Я и не отрицаю

Я боюсь совсем не успеть того, что имеет вес и оставит след. А она прожектором ПВО излучает упрямый свет.

— Такая вот… досада… Галина Николавна. В голосе отчётливо слышно слёзы, но ему в кои-то веки не стыдно. Стыд — это чувство другого уровня, он приходит, когда нет такого горя, такого гнева. — Я-то радовался, думал: впервые… не в онлайне… Он запрокидывает голову. Рану, которую полковник обрабатывает тампоном с антисептиком, жжёт, Тихонов жмурится, слёзы стекают за уши. — Встретимся в реале… с ребятами… Он смотрит в потолок и, кажется, почти видит там своих корешей; к рёбрам будто прижали утюг. — Встретимся… А он, сука… Ирку… на моих глазах… Иван сглатывает, захлёбывается отчаянием, жгущим внутри криком. Шепчет: — Зарезал… Тело встряхивает крупной дрожью, случившееся окончательно переходит из мастерски-скроенного, достоверного дурного сна в реальность. Как же так. Как же так ему удалось так долго проработать в ФЭС и всё ещё не потерять веру в людей. Но, кажется, сейчас… вот прямо сейчас, будто песчинки в часах… — Я конечно… я сказал, что программа… в моём системнике… Рогозина придерживает его голову, осторожно гладит по щеке. Перед глазами плывёт; Тихонов не видит ни Валю, ни девушку напротив. — Как он на это пошёл?.. Седой?.. — Седой — это Дмитрий Седов? — тихо спрашивает полковник. — Димка… — шепчет Иван. — Как он на это пошёл? — Он убит, — произносит полковник, и что-то вспыхивает в голове, и Тихонов уже не видит, не слышит, не понимает, кто поднимает его, куда ведёт. Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем ощущения возвращаются. В голове — сначала гулкая пустота, а потом кто-то будто начинает пересыпать шарики — железные, мелкие, похожие на крупу. Тихонов смотрит прямо перед собой, поднимает к макушке руку — тяжёлую, ледяную, — и вдруг вспоминает: точно так же было, когда он узнал о смерти Ларисы. Та же железная крупа в голове, то же ощущение ожога по всему телу, будто кожу сняли, и обожгли душу, сердце, сами внутренности. Он плывёт в горячем тумане, сквозь который пробиваются чьи-то слова, глотки воды, капли на ресницах, и только изредка спохватывается, что не может поднять вторую руку. Что-то держит; чья-то чужая ладонь. Чужая ладонь не отпускает в горячую от отчаяния тьму. Чья-то чужая ладонь. Его якорь. Тихонов что-то пьёт; куда-то едет; оказывается на узком диване под колючим пледом. Пахнет луком и сухими яблоками, стёкла дребезжат от ветра, сквозит; ему зябко и жарко одновременно. Он широко открывает глаза, думая о Димке, о Ларисе, о бабушке, о матери, о мальчике-скрипаче, о девушке из Малиновска, о выпавшем из окна мужчине, о старухе, отравленной из-за наследства, обо всех жертвах, с которыми имел дело в ФЭС и в жизни. От мыслей веет холодом и серебром, но сквозь хоровод призраков он видит Галину Николаевну, её спокойное лицо; слышит её голос: — Нет, рано расслабляться нам, Тихонов. Рано. Рано… Он хочет сказать ей, чтобы не старалась, но сил хватает только на гримасу, на кривую бессильную улыбку, выражающею тщету их усилий, бессмысленность бытия, презрение ко злу. Она понимает. Она всё понимает, но повторяет только: — Рано. Кладёт ладонь ему на лоб — и боль отступает. Может быть, это гулкая пустота внутри, и почти абсолютная потеря веры, и почти нечувствительность ко всему человеческому. Но, может быть, это просто её ладони, остужающие лоб, скрадывающие жар. Может быть, ещё потеряно не всё, ещё совсем немного — осталось. Благодаря ей.