Я и не отрицаю

Да, её черты излучают блюз или босса-нову, когда пьяна. Если я случайно в неё влюблюсь — это будет моя вина.

Рогозина просидела в углу весь корпоратив, лишь в самом начале сказав необходимые слова. Неохотно приняла у Круглова бокал, но, кажется, даже не пригубила. Тихонов следил за полковником из другого угла: на этот раз у него тоже не было настроения веселиться. Сложное дело совпало с годовщиной смерти сестры, да ещё этот некстати нарисовавшийся праздник… Он не знал, не желал вдаваться в подробности о том, каким образом Амелина и Белая уговорили полковника устроить всё это именно сейчас. Может быть, Галина Николаевна просто устала, задолбалась настолько, что закрыла глаза и дала карт-бланш. Кроме того, им ведь нельзя было подавать вид, что ФЭС участвует в чём-то параллельном, скрытом, очень опасном. Им — это им с Валей, которых приказом сверху заставили участвовать в проекте, связанном с биологическим оружием. Антонова так легко справлялась с ролью: привычно светлая, спокойная и заботливая, в стенах Службы она, кажется, попросту забывала об их ночной работе. Её выдавали разве что углубившиеся тени под глазами дп движения, ставшие чуть резче, чем прежде. С ним всё было куда сложней: держать лицо, заниматься текучкой, делать вид, что всё это имеет смысл, — когда весь мир висел едва ли не на волоске, — было слишком, слишком неправильно, абсурдно и странно. Галина Николаевна, единственная из ФЭС да и, кажется, из начальства, посвящённая в суть дела, поддерживала их, как могла, покрывала, делала всё, чтобы внезапных отлучек не замечали коллеги. Но и сама полковник была постоянно взвинчена; иногда Тихонов ловил её обращённый на Валю взгляд — задумчивый, полный смешанного с нежностью страха. На мгновение он вновь задумывался о том, что же их связывает, но размышлять об этом сейчас не было ни времени, ни сил. Он с ужасом думал о том, что работа в лабораториях МВД скоро закончится; придёт пора выдвинуться на место, поработать в поле, как сказала Антонова. Кто знает, куда их отправят; кто знает, поставят ли в известность полковника; кто знает, не случится ли это сегодня ночью. Все последние месяцы он жил в напряжении, в неведении, с осознанием, что любая их ошибка повлечёт колоссальные последствия. Он не подписывался на такое, выходя из камеры вслед за Рогозиной; он не подписывался на такое, соглашаясь работать в ФЭС… Тихонов долго смотрит в свой стакан с чем-то ярко-зелёным, фосфоресцирующим в свете прожекторов. Затем поднимает голову и встречается взглядом с полковником. Скашивает глаза и видит Валентину: она водит пальцем по кромке бокала, качает головой, произносит что-то одними губами. Тихонов не понимает, зато разбирает Галина Николаевна. Она улыбается, Валя улыбается в ответ, и Ивану кажется, что они одни в этом зале, одни в их собственном мире. А потом Антонова поднимается, разрушая хрустальный кокон, подходит к Рогозиной и тянет её танцевать. Галина Николаевна отнекивается, мотает головой, а потом всё же ставит нетронутый бокал на стол и поддаётся. …Они даже не танцуют: просто стоят на в свете прожекторов, глядя друг на друга, изредка перебрасываясь фразами. Они просто стоят рядом, напитываясь друг другом, но глаза Галины Николаевны разгораются ярче, на щеках проступает румянец, она кажется вдруг моложе, светлей, спокойней — такой, какой, может, могла бы быть, не затащи её в ФЭС Султанов. И Тихонову остро, до боли, до крика хочется оказаться с ними. Но он знает: просто подойти — недостаточно. Он сжимает кулак и едва замечает, как хрустит стекло, как по пальцам, вперемешку с мохито, течёт кровь, и летят на пол осколки.