Оглянуться назад

      Солнечный свет бил в глаза, и неспроста — занавески были отодвинуты. Сергей Палыч зевнул, проморгался, потянулся, с удивлением обнаружил, что у него в кои-то веки ничего нигде не болит, и резко сел на кровати.       Первое, что повергло его в шок, была комната. Его комната. В его старой родительской квартире. Его письменный стол с горой учебников и тетрадей, ком школьной формы на стуле рядом, дурацкие обои в цветочек на стенах и… зимний пейзаж за окном.       «Дела-а!..» — подумал Сергей Палыч, встал с постели и медленно подошёл к окну. Детская площадка с заваленными снегом качелями, спешащие развести по садам своих укутанных в одинаковые пальтишки и шапочки малышей мамаши и ни одной машины кругом! Экологически чистый советский двор. «Надо ж присниться такому! — подивился про себя Сергей Палыч. — Это потому что я живу в каменном мешке и со своего двадцатого этажа только парковку вижу, а не людей. И снега зимой нормального нет — всё убирают же».       Сергей Палыч опять бросил взгляд на комнату и разобранный диван. А он ведь даже и подумать не мог, что настолько хорошо помнит детали интерьера старой квартиры. С одной стороны, по современным меркам типичный бабушатник «алё, восьмидесятые!», с другой — слишком много мелочей, присущих именно их быту. Массивные бордовые шторы с абстрактными белыми цветами, жёлто-чёрный клетчатый плед, которым он всегда укрывался зимой поверх одеяла, книжная полка прямо над диваном (это ж надо додуматься! А вдруг упадёт?), стол вплотную к окну (светло, но дует), безделушки, которые папа всякий раз привозил из рейсов, рядом с книгами… «Подсознание всё хранит!» — сделал однозначный вывод Сергей Палыч и подошёл к зеркалу.       В принципе, где-то именно это он и ожидал увидеть. Присниться себе шестнадцатилетним юношей было более чем приятно. «Хоть не просыпайся теперь!» — Сергей Палыч широко улыбнулся отражению всеми своими ещё родными и даже незапломбированными зубами и провёл рукой по волосам. Он уже и забыл, каково это — иметь на макушке волосы, в которые можно запустить пальцы. Густые, шелковистые (без всяких кондиционеров!), вьющиеся. Стричься коротко Сергей Палыч в юности не любил — уж очень ему нравилось демонстрировать всему миру свою роскошную, соломенного цвета шевелюру (любая девчонка такой позавидует!) и в парикмахерскую шёл только, когда его прямо из школы туда пинками гнал директор или завуч.       — Серёжа! Иди завтракать! — Сергей Палыч вздрогнул и поспешил на кухню.       — Мама… Мамочка… — давя всхлип, прошептал Сергей Палыч.       Три года как ушли его родители: сначала отец, а через девять дней — мать. Сергей Палыч тогда впервые почувствовал себя настолько одиноким, что всерьёз задумался о том, что и ему, если говорить начистоту, тоже здесь делать нечего. Детям он не нужен, а больше и нет никого…       Увидев мать так близко и отчётливо, больше всего на свете он захотел подойти и обнять её — пусть это всего лишь сон, но он так скучает по родителям! А ещё по детству — тому единственному безоговорочно счастливому времени, когда жизнь казалась лёгким и весёлым приключением, а впереди была только радость, как в песне поётся.       Вот и мать предстала перед ним той, что он обычно вспоминал её — молодой и красивой и даже не знающей, в какой стороне находится взрослая поликлиника.       Мать повернула голову в его сторону и улыбнулась — тепло, но не весело. И в глазах еле заметная обречённость и тоска — взгляд «оттуда», так назвал его для себя Сергей Палыч.       — Мам… Я так рад тебя видеть!..— он всё-таки подошёл и обнял её, плюнув на старую примету, что покойников во сне лучше не касаться. — Я люблю тебя. Прости, что так редко говорил тебе это.       — Серёжа, что с тобой? — мать отложила лопатку, которой переворачивала сырники на плите, и с беспокойством потрогала его лоб. — Ты не заболел? Обнимаешься, в любви признаёшься… Что это на тебя нашло?       — А где папа? — вместо ответа спросил Сергей Палыч. — Почему его тут нет?       — В рейсе… — растерянно сказала мать и ещё раз приложила к его лбу ладонь. — Вчера же уехал. Голова не болит у тебя? Ты не стукался, не падал?       — В рейсе… — задумчиво повторил Сергей Палыч и сел за стол.       Отца он хотел бы видеть не меньше матери, но почему-то в этом сне его не было. Сергей Палыч попытался усилием воли изменить сюжет и как-то сделать так, чтобы папа тоже здесь появился, но ничего не получилось. «Говорят, осознанные сновидения — штука сложная, нужна тренировка. Ну, может, в следующий раз получится», — попытался успокоить себя Сергей Палыч и с расстройства уставился в тарелку с готовыми сырниками — они на удивление вкусно пахли.       «Надо было у Чижа нормально есть — теперь жратва бы не снилась!» — справедливо рассудил Сергей Палыч и откусил кусок сырника. Вкуса не было. Что, собственно, и следовало ожидать.       — Поешь нормально перед школой, — видя, как он отодвинул тарелку, сказала мать. — А то опять в буфете булок накупишь и будешь в сухомятку жевать. Смотри, гастрит заработаешь!       Сергей Палыч кивнул — гастрит у него был.       — Я компот куплю.       — Завтракать надо, а не булки компотом заливать.       — Меня Гусь обычно бутербродами угощает… — сказал Сергей Палыч и запнулся.       Он редко об этом вспоминал — только если на скорую руку делал себе сэндвичи, «бутерброды по-гусевски», как он их называл.       Макар в школе занимался спортом, играл в хоккей, и питаться в связи с этим предпочитал правильно. Тем более, что денег, в отличие от Серёжи, на школьный буфет у него не было. Вот и выдумывал Гусь всякие хитрые бутеры — два ломтя хлеба, а между ними всё, что в холодильнике найдётся: колбаса, сыр, варёные яйца, капустные листы, сырая морковка тонкими ломтиками и даже яблоко. И всегда брал и на Серёжину долю. «Хватит жрать одну сдобу, Сыроега — в твоих слойках ни белков, ни витаминов — углеводы одни. Быстрые. На! И только попробуй сказать, что невкусно!» — ворчал Макар, протягивая Серёже внушительных размеров бутерброд из серого хлеба. А потом они шли в столовую за компотом — к пятому уроку обоих одолевал зверский аппетит.       — Нельзя только на других рассчитывать, Серёжа, — покачала головой мать. — Да и не обязан Макар тебя кормить всё время.       Сергей Палыч молча согласился. Не обязан. Но кормил. Всё время. Гусь вообще о нём, как мог, заботился. А что сделал для Макара Серёжа? То-то же.       — Я это, извини… в туалет, — сказал Сергей Палыч и встал из-за стола. — И я правда не голоден.       — Только не засиживайся там — в школу опоздаешь! — крикнула ему вслед мать.       Поиск туалета во сне — занятие неблагодарное: во снах туалетов обычно не бывает. А если попадаются, то сплошь тесные, грязные, с незакрывающимися дверями и не предусматривающие никакой возможности уединиться. В общем, совершенно непригодные для отправления естественных надобностей. И это, надо сказать, неспроста — потому как, если спящий, презрев все неудобства и трудности на пути к своей цели, осуществит задуманное… Короче, утром он сильно об этом пожалеет.       Но Серёжин туалет был чистый, светлый, с рабочей задвижкой. Освежитель воздуха на полу рядом с унитазом и стопка журналов «Наука и жизнь» в специальной сетке на крючке. «Правильно, когда не было смартфонов, обходились журналами. И книгами», — усмехнулся Сергей Палыч, вспомнив, как мать на лето вместо журналов клала в сетку книги из списка по литературе. И он всё читал!       Выпитое у Чижа пиво настойчиво просилось наружу, и Сергей Палыч приложил немало усилий, чтобы уже на самом деле проснуться и пойти отлить. Однако ж проснуться не удалось — пришлось пользоваться тем, что было. Почувствовав некоторое облегчение, Сергей Палыч пошёл в ванную мыть руки. И только за чисткой зубов до него дошло, что это очень странно — хотеть чистить зубы во сне.       Мать на кухне прибирала со стола, на стенке тикали часы, за окном по-прежнему спешили люди, а Сергей Палыч внезапно понял, что не знает, что ему теперь делать. До сих пор любое сновидение, которое он мог потом припомнить, подхватывало его, словно бушующий океан лёгкую лодочку, и несло по своему сценарию, не давая никакой возможности опомниться или хоть как-то повлиять на события. Но тут сон будто бы остановился. Жизнь вокруг текла своим чередом и брать его в оборот не собиралась. Если, конечно, Сергей Палыч сам не предпримет активных действий.       — И что мне делать? — сказал он задумчиво. Вслух.       — Как что? — сразу же отозвалась мать. — В школу идти! Стоишь в трусах в коридоре, а времени уже без двадцати! Сумку хоть собрал?       Идти по доброй воле в школу было настоящим безумием, но другого занятия во сне Сергей Палыч себе придумать не сумел. «Кажется, это кошмар. А как хорошо всё начиналось!» — охнул он, вернувшись в комнату, и принялся одеваться и заодно вспоминать расписание на сегодня.       «Ну, школа — так школа, — смирившись с неизбежным, почесал макушку Сергей Палыч. — Я в девятом классе, и, судя по календарю, сейчас первая неделя после зимних каникул. Интересно, дорогу-то хоть я помню? Недавно ж проезжал мимо — всё застроено, не узнать. И припарковаться негде».       Сергей Палыч поцеловал на прощание мать, искренне понадеявшись увидеть её снова, накинул пальто, взял сумку и вышел за дверь. И тут же врезался в человека.       — Сыроега, ё-моё! Времени сколько! Проспал опять, что ли, балда?       — Гу-усь!.. — Сергей Палыч даже во сне почувствовал, что улыбается.       Макар стоял прямо перед ним — совсем молоденький, без этих своих «капитанских» усов, без морщин и так не идущей ему отрешённости во взгляде, которую Гусев вчера даже не пытался скрыть. Рыжие вихры выбивались из-под вязанной шапки, а щеки, как и всегда, когда Макар бывал взволнован, заливал яркий румянец. Юный, красивый и притягательный — такой, каким Сергей Палыч и помнил его по школе. Смотрел на него наигранно-сурово и слегка похлопывал рукой по плечу.       — Ну? Чего стоишь как статуя? Пошли… Звонок скоро, — сказал Макар уже ласково и как ни в чём ни бывало принялся застёгивать на Сергей Палыче пальто. — Холодрыга на улице, а ты расхристанный весь. Шапка где?       «Зачем шапка? — подумал Сергей Палыч, ещё тая в блаженной улыбке. — Во сне не бывает холодно. Даже зимой!» И вместо того, чтобы помочь Макару приводить себя в порядок, бросил на пол сумку, обнял его, прижался тесно и стал целовать. Нет, это никакой не кошмар — это самый настоящий эротический сон! До сих пор, бывает, Сергей Палычу снится, как они Гусём занимаются любовью, и потом, проснувшись и уже удовлетворив себя, он ещё минут десять лежит, пытаясь очухаться от своего горького счастья.       — С ума сошёл, Сыроега?! — Гусев, опомнившись через пару секунд, отлепил его от себя и теперь стоял, тяжело дыша, и таращился на Сыроежкина огромными глазами. — Ты что творишь-то? Увидят же!       — Я хочу тебя, трахни меня, Гусь, — прошептал он и опять потянулся к его губам. — Давай, прямо здесь! А хочешь, я — тебя?       Сон был таким реалистичным, что Сергей Палычу не хотелось и мгновения его упускать — он как наяву чувствовал Макара, совсем как вчера, когда они последний раз обнялись на прощание у ресторана.       — Да ты заболел, что ли? — Гусь энтузиазма почему-то не выразил и, извернувшись, вместо поцелуя прижался губами к его лбу. — Не горячий же… Головой не стукался? — спросил он, точно как недавно спросила его мать.       — Ну, Гусь, ну чего ты? — удивился Сергей Палыч и полез руками ему под куртку. — Это ж сон, во сне всё можно!       — Точно спятил! — сердито буркнул в ответ Макар, схватил его за руку, закинул себе на плечо Серёжину сумку и практически бегом побежал по лестнице вниз. Сергей Палыч еле поспевал за ним. — Если ты, Сыроега, под психа решил закосить, чтоб школу прогулять, то хрен тебе! У меня не прогуляешь!       На улице Сергей Палыч разочарованно вздохнул — кажется, всё-таки кошмар: впереди школа и никакого секса. Ну, хоть на Гуся посмотрит. Если он, конечно, как это бывает в кошмарах, в монстра не превратится.       По всему, день должен был быть морозным. Рассыпчатый снег скрипел под ногами, искрился на солнце и серебристой пылью взмывал в воздух от каждого дуновения ветра. Но холода Сергей Палыч не чувствовал, только лёгкую прохладу — не иначе как одеяло сбилось во сне.       Макар, едва они вышли из подъезда, нацепил на него свою шапку и на все Серёжины протесты и доводы, что он уж точно не замёрзнет, только крепко сжимал челюсти и грозил ему кулаком. Серёжа расстроился — сам он действительно не мерз, а вот у Макара от холода покраснели уши и нос. Хоть и сон это, а всё равно жалко было Гуся.       Школа встретила Сергей Палыча забытым гамом из детских голосов и общей суетой.       — Макс! Смотри, Гусь, там Макс! С Танькой со своей! — в раздевалке дёрнул Макара за рукав Сергей Палыч.       Восьмиклассник Максим Чижиков, поправлял своей сестре Татьяне банты на косах, пока она, чуть ли не разинув рот, глазела на проходящую мимо Кукушкину.       — Вот точно, каким был, таким и остался! — Сергей Палыч даже рассмеялся от умиления, глядя на заботливого Чижа, и помахал ему издали рукой. — Всё Танюху свою опекает! А она вчера с бабой пришла — Гусь, ты заметил?       — Чего это ты так Рыжиковым заинтересовался? — Макар посмотрел на него подозрительно.       — Не ревнуй, Макар, — Сергей Палыч обнял друга и чуть было не поцеловал его. — Мне никто, кроме тебя, не нужен, — сказал он тихо.       Опять стало трудно дышать. Сергей Палыч решил, это от эмоций — он никогда не говорил таких слов Макару, даже про себя ни разу не решился их произнести. А когда смог — стало уже слишком поздно.       — Серёг, ну, ты… — Макар закашлялся и густо покраснел. — Мне тоже. Никто. Только тут, ну… Давай дома, а? А то смотрят все…       — Ты такой милый, когда краснеешь, — шепнул ему на ухо Сергей Палыч, когда они уже поднимались в класс. — Ты не думай, я всегда это замечал. Просто не говорил… По дурости.       Естественно, и Сергей Палыч это прекрасно понимал, никаких его признаний Макар не слышит и слышать не может. Гусев сейчас на другом конце Москвы преспокойно дрыхнет в объятиях своего доктора, а может, и чем поинтереснее с ним занимается. А про дурака Сыроежкина и думать уже забыл. Но Сергей Палычу важно было сказать это вслух, пусть только и для себя самого.       Они вошли в класс последними — все ребята уже были в сборе и, приготовившись к уроку, оживлённо болтали кто с кем. На Гуся с Сыроежкиным особого внимания не обратили, только пара их приятелей кивнули им и крикнули: «Привет!»       А Сергей Палыч так и замер у доски.       — Серёг, ты чего? Таратар сейчас будет! — легонько подтолкнул его Гусев. — Садись давай, ну!       — Подожди, Макар, я сейчас… — у Сергей Палыча опять перехватило горло. — Сейчас…       Никогда не думал он, что будет так рад видеть своих одноклассников. Почти всех их в школе Сергей считал кого балбесами, кого придурками, кого воображалами и зазнайками. Себя, впрочем, тоже не лучше — снобом он не был никогда. Но теперь… Теперь он словно другими глазами смотрел на них. Красивые, юные, весёлые и открытые — среди них не было никого, о ком спустя столько лет он мог сказать хоть одно плохое слово. О том, как сложилась судьба этих ребят, Сергей Палыч практически ничего не знал, хотел только надеяться, что хорошо, что каждый добился чего хотел, и живёт теперь счастливо в окружении родных и близких, наслаждается крепким здоровьем, хорошим достатком, профессиональными успехами и признанием.       Он внимательно разглядывал лица парней и девушек, улыбался им, хоть те и не обращали на него особого внимания, и даже не реагировал на Гуся, настойчиво тянувшего его за рукав к парте.       Его внимание привлекла Кукушкина. Сначала Сергей Палыч и не понял в чём дело — Зойка как Зойка, красивая и надменная (теперь он сказал бы: держащаяся с достоинством), Танька Чижикова не зря на неё залипала.       — Иди, Макар, я скоро, — не глядя на Гусева, сказал Сергей Палыч и направился к Зое.       Остановился перед первой партой колонки у окна, где Кукушкина сидела одна, и встал, глядя на девушку в упор.       — Чего тебе, Сыроежкин? — немного резковато, как и всегда, спросила Зоя. Они не очень ладили в школе — Сергей Палыч подозревал, это оттого что он нравился ей, увы, безответно. Других поводов для столь острой Зоиной реакции на свою персону он припомнить не мог.       — Зоя…       — Чего? — настороженная поза, саркастическая ухмылка — Зоя готова была парировать любую словесную атаку. Но Сергей Палыч атаковать не собирался.       — Зоя… — повторил он тихо, всё так же глядя ей в глаза.       — Ну че… — Зоя запнулась на полуслове.       Ухмылка медленно исчезла с её лица, брови сошлись на переносице, подбородок и губы мелко задрожали, глаза наполнились слезами… и сразу высохли. Зоя взяла себя в руки.       — Давно? — Сергей Палыч не смог скрыть сожаления.       Зоя едва заметно кивнула.       — У меня почки… Врачи предупреждали… И мои справки, от физкультуры, они настоящие, — Зоя говорила негромко, еле шевеля губами, но Сергей Палыч слышал её голос слишком отчётливо, словно она транслировала слова ему прямо в мозг. — Дети… это была моя мечта. И она сбылась! Я ни о чем не жалею. А сейчас… сейчас всё хорошо уже.       Она улыбнулась, как показалось Сергей Палычу, искренне, и он тоже улыбнулся ей в ответ. «Может, оно и правда к лучшему», — подумал Сергей Палыч, вспомнив о троих своих отпрысках, и пошёл садиться на место. Оглянулся последний раз на Кукушкину — она больше не улыбалась ему, просто смотрела вслед с лёгкой грустью и, как бы пафосно это ни звучало, смирением. Совсем как его мать.       — Ни одной юбки пропустить не может! — сердито проворчал Гусев, как только Сергей Палыч сел на место. — Даже к Колбасе подкатывать начал. Ну что за человек! — и показательно от него отвернулся.       — Макар, — Сергей Палыч осторожно тронул Гуся за плечо. — Ты знал, что Зоя, ну… её нет?       Гусев повернулся обратно, тяжело вздохнул, потом растрепал ему волосы на макушке и сказал:       — Ну вот же она, Серёж. Ты с ней только только что разговаривал.       — Ты знал… — покачал головой Сергей Палыч. А про себя отметил, что надо бы при случае у Чижа ещё и про остальных общих знакомых порасспрашивать — он-то точно все подробности знает. Удивительно, почему сам он столько лет не интересовался никем из них?       Дальше развивать печальную тему Сергей Палыч не стал — прозвенел звонок, и в класс вошёл Таратар. Обладать особой проницательностью тут было не нужно — Семён Николаевич уж точно покинул этот мир и, вероятнее всего, в весьма почтенном возрасте. «А ведь он в восемьдесят втором был всего на пять лет старше, чем я сейчас! — Сергей Палыч чуть не присвистнул, разглядывая гладкое лицо и крепкую фигуру учителя. — Моложе ж меня выглядит! А я его стариком считал… идиот! Может, завязать мне с куревом и выпивкой? Спортом займусь… Хотя… На кой ляд? Молодым и красивым я всё равно уже не буду. И нах никому не сдамся. Да ну нахрен! Пусть хоть какие-то удовольствия в жизни останутся».       В конце урока Сергей Палыч не без гордости сказал Макару:       — Слышь, Гусь, а я вот вспомнил, как функцию на экстремумы исследовать! А спросил бы ты меня вчера — так я б тебе и квадратное уравнение не решил бы. А ты, колись, помнишь такое, а? Вот в жизни не поверю, что помнишь! Тебе ж за оборудованием следить надо, шкафы, щитки, крепеж всякий, механизмы… Показания с приборов снимать, палубной командой командовать, старпом тебя небось во все дыры имеет. Ты как синус выглядит-то забыл!       Гусев посмотрел на него странно, потом сказал серьёзно:       — Не синус в жизни главное, Серёжа. А исследование функций с помощью производных мы ещё в прошлой четверти начали. Так что я всё помню.       — Эх, Макар Степаныч!.. — Сергей Палыч потянулся, закинул в сумку тетрадь и учебник и двинулся к двери. — Пошли, будем сейчас с тобой историчку слушать и ностальгировать. О ведущей и направляющей роли партии и светлом социалистическом будущем. Которое так и не настало.       — Конечно не настало, — согласился Гусев. — Оно же будущее.       — Да ладно тебе, Гусь, мы-то оба знаем, что там настало или не настало. Меня вот в начале девяностых чуть бандиты не закопали. В прямом смысле! Когда я типа бизнес делать пытался. Это ты плавал себе и плавал спокойно… Ходил, то есть, как вы говорите.       При словах о бандитах в глазах Макара мелькнул испуг, так что он даже подошёл к Сыроежкину ближе и приобнял его за плечи. Но сказал он совсем другое:       — Ты странный какой-то сегодня, Сыроега. Говоришь по-другому… Хочешь со мной плавать?       — А чего ж нет? Это уж точно лучше, чем то, чем я сейчас занимаюсь.       — Ну так пойдём в бассейн в субботу! Вместе и поплаваем… Я ж тебе сколько раз предлагал. А ты всё ленишься!       — Ох, Гусь! — рассмеялся Сергей Палыч. — Ну, ты скажешь тоже, бассейн!       Макар, если не хотел о чём-то разговаривать, иногда включал дурачка. Раньше это почему-то раздражало Сыроежкина но сейчас он вполне мог оценить шутку. Гусев вообще был весёлым парнем, Серёже никогда с ним скучно не было. Но каким он стал с годами, этого Сергей Палыч не знал. Вчера, вот серьёзный сидел, мрачноватый даже… Может, случилось у него что?       — Макар, а твои ведь поздно приходят? — спросил Сергей Палыч, когда они уже возвращались после уроков домой.       Макар, закутанный по нос в шарф, молча кивнул. Возвращать себе свою шапку Серёже он по-прежнему не разрешал.       — Значит, будем трахаться! И не вздумай превратиться в монстра и съесть меня, Гусь! — радостно засмеялся Сыроежкин, предвкушая несколько часов приятно проведенного времени.       Макар опять кивнул.       Когда вошли в квартиру, Сергей Палыч ни на какие отговорки Гуся, что давай, мол, пообедаем сначала или хотя бы в душ сходим, больше не повёлся: несколько часов во сне — это считанные минуты в реальности. Тратить их на виртуальную еду и гигиенические процедуры он считал непозволительной расточительностью. И нагнул Гуся прямо в прихожей.       — Блин, я думал так получится! — вслух удивился Сергей Палыч, когда у него не вышло войти на сухую и Макар чуть не скинул его с себя.       — В комнату за вазелином дуй! Иначе сам тебя… без смазки натяну! — гаркнул на него Гусев и попытался выпрямиться.       — Ну, это ж сон, всё само должно как-то… — Сергей Палыч озадаченно обвел глазами прихожую и тут же наткнулся на тюбик крема для рук, который будто специально оставила для них гусевская мамаша.       — За вазелином иди, лентяй! — повторил Макар, увидев, что он заметил крем. — Этот нежирный совсем.       — Ну уж нет! — Сергей Палыч потянулся за кремом, продолжая вжиматься пахом в гусевский зад. — Знаю я, как это бывает — вернусь, а тебя нет! Не хочу больше кошмаров, хочу нормальную эротику!       Такие сны тоже нередко ему снились — вот он при каких-то обстоятельствах встречает Макара, вот они целуются, раздеваются, начинают ласкать друг друга, а потом… Потом случается что-то, что его отвлекает. Звонит телефон или внезапно приходит кто-нибудь посторонний, или Сергей Палычу приходится зачем-то отлучиться или что-нибудь ещё в этом же роде. Никогда после такого не удавалось ему соединиться со своим другом вновь. В результате он просыпался в панике и в первые секунды, не понимая на самом деле где явь, а где сон, на полном серьёзе звал Макара по имени.       Но, кажется, сейчас такого печального сценария удалось избежать: Сергей Палыч смазался кремом и почти без труда вошёл. Таких ярких ощущений во сне он ещё не испытывал — горячо и тесно, как если бы он и в самом деле трахал сейчас настоящего живого человека. «Я ж так кончу, не просыпаясь!.. Как будто мне и правда шестнадцать!» — подумал Сергей Палыч и стал загонять резче.       — Смотри, Гусь… На меня смотри!.. — тяжело прошептал Сергей Палыч. — И на себя… тоже… Видишь, какой ты? — с этими словами он схватил Макара за волосы и задрал его голову кверху.       Они трахались прямо перед большим настенным зеркалом в прихожей — Макар опирался руками на тумбочку перед ним, и Сергей Палыч, стоя сзади, прекрасно видел в отражении их обоих. Себя, практически невменяемого от наслаждения, и такого же ничего не соображающего Гуся. Тот почерневшим и абсолютно расфокусированным взглядом смотрел куда-то сквозь зеркальное стекло и глухо охал всякий раз, когда Сергей Палыч загонял ему особенно глубоко.       — Давай, Макар, смотри!.. Видишь? Красивый… — Сергей Палыч отпустил его волосы и засунул Гусеву два пальца в рот. И тоже — жарко и влажно, мягкий язык, острые зубы — всё как взаправду!       Макар, прикрыв глаза, посасывал его пальцы, стонал и подмахивал, и Сергей Палыч почувствовал что скоро кончит.       — Чёрт!.. — прошептал он еле ворочая языком. — Как же хорошо, Макар, как же хорошо!.. Я не хочу просыпаться. Никогда.       Макар, уже более-менее пришедший в себя от оргазма, посмотрел на него… неодобрительно.       — Пойдём в кровать ляжем, Серёга, как люди! — Макар разогнулся, хватаясь за поясницу, и обернулся на Сергей Палыча. — А то ты сейчас опять захочешь, я тебя знаю, и мы так из прихожей и не уйдём.       — Захочу, — улыбнулся Сергей Палыч и поцеловал Гусева в губы. Не сделав при этом даже попытки от него отлепиться.       Он прижимал Макара к себе, обхватив руками поперёк живота, и сам не понимал, откуда у него вдруг взялось столько энергии. Как будто вместе с молодым телом во сне к нему вернулся и юношеский темперамент.       — Но ты прав, в кровати удобнее.       Избавившись наконец от надоевшей одежды и нырнув вместе с Макаром в ласковую прохладу простыней, Сергей Палыч с удивлением обнаружил, что, несмотря на никуда не исчезнувшее желание, ему впервые в жизни жалко тратить время на секс. Потому что время это могло закончиться в любую секунду, а он так и не выскажет то важное, что хотелось сказать Макару ещё вчера. Да что там вчера — последние тридцать с лишним лет! С того момента, когда послав своего Гуся на три известные буквы во время школьного выпускного, он, сам того не ведая, отправил по тому же маршруту и всю свою дальнейшую жизнь.       — Макар… — Сергей Палыч сел на постели рядом с Макаром, взял обе его руки в свои и прижал к груди. — Я тебе сказать кое-что хочу. Вчера ещё хотел… — Сергей Палыч с нежностью провёл пальцами его по волосам, по лицу, рвано вздохнул и продолжил: — Но вчера неудобно было, не к месту и не вовремя. У нас у каждого своя жизнь, всё слишком поздно… Да и по большому счёту я это для себя хочу сказать, тебе это уже давно не интересно и не нужно…       — Нужно. Говори! — неожиданно резко прервал его Макар.       — Я люблю тебя! — выдохнул Сергей Палыч. — Я всё ещё люблю тебя, Макар. Ты снишься мне все эти годы. Иногда во сне мы занимаемся любовью… Не потому, что мне мало секса в жизни, нет! Просто я скучаю. Я очень скучаю по тебе, любимый. Я так долго боялся себе в этом признаться, столько лет себя обманывал, и в то же время не мог себе простить, что потерял тебя… — на глаза Сергей Палыча навернулись слёзы и стало опять трудно дышать.       — Ты не терял меня, Серёжа, никогда не терял! И не потеряешь…       Голос у Макара был ласковый и уверенный, а слова — именно те, какие бы хотел в реальности услышать от него Сергей Палыч. И которые Гусев, разумеется, ему бы ни за что не сказал. Но всё же Сергей Палыч благодарно улыбнулся, пусть лишь и образу из своего сна, поднёс к губам его руку и поцеловал согнутые пальцы, со всей нежностью на которую только был способен.       — Я ведь на самом деле рад, что у тебя есть Юра, — тихо сказал Сергей Палыч, всё ещё не в силах выпустить из рук его ладонь. — И что у вас всё хорошо. Я не соврал. Он куда лучше меня, моложе, красивее… Я не ревную, просто хочу, чтобы ты был счастлив, Макар!       Макар какое-то время просто молча смотрел на него, тем взглядом взрослого, усталого человека, какой был у него вчера в ресторане и который так не понравился Сергей Палычу, а потом вдруг сказал:       — Я с тобой счастлив, Серёжа. Только с тобой.       И в тот же миг хмурые складки на его лбу разгладились, глаза вновь сверкнули юношеским огоньком, и лицо у Гусева приобрело удивлённо-возмущённое выражение, которое частенько бывало у него в школе, когда Сергей Палыч, тогда ещё просто Серёжа, ляпал при нём какую-нибудь глупость.       — Какие ещё Юры, Сыроега, что ты несёшь вообще?! — воскликнул Макар и повалил его на постель, полностью под себя подмяв. — Весь день сегодня бредишь, ё-моё! — проворчал он, недвусмысленно раздвигая ему ноги. — Это у тебя от недотраха, точно тебе говорю! Исправлять надо, Сырыч, срочно! А то совсем с катушек съедешь…       Давно забытое чувство наполненности отбило у привыкшего последние пару десятков лет быть активом Сергей Палыча всякое желание спорить. Скользкие пальцы внутри не располагали к дискуссиям и разговором, а вскоре сменившая их упругая твёрдость заставляла лишь негромко постанывать от наслаждения и, немного, от боли.       Боль, как ни странно, была вовсе не там и не такая, как это можно ожидать в подобных случаях. Плоть любовника распирала его привычно и приятно, его движения как и прежде несли в себе радость и наслаждение, но вот спина почему-то опять начала болеть. Её несильно жгло где-то слева, и постепенно Сергей Палыча начал охватывать страх. Снова появились проблемы с дыханием, в глазах потемнело, и резкие толчки стали ощущаться слабее. И тут Сергей Палыч подумал, что боится он, в общем-то, зря. Если всё закончится прямо сейчас, когда пусть и виртуально, лишь в его воображении, он соединяется со своим возлюбленным, когда его вот-вот наполнит семя того, о ком все эти годы он мог лишь с тоской вспоминать, то, собственно, чего ещё ему в этой жизни нужно? Доживать свой век одиноким и никому не нужным пьяницей? Каждый день таскаться через весь город на нелюбимую работу? Жить от аванса до получки и считать в магазине каждый рубль? Вот уж точно нет!       Но ничего не закончилось. Макар лежал на нём и тяжело дышал, отходя от оргазма, боль незаметно прошла, а сам он, чувствуя себя полностью вымотанным, из последних сил обнимал любовника и думал, что ему очень хочется спать. Как может хотеться спать во сне, Сергей Палыч хоть убей не понимал, но сделать с этим тоже ничего не мог. Зевнул широко, пробормотал с трудом: «Как же с тобой хорошо, Гусь!» и обессиленный закрыл глаза.