Я и не отрицаю

Да ещё умна, как Гертруда Стайн, и поётся джазом, как этот стих. Но у нас не будет с ней общих тайн, мы останемся при своих.

На мгновение Тихонов оглядывается и среди общего веселья ловит такую неподходящую, даже портящую всё картину: полковник сидит на подлокотнике дивана, пиджак расстёгнут, на лице — улыбка, но такая вымученная и пустая, что ему хочется встряхнуть Султанова и крикнуть прямо в лицо: — Вы зачем затащили её сюда? Вы знали, кому сесть на шею! Вы знали, что она поймает Органиста, и поставит на ноги ФЭС, и будет тащить Службу, пока не сдохнет, и ни слова не скажет, никогда никому не пожалуется! Вы зачем затащили её сюда, в эту грязь, на эти галеры, когда она могла бы преподавать, могла бы заниматься другим, не таким опасным, не таким грязным, не таким… страшным… Мгновение растягивается, и Тихонову кажется, что он смотрит на полковника полных секунд двадцать. Выражение лица не меняется: всё та усталость, уверенность, тень удовлетворения. Сутулые плечи и острый взгляд. А потом кто-то толкает его под локоть, балагурит Круглов, смеётся Таня, в его руках оказываются помидоры и нож, кто-то говорит, что нужно вымыть овощи, ржёт Майский… А Галина Николаевна всё сидит на подлокотнике дивана, смотрит на всех них с непередаваемой смесью, в которой Иван, украдкой оглядываясь, вычленяет печаль, тревогу, озабоченность и, к своему удивлению, надежду. Он ещё не знает, что в её возрасте, может быть, будет смотреть так же. Он ещё не подозревает, что с их работой или так — или никак иначе.

***

После скромного сабантуя в комнате отдыха решено переместиться в бар. Территория Ленинградки пока не изучена на предмет увеселительных заведений, и они заваливаются в ближайшее караоке. Иван немного озадачен тем, что Галина Николаевна позволяет такой разгул. Но, в конце концов, это их первое дело, а Рогозина, как оказывается впоследствии, — отличный психолог. Им нужно было выпустить пар; нужно было отпраздновать возвращение Круглова; нужно было отметить первое закрытое дело ФЭС. К полуночи у бара остаются самые стойкие, и к удивлению Тихонова, это не гуляка-Майский, не крепкий старичок Ромашин и даже не Таня, а Валя, Круглов и он сам. И Галина Николаевна, разумеется. Оказавшись в этой компании, Иван чувствует себя неуютно и боится сболтнуть лишнего — в конце концов, давно они знакомы только с Кругловым, Галина Николаевна вызывает в нём очень странные чувства, а Антонову он и вовсе знает меньше недели. Впрочем, Николай Петрович весьма благодушен, с Валечкой оказывается невероятно легко, а полковник… Полковник из них четверых сходит с дистанции первой, но не может уйти: в конце концов, она глава ФЭС, и пока это нужно подтверждать не только в конторе, но и у барной стойки. Цветные стёкла, бутылочные донышки и рюмки расплываются, расходясь пятнами; трещинки на стойке кажутся картой, в голове — приятный туман, но Тихонов ещё достаточно в себе, чтобы наблюдать за происходящим. Вот Галина Николаевна покачивает носком туфли в такт джазовой мелодии; видно, что музыка ей приятна; кажется, она даже подпевает. Вот Николай Петрович, засунув в карман шёлковый галстук («Тот самый! Носит его всё-таки…»; от этого открытия внутри расходится приятное тепло), облокотился о стойку и с улыбкой слушает Валентину. Вот Антонова — светлые локоны прыгают у щеки, светятся глаза, бокал подрагивает в изящных пальцах с аккуратным маникюром — рассказывает про экспертизы, про то, как по фактуре гематомы определять время смерти. — Я тоже смотрел это в «Шерлоке», — ни к селу ни к городу влезает Тихонов. Круглов морщится, но не сердито; просит глазами: не встревай. Валя смеётся и, кажется, говорит что-то про дилетантов. Галина Николаевна смотрит на них с усмешкой, не вмешиваясь. Тихонов думает, что, видимо, это её тактика: не вмешиваться, если только дело не идёт к критической точке. Не вмешиваться, выжидать, следить за развитием событий, позволять им плыть по течению… лишь изредка, ловко и незаметно подталкивая в нужном направлении. Впрочем, в этот вечер и полковнику приходится сдаться на милость выпитого. Она не теряет контроля полностью, но становится очевидно многословней. В глазах появляется лукавый блеск, пиджак отправляется на спинку стула, и Тихонов не успевает сообразить, что, почему, как, — а полковник уже декламирует что-то, и Антонова шепчет, что это Гертруда Стайн, а Галина Николаевна читает вдохновенно, проникновенно, подавшись вперёд, будто полностью погрузившись в невидимый остальным мир: — Раз уж так вышло, что земля сплошь заселена людьми и все они делают одно и то же примерно одним и тем же способом, то у всякого человека просто не может не найтись друга, а как же иначе... На её лице прыгают блики, каждую паузу она чуть прикусывает губу, а к концу на губах расцветает нахальная, вызывающая улыбка — такая несвойственная полковнику, такая… сводящая с ума. …Где она полюбила джаз, откуда знает столько стихов, чем занимается дома, кто она такая — Галина Рогозина? Оказывается, Тихонов произносит это вслух; оказывается, они почему-то сидят рядом на узком диване, и он рассматривает полковника через горлышко рубиновой гранёной бутылки. — Я могу спросить тебя о том же, — отвечает Рогозина. — Где ты научился своим хакерским приёмам? Как сумел завязать с наркотиками? Чем занимаешься дома, кто ты такой — Иван Тихонов? Программист? Альтруист? Преступник? Большой хитрец? Всё сразу? — Я и не отрицаю, — заплетающимся языком отвечает Иван. Рогозина так красива, если смотреть на неё через рубиновое стекло. Впрочем, без стекла, пожалуй, ещё красивее.