Houris

      Дезмонд проснулся утром, чувствуя себя невероятно странно. Лихорадка не спала, культя отекла и чертовски болела, но ощущение беспроглядной обречённости куда-то исчезло, будто его и не было. Будто он снова нормальный. Будто его никогда не похищали. Ну да, больненько, но это нормально, так и должно быть — надо переждать, и всё заживёт.       Хотя если бы обречённость не сдохла после вчерашней дозы эндорфинов, стоило начинать паниковать.       — Доброе утро, — приветствовала его Карола. — Как самочувствие?       — Прекрасно, — Дез искренне улыбнулся.       — Хорошо, хорошо. Что ты решил насчёт своей руки? У нас в подвале, кончено, прохладно, но она уже начинает пахнуть.       Фак. К этому он был не готов. С другой стороны, к этому невозможно быть готовым.       — Сегодня после помывки? — предложил он. — Похороню.       — К слову об этом, сейчас вернусь, — Карола поставила еду на стол и вышла. Вернулась она со стопкой светло-серой ткани. — Вот, Надала просила передать. Сказала, что твоя одежда ещё не просохла, она пришлёт кого-нибудь с ней после обеда.       Это понятно. Толстовки всегда долго сохнут.       Дезмонд развернул свою новую одежду. Так, это рубаха — без разреза спереди, только с вырезом у горла и шнуровкой там же. А это, очевидно, трусы, коротковаты на его вкус, но ладно.       И всё.       И джинсы его тоже забрали.       — Эм, а как мне до бань дойти?       — Ой, да иди так, дело-то житейское, — отмахнулась Карола. — В жару рабочие только так и ходят, не в дублете же им мокнуть? Не волнуйся, никто на это косо не посмотрит.       Подождите, это должен же был быть век скромности, закрытых одежд и всего такого?.. Что за «иди в трусах по центру города»?!       — Я дам тебе полотенце, — сжалилась Карола. — Укутаться хватит, но ты сначала всё же поешь.       «Это реально нормально?» — докопался Дезмонд до Эцио.       — Ну, не нормально, — лениво отозвался он. — Для знати неприлично оказаться в таком виде… Впрочем, перед чернью можно, кто с их мнением считается? Вот перед другой знатью не стоит… и то от контекста зависит. А так да, бывает, ничего достойного, но и ничего криминального. Все понимают, что иногда бывают ситуации, когда нужно в одних трусах и пробежать по улице, а то и без них.       «А как же скромность и вот это всё?»       — А ты что, девушка?       Дезмонд издал невнятные недовольные звуки и приступил к еде, меняя тему.       Нашёлся ещё один вид еды, который его организм воспринимал нормально: сыр. Это внушало оптимизм, на сыре и оливках можно долго протянуть.       Карола выдала ему полотенце и мочалку, а также милую корзинку, в которой всё это нести.       Через два часа Дезмонд перебинтовывал в своей «палате» культю и размышлял о том, что он лучше ещё разок к Минерве в Ватикан залезет, чем сходит в общественную баню.       Всё началось относительно нормально. Он накинул «полотенце» на больное плечо, взял в правую руку корзинку, натянул самое невозмутимое лицо из возможных и пошёл. В труселях по центру города. В баню.       В общественную.       Скрытый клинок пришлось оставить в «дома». Он заметный, его хрен объяснишь, а с учётом того, что у Дезмонда больше не было рук, он однозначно его промочит. И хорошо, если только крепления и влага не попадёт в механизм. Чтобы не идти совсем уж голым, он взял с собой несчастный радужный керамбит, но помогал он не больше трусов.       Он дошёл, заплатил, попросил дружелюбного парнишку всё показать, осмотрел комнаты с горячей водой, место, где можно ополоснуться, и раздевалку. Одобрительно кивнул, вздохнул, разделся и пошёл мыться.       Оказывается, Дезмонд теперь очень хорошо чувствует чужие взгляды. Он и так никогда не жаловался на эту способность, но после ускоренного приобщения к мудрости предков эта способность прокачалась в разы и взгляды чувствовались почти так же явно, как реальные прикосновения.       Особенно по голой коже.       Особенно к тем местам, которые он всяким чужакам трогать бы не позволил.       Пока Дезмонд пытался мочалкой, мыльным корнем и такой-то матерью смыть с себя застарелый пот, у него прибавилось зрителей. Глазели на культю — ожидаемо, увечье всегда привлекает внимание. Но также глазели на спину, прям облапывали взглядом мышцы спины.       И, разумеется, каждый присутствующий в банях считал своим долгом оценить размер его члена.       Дезмонд изо всех сил делал каменную морду, призвав на помощь все навыки Раду. Суровые зырки помогали лишь частично: местные мужики после пятисекундной игры в гляделки соизваливали сделать вид, что они заняты своей гигиеной, но стоило ему только отвести взгляд, как гляделки возвращались на место.       Сделать он с этим ничего не мог. Людям было просто любопытно — о, этот высокий чужеземец с жёлтыми глазами, а правда, что у него хвост есть? Нет, не правда. А ты видел, видел, что у него на животе?       Дезмонд мог поубивать идиотов. Да, даже маленьким керамбитом. Да даже вот этим удобным медным кувшином, если постарается. Но он же заебётся, ей-богу, их много — и, кажется, с каждой секундой становится всё больше, как будто вся мужская часть города дружно решила лично проверить размеры его хуя.       — Да ладно, чего ты паникуешь? — пытался успокоить его Эцио. — Как будто тебе есть чего стесняться.       Дезмонду стесняться было нечего, но личное пространство он предпочёл бы сохранить.       — Какой ты нервный цветочек, парой взглядов его смутили. Ты что, никогда не мылся? — Альтаир.       «У меня. Был. Свой. Душ», — процедил Дезмонд сквозь смущение.       — Какие мы важные особы с собственной ванной, — Альтаир хмыкнул. — Может, тебе платье до пят и паранджу?       «Охуенно звучит, подари мне на днюху».       Дезмонд хотел сбежать, очень хотел. Но ещё он от взглядов каких-то невежливых деревенщин не бегал! Не доросли ещё, чтобы его пугать! Вместо этого он методично домылся до удовлетворяющей его чистоты, обсушился, надел новые труселя и рубаху и вышел с максимальным достоинством, которое мог имитировать.       — Не проходите мимо! — кричал тот дружелюбный парнишка, который показывал ему баню до этого. — Всего лишь за двойную цену у вас есть шанс посмотреть на чужеземца из далёкой Каракутты безо всяких преград! Не…       Парнишка продолжил радостно повторять объявление на других языках. Когда не надо, они все внезапно говорят на тосканском.       Парнишка оказался прижат к стене быстрее, чем Дезмонд успел как следует подумать, что он делает. Ноги парниши стучали по воздуху, а руки — бестолку цеплялись за его предплечье.       — Не убивай! — всполошился Эцио. — Процент тряси!       Вокруг начала собираться толпа и встревоженные шёпотки. Публичное убийство ему весь образ завалит… А если оставить такое оскорбление без должного наказания, решат, что он отличная добыча. Сходил, блядь, помыться!       Дезмонд рыкнул, отпустил парня, тут же отвесил ему смачный подзатыльник и ухватил за ухо в интернациональном жесте воспитательного насилия. Дезмонд потащил банщика обратно в помещение, собираясь оставить в тайне от города если не размер своего члена, то хотя бы что именно он сделает с этим парнем.       — Эй, отпусти! — требовал парень — Ну чего ты так взъелся, шуток не понимаешь, что ли?       — Моя доля, — потребовал Дез, протянув руку.       — Эй, слушай, мы могли б подзаработать! Приходи сюда почаще, задерживайся подольше, половина доходов тебе — лёгкие деньги, всё по-честному.       — Вся наценка. Сейчас.       Парень поморщился, но отдал деньги. Судя по Зрению — не соврал.       — Как у тебя духу хватило, продавать вид на живого и ничего не подозревающего человека, как на выступление шута? — Дез, после того как деньги оказались у него.       — А что такого? Людям же интересно!       — Стоило бы прогнать тебя голышом по площади, объявляя: «Посмотрите на банщика, который продаёт своих клиентов на потеху публике!» — но я сегодня слишком добрый.       — Да ладно, тебе никто не позволит, у меня куча родни тут…       — А если они посчитают, что ты их позоришь? А если решат, что ты и их продавал? Станут ли они тебя защищать?       «Конечно, станут, — ответил для себя Дезмонд. — Люди вообще любят защищать своих перед чужаками, независимо от того, кто прав. Но пацану полезно в этом посомневаться».       И парень засомневался.       — Не делай так больше, — добавил Дез. — Или однажды ты парой синяков не отделаешься.       Дез угрожающе просверлил его взглядом, сложил деньги в корзинку и гордо ушёл.       В одних туселях.       Когда его жизнь стала таким дурдомом?       И вот теперь Дезмонд злобно перебинтовывал культю, потому что бинты всё-таки намокли. Культя выглядела хорошо, что в какой-то мере нервировало. Можно не так бодро заживать, когда он тут морально страдает?       — Ну не переживай так, зато денег заработали, — протянул Эцио. — Точно на шоссы хватит, может, ещё паранджу купим, если ты её так хочешь.       — Ага, ту самую штуку, которая вроде как должна защищать скромность, но на деле только подогревает воображение, — покивал Альтаир.       Дезмонд бросил на него убийственный взгляд. Утешил, спасибо.       Это мерзкое ощущение уязвимости, слабости и чужих взглядов, вперившихся в него, как в Цирке Уродцев, вызывало желание помыться и стоять под горячими струями душа, пока не станет совсем невыносимо. То, что предки не видели в произошедшем ничего, кроме маленького лёгкого приключения, только добавляло дискомфорта и ощущения, что он психует по пустякам.       Радухнагейду вздохнул медведем и положил руки Дезу на плечи, делясь спокойствием и пониманием. Тот уткнулся в него, понимая, что в его жизни тоже вечно происходила какая-то стрёмная херня, в которой нужно было как-то ориентироваться.       — Но паренёк предприимчивый, надо иметь в виду, — добавил Эцио. — Полегчало, куоре мио?       — Нет, — Дез затянул зубами узел на бинте. — Но я взял себя в руки и готов делать вид, что ничего не произошло.       — Вовремя, — заметил Раду.       В дверь без стука вошла Карола, держа перед собой стопку его одежды. Толстовочка! Родная! С капюшоном! Джинсы, миленькие, мешковатые!       — От Надалы просили передать, — проговорила Карола, укладывая одежду на стол.       — Большое спасибо, сеньора Карола, — Дезмонд склонил голову, как хороший мальчик, которым он себя не ощущал.       — Ого! Как ты умудрился прийти из бани с большим количеством денег, чем туда ушёл?       Ох, блин, как хороший мальчик объяснит ситуацию? Ну, хороший мальчик будет ныть и жаловаться, но, пожалуй, Дезмонд сейчас был не готов настолько соответствовать образу.       — Да так, один нехороший человек хотел на мне нажиться, я не дал, — отмахнулся он, хватаясь за худи.       Господи, его толстовочка! Плотная, крепкая, свободная! С капюшончиком! Дез мгновенно в неё завернулся и застегнул молнию зубами. Надо отдать Надале должное: сажу и пепел она отстирала почти все, толстовка снова была почти белая, только иногда то там, то тут встречались гранулы угля, застрявшие в волокнах.       — Ого, она такая белая, — удивилась Карола.       Дезмонд угукнул и натянул джинсы. Если старая леди желает посмотреть, как он одевается, то это её проблемы. Дез не намерен оставаться больше ни секунды голым.       — Хм. А штаны что, поглажены? — Дез тупо уставился на слишком ровную текстуру ткани. — Такого в их жизни точно не случалось.       Левый рукав был аккуратно подрезан и подшит так, будто худи никогда не горела вместе с ним, а это специальная толстовка для однорукого человека.       Дез облегчённо выдохнул и ещё сверху накинул капюшон. Вот так, да. Так лучше. С учётом того, что скрытый клинок он надел первым делом, как прибежал сюда — он чувствовал себя почти нормально.       — Я могу забрать руку? — проговорил он из-под капюшона. — Не подскажете, как пройти к сгоревшему лесу?       — Через южные ворота проще всего, — пожала плечами Карола. — Только заглянем к моему кузену, лопату возьмём.       — Заглянем? Вместе?       — Ну да. Ты же не собирался один идти? Никто не должен проводить похороны в одиночестве, неправильно это, не положено.       — Но это не совсем… настоящие похороны.       — Часть семьи или часть тела — какая разница? Это всё равно часть тебя. Никто не должен в это время быть один.       Дезмонд посмотрел на немолодую женщину, у которой он ничего не просил, которая ему ничем не обязана и ничего не хочет поиметь. И которая идёт с ним закапывать руку, потому что это правильно…       — Спасибо, — только и смог сказать он.                     

* * *

      Это оказалось как-то до жути буднично. Взять руку, завёрнутую в мешковину… Она и правда начала уже попахивать, и это было каким-то сюрреалистичным ощущением. Держать подмышкой часть себя, которая больше не часть тебя и уже начала гнить, когда ты вот, живой, бодрый, возмущался пару минут назад на излишне предприимчивого банщика…       Она мертва. А ты ещё жив.       Дошли до кузена Каролы к окраине города, объяснили ситуацию. Выслушали много громкого и нецензурного, если Дезмонд правильно расшифровал тон и узнал похожие слова.       — Не волнуйся, парень, сейчас всё будет, — кивнула благостная немолодая жена врача, которая выслушала эту тираду, не моргнув глазом.       Через полчаса у них была не только лопата, но и повозка. Кузен Каролы выглядел так, будто он готов совершить массовые убийства, но при этом отказался просто так давать лопату — наотрез.       И в зрении он светился синим-синим, но всё равно смотрел с суровым негодованием.       Они поехали — относительно недалеко, лесной пожар прошёл мимо города, едва-едва не задев окрестности. Интересно, сколько живности погубил пожар? Пострадал ли кто-то из людей? Да, сейчас лето и пожар мог возникнуть по естественным причинам, но кого он обманывает? Таких совпадений не бывает, не в его жизни — буквально. И хорошо, если сухая трава разгорелась от тлеющего рукава, но… Скорее всего, само перемещение вышло не совсем «чистым» и часть энергии вспышки попала на бедные деревья. Вспышки, которая может устроить перемещение во времени, да…       Дезмонд выбрал место, максимально далёкое от любых ориентиров. Ни больших деревьев, ни приметных камней, ни оврагов — просто ровный участок сгоревшего леса посреди таких же ровных участков.       Пришлось постараться, чтобы отобрать лопату, но Дезмонд должен был копать сам, на этот раз — чисто из практических соображений. Вряд ли он смог бы объяснить, почему яма должна быть настолько глубокой.       Копать одной рукой было неудобно, непривычно, странно. Не хватало второй руки, но вот она, лежит рядом, совершенно бесполезная и недоступная. Теперь это его жизнь.       Карола с её кузеном пару раз пытались отобрать лопату, но Дез не дался. Он понимал, что на него больно смотреть, но сами пришли, он не звал.       Наконец, когда выкидывать землю стало откровенно невозможно, Дезмонд вылез из ямы, мысленно извинился перед портнихой за то, что опять перепачкался, откинул лопату и взялся за руку.       — Пожалуйста, дорогая, — тихо шепнул он руке на английском. — Будь хорошей рукой, лежи в земле, разлагайся в своё удовольствие, подпитывай там червячков всяких, грибочков… Не попадайся людям на глаза, ладно? И не твори никакой Ису-хрени, пожалуйста. Очень тебя прошу. Ну, по старой дружбе, а?       Рука, разумеется, не ответила, и это было хорошо.       Больше всего Дезмонд опасался, что она сама по себе превратилась в какой-то артефакт, что она будет нетленной «чудодейственной», что её откопают, назовут святыней, начнут пару войн из-за неё… Не надо этой херни, ладно?       Рядом стояли предки, молчаливые, серьёзные. Эцио положил руку ему на плечо, Альтаир не комментировал — верх деликатности с его стороны, Радухнагейду просто был — и это уже грело душу.       Дезмонд развернул руку, чтобы убедиться, что это точно его рука. Она… Она была тонкой, иссохшейся, чёрной, полностью сухой — только к ближе к плечу было что-то напоминающее живую плоть. Это… это его рука? Та, с которой он прожил всю свою жизнь, та, на которой у него была татуировка, та, с которой он выполнял трюки с шейкером и которую закидывал на спинку дивана для удобства.       И вот он должен её закопать.       Почему-то реальность происходящего всё время от него ускользала, будто мозг пытался уберечь его, но, право слово, он вполне способен осознать физическую травму, не надо так сильно его беречь.       Он в принципе давно уже не верил, что выберется из всего этого дерьма живым. В каком-то смысле так и получилось: он лишился своей жизни: знакомых, друзей, профессии, мотоцикла и любимых носков. Он вряд ли теперь когда-либо возьмёт в рот колу, картошку фри и даже банальный кетчуп. Все мелочи, из которых незримо состояла его жизнь, утеряны.       А в каком-то смысле — он живее всех живых. Он убежал от Абстерго, от Уильяма, и даже всевидящая богиня, которая запланировала его жизнь на века вперёд, не знает, что он тут. Он сбежал так, что даже самые могущественные люди и нелюди Земли не смогут его найти, настолько не смогут, что ему и скрываться не надо.       Он знал, что не выберется из этой жопы в здравом уме. И в какой-то мере так оно и случилось: панические атаки, чувство дереализации и галлюцинации определённо присутствовали в его жизни. А с другой стороны, его галлюцинации — самые прекрасные в мире, и Дез почти даже думал, что это того стоило.       И, для разнообразия, он в этом даже не чувствовал себя одиноким в этом чувстве. Как минимум его бы поддержала половина форчана.       Дез прыснул.       — А что смешного? — тут же спросил Альтаир.       Он слишком долго не делал никакой херни, ну.       — Просто вспомнил о людях, которые не глядя обменяли бы руку на вайфу.       — Почему у вас есть слово, обозначающее воображаемую жену? — Альтаир, медленно постигая концепт. — Нет, жену из воображаемого человека?       — Можно подумать, ваши гурии чем-то принципиально отличаются, — Дез закатил глаза.       Пауза. Затем глаза Альтаира неминуемо расширились.       — Подожди-ка! Это что получается? Что это я тут гурия?!       Эцио заржал. Громко, неприлично, как не подобает на похоронах, но как однозначно стоит при виде высокомерной задницы Альтаира, осознавшей себя гурией. Дезмонд тоже — сначала робко хихикнул, а потом подумал: «Какого чёрта, это же его собственные похороны?» — и засмеялся в голос.       — Чего ржёшь, сидди, ты тоже гурия!       — Ага, — сумел ответить Эцио сквозь смех.       — И я их как-то по-другому представлял, — Альтаир аж снял капюшон, чисто чтобы никто не пропустил скептический взгляд, которым он смерил Эцио. — Помоложе, например.       А тот засмеялся ещё пуще.       — Эй, меня всё устраивает! — возмутился Дезмонд.       В конце концов, Эцио был прекрасен в любом возрасте.       — Конечно, — Эцио, отсмеявшись. — Какие кущи, такие и гурии, верно?       Дезмонд закатил глаза, бросил руку на дно ямы и принялся закапывать всю ту кучу земли, что он на нервняке выкопал.       Прекрасные у него кущи.       И самые прекрасные гурии.