он был не в уличной одежде и не у входной двери. Постельное белье пахло чистотой и свежестью, а не едой, как до этого, одеяло было заботливо подоткнуто ему под ступни. Сатору разлепил глаза, борясь с дискомфортом, потянулся потереть лоб и наткнулся на жаропонижающий пластырь. В комнате было темно, шторы плотно задвинуты, но в тусклом сиреневом свечении ночника поблескивал стакан с водой, оставленный на тумбочке. Сатору только в этот момент почувствовал, как пересохло у него во рту. Сделав несколько глотков, он сильно закашлялся и поморщился. Черт, он совсем не помнил, как умудрился так о себе позаботиться после работы…       — Ох, ты наконец-то проснулся.       Широкоплечая фигура выросла в дверном проеме, подсвечиваемая лампой из коридора. Сугуру, одетый в домашнюю одежду, держал в руках деревянный поднос и разглядывал Сатору. От испуга у Годжо даже сперло горло, и он прекратил кашлять.       — Сугуру… — прохрипел он, когда тот уселся на край кровати и уверенно приложился губами к его лбу, — ты когда вернулся?       — Вчера ночью, — тихо ответил он и поправил под Сатору подушку, чтобы тот сел, — захожу домой, а ты прямо у выхода развалился. Я весь перепугался. Потрогал тебя — а ты горяченный, жуть. Ты в итоге проспал как минимум почти сутки. Почему ты ничего не сказал по телефону о том, что заболел? Я бы сразу вернулся, Нанами бы справился и без меня!       В голосе — забота, тревога, легкое недовольство. Сатору принял в руки горячую миску с мисо и вдохнул ароматный запах. В груди расползлось что-то мягкое и теплое.       — Прости, что заставил поволноваться. Я думал, что все пройдет через пару дней. У меня сейчас столько дел, что я-       — Лучше поешь, сколько сможешь, — перебил его Сугуру, — все твои дела никуда не денутся, сейчас важно, чтобы ты поправился.       — Так нельзя, — предпринял попытку Сатору, разволновавшись. Он должен был еще утром прийти к Яге-сенсею, отчитаться о миссии, и у него была запланирована встреча, и… — Черт, — он выпустил дрожащий вдох, чувствуя, как из-за ненавистного бессилия подкатывали к глазам слезы, — в квартире полный бардак, я не убирался несколько дней, и Яга ждал меня сегодня, и Секо… черт, я всех подвел.       — Сатору, — теплая сухая ладонь, обнявшая щеку, стала для него как спасательный круг: путь назад, на землю из бушующей пучины, — теперь послушай меня. Ты никого из нас не подвел. Я прибрался, тебе не о чем переживать. Секо сама зашла в обед, когда ты не появился у нее, и мы нашли папки, которые ты должен был ей передать. С Ягой я тоже поговорил, он передавал тебе скорейшего выздоровления. Я сходил в аптеку, потому что ты, очевидно, пытался лечиться только воздухом и ужасным удоном из доставки, и приготовил еду. Пожалуйста, выдохни, и поешь хотя бы чуть-чуть. Потом нужно будет выпить вот эти таблетки, — он указал на маленькую плошку, в которой лежало несколько разноцветных пилюль.       Сатору почувствовал, как несколько слезинок все же скатились из покрасневших глаз, и шмыгнул носом. Сугуру мягко улыбнулся и стер их большим пальцем, а потом поцеловал в обе соленые щеки.       — Не раскисай, — он ткнулся кончиком носа в нос Сатору и сверкнул нежным взглядом, — с тобой все будет хорошо. Тебе не нужно всегда справляться со всем одному. Я же всегда рядом. Всегда тебя подстрахую.       Сатору все-таки раскис после этого. Под задорный умиленный смех Сугуру он, глотая слезы, съел почти целую миску супа и выпил таблетки. Гето вернулся к нему, как только закончил с делами, залез под одеяло и позволил облепить себя со всех сторон и использовать, как живую грелку.       Следующую неделю Сугуру от него не отходил. Он каждый день готовил ему еду и следил, чтобы у Сатору были все необходимые лекарства. Все его практические занятия со студентами Гето взял на себя, потому что после высокой температуры, перенесенной на ногах, у Годжо тело было совсем ватным и не способным к физическим нагрузкам. Несколько раз Сугуру ездил вместо него по поручениям в город и даже выбирал подарки и украшения, созвонившись по видеосвязи. Пару раз Сатору пытался вставать и делать дела по дому, раз уж в техникуме справлялись и без него, но слабость из-за болезни давала о себе знать — колени могли подогнуться в неподходящий момент, или вдруг кружилась голова и темнело в глазах. Тем не менее, рядом всегда оказывался Сугуру, чтобы подхватить и не дать упасть. Он только ругался, что Сатору не соблюдал постельный режим, но все же позволял состроенным щенячьим глазкам себя победить — разрешал копошиться на кухне, чтобы вместе что-то приготовить, или в итоге подключался к уборке.       Сатору был ходячей катастрофой каждый раз, когда проигрывал бой с ангиной, но рядом, прямо за спиной, у него был Сугуру — готовый со всем помочь, желающий заботиться, стремящийся поддержать. Он делал это безусловно и безвозмездно, искренний в своих порывах, и его подставленное плечо ощущалось для Сатору самым безопасным и надежным на всем свете.       Да, ему, пожалуй, не нужно было всегда справляться со всем одному. Сугуру был у него на подхвате. И эта поддержка в трудную минуту была ярче и сильнее любых любовных признаний и ободрений. С такой опорой Сатору готов был ради Гето и горы свернуть, и перейти океан, и достать звезду с неба.       Но только когда выздоровеет под его чутким наблюдением, конечно же.