Я и не отрицаю

Ведь прозрачен взор её, как коньяк, и приветлив, словно гранатомет, — Так что если что-то пойдёт не так, — то она, боюсь, не поймёт.

Он и забыл, каково это — не контролировать ситуацию. В ФЭС, даже если контроль ускользал, рядом всегда была полковник. Но здесь, в промозглом цеху, её не было, а были только чужие — те, кому он («Идиот, Тихонов! Ты что, совсем идиот?!») добровольно отдался в руки. Не пустым, конечно; Иван знал о них достаточно, чтобы напугать или, как минимум, надавить на нужные точки; кроме того, жучок, крохотный микрофон, связь с Кругловым («Коля, уж от тебя-то не ожидала! Поддержать такую авантюру… Рискованно, без страховки, а главное, у меня за спиной!.. Мальчишки!»), вполне достойная техника рукопашного боя («Чтобы не смел применять, что я показываю, без крайней надобности. Понятно?» «Понятно, товарищ полковник!»)... …И — всё это оказывается бесполезным, когда, обыскав, отбирают жучки и с куском уха вырывают микрофон; когда заламывают и пластиковыми стяжками фиксируют руки; когда голос Круглова трещит сквозь помехи, переходит на крик и обрывается на встревоженном «Ванька!» Всё это оказывается совершенно бесполезным, и последнее, что ему остаётся, — играть до конца, работая под прикрытием так, словно он до сих пор — нарколыга, которому нужно затарить. Спасибо Ларисе — Тихонов знал эту роль превосходно. Время лечит — но даже время в ФЭС не в силах заставить забыть. — Что за мутки у тебя? Зачем тебе полкило? Барыжить хочешь? — Нет. — Голос хриплый; Иван облизывает губы, сглатывает, поднимает голову. — Для себя и… для сестрёнки. Ну, подогрей братишку! Ему кажется, что робость и дерзость в тоне смешаны в верной пропорции. В конце концов, он учился у лучших; он пересматривал сотни раз, разбирал и впитывал по секундам все её операции под прикрытием... Но у него самого оказывается недостаточно практики. И, как всегда, всё висит на волоске. И, как всегда, ФЭС своих не бросает. И, как всегда, Майский врывается с грохотом, яростным «Всем лежать!» и фирменной смесью мата и спецназовского жаргона. И, как всегда, Тихонов на миг теряет сцепление, когда видит Галину Николаевну после того, как всё в очередной раз висело на волоске. Правда, в этот раз она не ободряет взглядом; она не хлопает по плечу; она проходит мимо, осматривает место, прямо здесь нажимает на скрученных преступников, выбивая признание. Она отдаёт приказания операм, советуется с криминалистами, анализирует, упорядочивая хаос. Закончив, она садится в минивэн ФЭС, где уже сидит укутанный пледами Иван, и не говорит ни слова всю дорогу до офиса. Только в конторе цедит: — Товарищ Тихонов, выговор с занесением в трудовую книжку. У него что-то обрывается внутри от её тона, от её лица, и вдруг хочется завыть, и он бросается к ней, забыв обо всём, но полковник отталкивает его и кричит, срываясь: — Тебя убить могли, ты понимаешь? Тебя убить могли! — Но мы же буксовали уже месяц, Галина Николаевна! Тринадцать жертв! Мы же перебрали всё, что могли, оставалось только внедриться к ним хоть как-то и… — Я запретила тебе, Тихонов, — шипит полковник, и от этого ядовитого яростного шёпота волосы встают дыбом. — Я прямым текстом тебе сказала: нет! — Но у нас не было вариантов! И ведь всё закончилось удачно! — По чистой случайности! — Она рубит по столу ребром ладони, смотрит на Ивана безжалостно и гневно. — А ещё потому, что у Круглова мозгов оказалось хоть чуточку больше, чем у тебя, и он сразу пошёл ко мне! Сразу, как эта ваша… авантюра… сошла с рельс! Иван почти слышит слово, которое полковник хочет сказать вместо «авантюра», но сдерживается. Кажется, от пережитого стресса и страха падает давление, и начинает шуметь в ушах, а затылок становится тяжёлым и тянет вниз. Тихонов заваливается назад, запрокидывая голову, рукавом утирает пошедшую носом кровь. Этого, разумеется, недостаточно; Рогозину не проймёшь такими вещами. Проходит ещё неделя холодных взглядов, редких отрывистых приказов и полного игнора вне рабочих задач. Проходит ещё неделя, прежде чем полковник слегка смягчается. Проходит месяц, прежде чем она вновь начинает общаться с ним как прежде, и Тихонов оживает, отваживается остаться в ФЭС на ночь. Ранним утром Иван в полусне медитирует над зелёным чаем; не замечает, как входит Рогозина и хлопает его по затылку сложенной газетой; чуть сильней, чем обычно, но всё же… — Сварить кофе, охламон? Он растекается по стулу, чувствуя такую слабость и облегчение, что снова кружится голова. Кулаком вытирает глаза. Пьёт кофе мелкими жадными глотками, обжигаясь, проливая на руки и шипя. — Да хватит уже так на меня смотреть, Тихонов! — с усмешкой просит полковник. Но он всё равно не может отвести от неё взгляд. Чуть позже, помешивая ложкой в молочно-кофейной хляби, Круглов с улыбкой интересуется: — Безголовый рыцарь заслужил прощение? — Кажется, да, — залпом прикончив третью чашку, бормочет Иван. — И что же ты понял из всего этого, Тихонов? — Что нет ничего страшнее её молчания, Николай Петрович. Идя в тот вечер домой, он думает, что слукавил: есть кое-что ещё. Кое-что, чего он боится ещё сильней. Оказаться по ту сторону стола в допросной. Он не пропускал ни одного допроса, который вела полковник. Это было сумасшедшее давление, сумасшедшая энергетика; что-то странное, пугающе-мощное и одновременно — вдохновляющее — в том, как она вела допрос. Это было нечто пробивающее стекло, нечто страшнее пуль… А она сама (Тихонов думал об этом, засыпая или пьянея) — она сама была словно двумя людьми попеременно. Чаще, собранной и жёсткой, она была следователем. Но, чуть расслабившись, чуть отпуская ситуацию, — она становилась той женщиной с бликами на лице, с прикушенной губой, с вызывающей, нахальной улыбкой. «Гертруда Стайн», — вспомнилось Ивану. Он прижал ладонь к горящему лбу, остановился, задрав голову к небу. За что?