Все дороги ведут в Арктику

— Сэр? Президент ждёт вас и скоро начнёт буйствовать. Буйствовать начнёт здесь Дрим. В груди клокочет глухая ярость, кислая и неприятная, усталость и смоляной тяжёлый дым — он тушит сигарету о грязную стену, выкидывает в сторону, идёт к свету, туда, где тёмным росчерком застыла фигура одного из его наёмников. В дыму тонет всё: и переулок, и грязная, заплёванная дорога, и тощая, согнутая фигура лисёнка, про которого Дрим быстро забывает, и сам он — кроме, конечно же, вспышки раздражения перед глазами. Так похоже на то, как табак жжёт ему грудь — Дрим рассеянно трёт ключицы и кашляет в пыльный жёсткий рукав мундира, чувствуя не совсем привычную горечь на корне языка и в глотке. Он устал и он зол. Это никогда не было хорошей комбинацией. Кто-то из его наëмников — Дрим не скажет точно, он не обращает внимания на чужое лицо — отшатывается от парня, не позволяя себе столкнуться с ним. Он, наверное, чувствует — и гнев, и раздражение, и угрозу, — и как любое другое умное животное с развитым инстинктом самосохранения предпочитает не связываться. Правильно. Бойтесь. И ненавидьте. Как Дрим ненавидит вас всех — и в сухом остатке получится грозная, всепоглощающая ярость, в которой утонуть получится без всякого труда. Манбург — чистая мерзость. Манбург — испорченная кровь, ржавая, вонючая вода в колодцах, осыпающаяся краска со стен, болезненно серые пятна безликого народа. Манбург — холера, которая жрёт население, тиф, скарлатина, оспа с её сорокапроцентной смертностью, длинные очереди за продуктами и лекарствами. С последним, как и с врачами, здесь был вечный дефицит ещё со времён Л’Манбурга — специалисты не спешили перебираться в нелюбимый Дримом город. Манбург — это ненависть, зависть и жадность. Это бланжевый, призрачный с прожилками чёрных сосудов мрамор Белого дома рядом с разрушающимися по кирпичику домами и утонувшими в грязи улицами. Это тишина, заколоченные окна, — и комендантский час после десяти, ночные караулы людей Дрима или наёмников Шлатта. Манбург — дым сигарет, к которым Дрим не привык в четырнадцать и не привыкнет сейчас. Манбург — зашуганный, недоедающий, но курящий с детства лисёнок-Сут за домами у колодца. Манбург — все грехи человеческие. И Дрим не поскупится отдать состояние ради соли, которой он мог бы посолить всю эту проклятую землю сразу после того, как он превратит город в пылающую спичку. Это рано или поздно произойдёт, он в этом уверен. Он почти что может в этом поклясться. Жар жар жар дым в глотке печёт глаза ресницы и брови пылают грохот гром в ушах огонь огонь огонь смерть кровь огонь Правильно. Это будет очень жарко. Дрим праведником не был и в церкви не появлялся с детских лет, но этот город он искренне, яростно ненавидит. Достаточно, чтобы, скрипя зубами, сунуться к какому-нибудь культу: вспомнить пару-тройку молитв и выпросить у любого Божества — не важно какого — душевного равновесия и исполнения всех мечт. В понимании парня первое абсолютно точно неразрывно связано со вторым, поэтому выстроить логичную цепочку достаточно просто: сначала Л’Манбург, Манбург, как бы он ни назывался, потом — всё остальное. Но всё в порядке. Всё хорошо. Он просто устал — а когда он устаёт, по краям зрения всё идет рябью и взор застилает карминовая дымка — как кровь. Кровь. Наверное, надо всё же прислушаться к Сапнапу и его вечному «осади, мужик» и реально куда-нибудь свинтить на пару дней. В конце-концов, у Дрима достаточно работы: северные регионы страдают от нападок разбойников; увеличился приток населения в южные районы, вместе с ним — и уровень преступности. Нужно укреплять западные границы, нельзя допустить войны — им гражданской за глаза. Да, Дриму есть чем заняться помимо третирования Манбурга. Продолжать жить, например. Цепляться за какие-нибудь обычные человеческие бытовые мелочи, чтобы не сойти с ума окончательно. За что он цепляется сейчас? Да в целом, ни за что. Полная независимость, отчуждённость, равнодушие, необременённость ничем лишним. И это даёт некоторую мягкость, невесомость, и хочется стремительно лететь вперёд золотой кометой, но Дрим всё равно вколачивает каждый шаг в мраморный пол, разгоняя тишину Белого дома мерным ритмом похоронного марша и пугая шлаттовских секретарш. Да, он большой, пугающий и страшный — иногда забывает, что всем кажется намного более отталкивающим, намного старше своего возраста. Да, он кара Господня, пусть даже в Бога он никогда не верил. Классно диктовать свои условия, правда? Классно — думает Дрим, — весело и классно. Координирование и наблюдение шли от контроля, а контроль — от власти, и Дрим то ли забыл об этом, пытаясь сделать всё возможное, чтобы избежать королевского трона, то ли предпочитал игнорировать. Наверное, просто был идиотом. Сейчас, может, чуть подогадливее — поэтому, в целом, единоличный надзор не кажется ему таким уж вопиющим явлением. Намного легче быть властителем, нежели подминать под себя короля и упрямо навязывать ему свои условия, не так ли? Намного проще всё взять в свои руки и заставить всех подчиняться ему, делать свою работу так, как лучше всего это знает Дрим. Он немножко — совсем вот капельку — устал объяснять конченным идиотам, как выполнять самые простейшие поручения, уж извините, нянькой он не нанимался. Хочешь сделать хорошо — сделай это сам, не так ли? Шлатт — игрушка его стратегии, пешка на игровой доске, пункт плана, и Дриму не стыдно такое признавать, пусть даже и мысленно. Он слишком устал, чтобы скрывать своё честное и искреннее отношение к окружающим. Дрим смотрит на шкуру какой-то твари под ногами, слышит мерное тиканье часов — скоро они будут бить двенадцать. Он рассматривает ножки дорогого стола из тёмного дерева, он стоит перед мистером Президентом как секретарь, которого начальник вызвал на ковёр, но одно слово Дрима — и Шлатт лишится и своего места, и своей неприкосновенности, и привилегий, и страны. Дрим хочет объявить им войну — в этот раз осознанно, а не на энергии возбуждённого отчаяния — и наконец-то сжечь весь рассадник содома к чертям. Дрим их всех ненавидит. — Уилбур, — Шлатт посасывает какую-то очень дрянную и очень вонючую сигарку. Пускает дымные колечки в потолок — в мареве тонет и кабинет, и блеск дорогих бесполезных погремушек, и сам Шлатт, становясь призрачнее и будто ещё ирреальнее. Горчит в гортани, хочется прокашляться, но Дрим себе такого позволить не может. Табак он ненавидит, — он идиот. Он думает сломить Империю — мою Империю! — руками кучки детей и дешёвым цирком. Всё, что он может себе позволить — прятаться, как крыса, под Манбургом и бояться собственной тени. Как жалко! Дрим хмыкает — голову ведёт. Он не видит ничего, кроме красного. Какая удивительная, всё-таки, штука этот ваш Л’Манбург. Ни полезных ископаемых, ни подземных руин, ни смысла, ни толка — только одна единственная уже давным давно отравленная и загрязнённая Л’Манречка и стены. Стены-стены-стены, жёлтый на чёрном и чёрный на сером и блеклом небе, угнетающем и печальном. Они пытались спрятаться за ними, словно моллюск в раковину, однако же их защита стала их угрозой — потому что люди Дрима везде и они держат весь серый, но чертовски дерзкий народец за глотки. Его люди везде и они контролируют. Дрим везде и он видит всё. — Уилбур не амбициозен и от того бесперспективен, — Дрим видит только красный и говорит вслепую — но говорит. Проводит пальцами по дорогому, вычурному, такому нелепому в погибающей нищенствующей стране столу, ненароком поправляя какую-то статуэтку, отходит к окну. Вокруг черным-черно и всё гниёт — Дрим дышит мелко и поверхностно, боясь действительно услышать сладковатый тошнотворный душок. Что-то сдохло — сдохло, но ещё не разложилось. Это что-то сидит в президентском кресле и пытается убедить Дрима в собственной исключительной важности. — Не вижу смысла в его стараниях. Мне кажется, с твоей стороны было очень удачным решением — выгнать его и его щенков отсюда подальше. — Конечно же удачным, — Шлатт смеётся. Как и любое другое травоядное, он слишком наивен, чтобы замечать опасность перед собой. — Я, чёрт возьми, гениален. Голова рогатого прикольно бы смотрелась на стене, скажи? Дрим тоже так думает. Он любит охоту — он всегда в первую очередь был охотником и путешественником, нежели военачальником, хотя и в этом он преуспел, — он любит адреналин от каждой погони, он любит побеждать, а ещё он очень любит трофеи. Он любит присваивать себе памятные вещи — некоторой сентиментальности он не лишён. И Дрим на сто процентов уверен, что, когда это всё закончится, он снимет со Шлатта рога и присвоит их себе — и, возможно, тогда он обретёт душевный покой. Может быть, если это всё ещё в сфере его интересов. Пока что там только геноцид, месть, ненависть, усталость и кровь. Он слишком драматизирует, да? Возможно, ему нужен перерыв чуть больше, чем он предполагал изначально. Знаете ли, мерещится уже что-то на периферии, да и в последнее время он слишком часто выпадает из реальности — настолько, что порой не может вспомнить, как делал некоторые вещи и принимал определённые решения. Плохое состояние. Опасное состояние. Он может совершить глупость и даже не пожалеть об этом. Всё равно все свои и чужие ошибки исправляет исключительно один Дрим. Было бы классно, если этих идиотов попросту бы… не было. Жаль, что большинство из них всё ещё более-менее полезные. Дрим не переоценивает способности своих людей, но они правда толковее и сообразительнее многих Манбургских (большинства), да и всё люди не чужие. Учитывая, как в последнее время Дрим со всё большей охотой рассматривает перспективы показательных казней, на его стороне всё ещё нужны люди, которые вовремя бы останавливали его инициативную творческую натуру. Ему ещё нужно разобраться с Манбургом вежливо и дипломатически, прежде чем сжигать его со всеми крысами. Ему ещё нужно получить от Шлатта лояльность, прежде чем вешать его рога на стену. Даже если ни то, ни другое Дриму так толком и не нужно. У него есть принципы, и если для его душевного спокойствия придётся устроить геноцид — что ж. Пусть так. Он здесь власть. Он может себе это позволить. Он им докажет. Если ему придётся сдохнуть ради этого — он согласен и на такие жертвы. Почему бы и нет?

***

Дрим вдавливает кромку лезвия в палец, наверное, пытаясь почувствовать остроту ножа прямо так, через грубую потертую кожу перчатки, и всё же откладывает его в сторону. Ножи хорошие, правда, он не хочет придираться. Превосходное сочетание прочности, сбалансированности, аккуратности и всесторонней полезности. Тем, что Дрим держал в руках, можно, наверное, и шкуру с оленя снять, и пеньки рубить — не погнётся, не затупится, хватит ещё и колышки тента в землю вбить, и, может, зарезать кого-то. Дрим сглатывает. Ну, ха-ха, может не зарезать, может, он погорячился. Но нож хороший, как и все остальные, которые так услужливо ему представили. Он не будет их ругать — тем более не перед лицом солнечного улыбчивого кузнеца, так мило и активно советующего и предлагающего ему вообще всё, что у него есть. Дриму было достаточно только робко заикнуться о ножах, чтобы получить так много странного, ненужного внимания. Что-то как-то он не особо горит желанием торговаться. Слишком улыбчивый кузнец. Слишком хорошие ножи. Слишком пустая тихая улица, хотя в середине дня жизнь должна кипеть, бить ключом. А тут — молчание, которое с одинаковой уверенностью можно назвать и подозрительным, и гробовым. В целом, внимание Дрима сосредоточено не на ножах уж точно. — Хорош товар, — медленно цедит он, поглядывая на рыночную площадь. Фермер с мелкой, желтоватой морковью уже несколько минут не вылезает из-под прилавка — может, перебирает какую-нибудь капусту, может, пересчитывает монеты, может, ещё чем-то занимается абсолютно безвредным и вполне объяснимым. Себя утешить получается с трудом — Дрим всегда был реалистом, с недавних пор параноиком, к тому же незатыкающейся интуиции он привык доверять всецело. Сейчас она фанфарами труб Апокалипсиса во все голоса воет, что что-то тут подозрительно не так. — А то, — с самодовольной отзывчивостью хмыкает конопатый кузнец, сложив руки на груди. Его широкая, приветливая улыбка, вероятно, самое угрожающее, что Дрим видел за свою жизнь — а его дважды казнили, между прочим. На улице всё ещё благая тишина. Дети не спешат выходить на свежий воздух заниматься привычными детячьими делами. Ставни не все открыты. Мясник ушёл из-за прилавка сразу, как Дрим объявился поблизости, и не возвращается до сих пор, оставив свой товар без присмотра. — Другого не куëм, всё только самое лучшее. Конечно, — с тоской и паршивым тяжёлым ощущением где-то над пупком думает Дрим. Конечно самое лучшее, были бы ваши ножи, ваши топоры, ваши клинки дерьмом — вашей деревни, наверное, давно бы не было. Вас бы давным давно поубивали, поперерезали, как скот, как доверчивых ягнят, вы бы вообще здесь, на севере, в окружении разбойничьих аванпостов, не задержались, вам бы не позволили здесь ужиться. Здесь невозможно ужиться, пусть даже земля богата ресурсами, а лес — деревом и пушниной, всё равно слишком далеко от цивилизации и от Центра. Слишком всё незащищённое, несовершенное на первый взгляд. Из каких-то основательных преград разве что частокол вокруг деревеньки, да и тот их скромная команда преодолела без каких-либо преград и вопросов (словно им позволили здесь быть). Местные либо у Божества за пазухой, либо под крылом у разбойников. Такая типичная херня для контрабандистов, на самом деле — Дрим знает и думает об этом с ощущением усталости, с непринуждённой лёгкостью предвидя грядущие проблемы. Они будут. Не сейчас, но спокойно находиться им здесь не дадут — их уже заметили, их уже почуяли, про них знают едва ли не с того момента, как из-за ровных стволов елей среди бело-сизой дымки возник чуть покосившийся забор. Значит, вариант с ночлегом откладывается — опять спать на хвое и снегу, уныло думает Дрим. Зато не с перерезанными глотками. — Или вас интересует что-то другое? — прищурившись, наклонившись, попытавшись поймать рассеянное внимание Дрима, замечает кузнец. Жар из кузни за его спиной с намёком на укусы касается лица и чуть-чуть, едва заметно душит. — Мне принести боевые ножи? Дрим вздрагивает и впервые смотрит в чужое лицо осознанно, открыто, с намёком на удивление. — Нет, не стоит, благодарю. Ему нужно найти Техно. Срочно. Он знает эту херню — и будет просто чудесно, если у них сначала спросят, кто они такие и схерали они здесь объявились, прежде чем подарить каждому букет из стрел в тушке. Им не улыбается снова ночевать на морозе — в конце концов, снег уже едва тает, ночью бьют заморозки, бьют под дых и, наверняка, в конечном счёте до смерти, — но рисковать их жизнями ради скудной похлёбки в трактире и комнаты с клопами (единственной, на которую хватит денег) абсолютно безнадёжно глупо. Грëбаные крысы и грëбаная их паранойя. Как бы Дрим ни ненавидел всю эту индустрию оборота оружия и людей через границы, ему никогда не было так радостно за то, что хоть где-то его люди сплоховали. Если бы все были такими же законченными перфекционистами, как он — не гостить их маленькой команде побега в этой деревне сегодня. Плевать, что их здесь же планируют убить. Может, они сумеют приобрести (купить, украсть? плевать уже как-то) хоть что-то перед феерическим побегом. Но сначала надо найти Техноблэйда. Дрим почти стрелой пересекает полдеревни, до переносицы натянув капюшон и стараясь не отсвечивать, всё-таки добирается до постоялого двора, до конюшен. Здесь тишина — почти что физическая угроза, почти красноречивое предупреждение, и у парня всё зудит внутри от дерьмового предзнаменования. Он ненавидит быть догадливым ублюдком — это больше выматывает, чем действительно спасает. Паранойя в умеренных дозах, порой, защищает лучше самого сложного заклинания и самого острого клинка, но Дрим по натуре своей был максималистом и меры никогда не знал. Вокруг — мрачные, почерневшие от погоды избушки, колея вместо внятной дороги, оставленные на улицах вещи, словно жизнь здесь была, но вдруг случайно, как по щелчку, прекратилась. Деревня замерла, ощетинилась частоколом на границе, мрачно нависла верхушками сосен и накрыла сверху серо-сизым тяжёлым небом — почти что заброшенная, если не замечать редко мелькающие за домами человеческие силуэты, редкий визгливый детский смех со дворов, лай собак и глухие стальные удары молота в кузнице. Может, оно и к лучшему, что не заброшена — вот так хотя бы знаешь, кто может тебе угрожать. Дрим бы предпочёл, чтобы никто не угрожал. Такое, знаете ли, маленькое глупое желание. Техноблэйд находится относительно легко — Дрим без раздумий заходит в темноту сарая и идёт до противоположной стены. Здесь темно, сухо, пофыркивают встревоженные светом и присутствием чужака лошади и пыльно, душно пахнет сеном. Дрим почти знает, куда идти, даже несмотря на то, что его глаза так толком и не привыкли к тьме — он ориентируется на посторонние шумы, на то, как шуршит сено и шепчет человеческое дыхание. Он встаёт рядом с Техно плечом к плечу — тот как-то завис перед одним конкретным конём, забавно похлопывая его ладонью по носу. Лошадь — верх всего существующего благоразумия, спокойствия и откровенной флегматичности — дёргает ухом и равнодушно жуёт язык. — Что, уже нашёл, с кем подру- — Ты знал? — внезапно очень громко, очень ясно в почти интимной мягкой темноте сарая возникает Блэйд, не давая Дриму закончить его шутку. — Драконы, лошади и кошки очень хорошо чувствуют ауры живых существ. Поэтому у некромантов, некоторой нечисти и околобожественных сущностей с ними проблемы, — Техно усмехается, гладя пальцами короткую лоснящуюся шёрстку переносицы. Конь подаётся ближе — щекотка вызывает больше дискомфорта, чем удобства, — но всё ещё остаётся таким же равнодушным к происходящему. Что-то в нём есть такое непривычное, меланхолично-мëртвое. Как в Келпи — прекрасных, печальных, но абсолютно безжалостных и жестоких созданиях. Шанс наткнуться на такую тварь — один на миллион, особенно среди других лошадей и явно на виду у людей, но он никогда не равен нулю. Дрим просто надеется, что и в этой ситуации ему привычно не выпадет этот единственный на весь свет джекпот. — Так что, — Техно весело пихает его в бок — Дрим морщится, отступая (локти у этого доходяги, конечно, вместо любой шпаги сгодятся), — если будешь заводить какую-нибудь домашнюю животинку в будущем — имей в виду, кошки меня выборочно могут люто ненавидеть. Дрим смотрит на него пару секунд с явным удивлением, улыбается и качает головой — на самом деле, ему не до шуточек Техно и он больше растерян, чем развеселён странным, но давно уже привычным Техно-юмором. Возможно, потому что его голова забита совершенно другими мыслями — возможно, он совсем чуть-чуть беспокоится о том, чтобы не сдохнуть ночью от холода и не кончить жизнь полусгнившей насадкой на кол, так, для разнообразия. В голову, конечно же, лезет всякое дерьмо — поэтому без труда додумывает какую-то глупость к словам Техноблэйда, не потрудившись себя остановить. Что это ещё за «заводить домашнюю животинку в будущем», а? Что имел в виду этот непредсказуемый и ужасно беспокойный демон? Заводить животинку в будущем вместе со мной? Со мной, потому что я останусь с тобой несмотря ни на что, — со мной, потому что я не отстану от тебя? Дрим даже не знает, что звучит хуже, однако определённо всё — то, что Техно мог бы иметь в виду. Наверное, надо прекращать так много думать о всякой дряни. Приём, Земля вызывает Дрима! Пора перестать ловить связь с ирреальными сущностями, собраться и сконцентрироваться на действительно важных вещах. — Нам нужно уходить. Техно что-то мычит в ответ невразумительное, но мгновением спустя резко к нему поворачивается, отвлекаясь от коня, и пристально на Дрима смотрит. Парень видит разве что очертания смутно различимого силуэта — в темноте, всё-таки, шепчутся, — но всё равно чувствует, как чужой взгляд его буравит и буквально расчленяет на составляющие. Чудесно, теперь ему неловко. — Мы ещё ничего даже не купили, — в голосе подозрения столько, словно Дрим скрывает от него убийство. — Хей, мы обещали опустошить кошельки в этой деревне, разве нет? Дрим хмыкает — этот факт он отрицать не может. Но, в самом деле, не объяснять же Блэйду, что он хочет свалить отсюда только потому, что ему показалось, будто их хотят убить… Мммм, неа. Нет. Пожалуй, Техноблэйд обойдётся без этой информации, а Дрим — без безжалостного потока насмешек и издёвок. Блэйд определённо не упустит возможности поглумиться. — Мне кажется, пора менять планы, — Дрим пытается высмотреть в темноте чужие глаза. Занятие бесполезное, потому что Техно темноглазый и мёртвый, но вполне годится для того, чтобы отвлечь. — По крайней мере, стоит быть осмотрительными уж точно… — Кто здесь? Кровь в жилах у Дрима стынет моментально. Если он слишком сильно впечатывает Техно в ограждение, пытаясь убрать его с прохода — что ж, ему не жаль и не стыдно, его, собственно, и не волнуют чужие капризы. Зато теперь по ним сложнее попасть из арбалета, тем более в такой темноте — очень помогает в их нелёгкой ситуации. Способствует выживаемости, так сказать — и это ещё хорошо, что Техноблэйд додумался заткнуть хлеборезку и не возмущаться грубому обращению со своей крупкой божественной тушкой. Жаловаться на смятый ворот рубахи и впивающиеся в поясницу гвозди он точно не будет. — Я слышала голоса, так что молчать не в ваших интересах, — угроза — у выхода, в пятне света с улицы, подходить ближе разумно не пытается. Идти в темноту — как совать голову в пасть дракону, также неразумно и беспечно. Чужак очевидно будет разумнее Дрима, конечно, но, в его оправдание, ему шестое чувство вместо всех остальных органов чувств будет полезнее — если бы ему что-то угрожало, он бы понял. Они упрямо играют в молчанку, стараясь не раскрывать себя — человек, конечно, распахивает ворота пошире, чтобы больше света внутрь пустить, но в сарай всё равно не суётся. И так не видит. Лицо Техноблэйда пылает огнём — Дрим и так чувствует, сквозь перчатку прямо на пальцах и ладони, прижатой к чужим губам. Всё-таки большой просвет, слепит, но с улицы первое время их сложно будет разглядеть, слишком темно. Блэйд слишком часто дышит в руку — наверное, Дрим его ненароком придушил. Плохо. Если у незнакомца зелья — они не успеют выскользнуть, их зацепит в любом случае, но арбалет… Дрим надеется, что Техно не заболел — он, конечно, аномально горячий, но это всё равно неадекватно. Вряд ли его возможно прогрессирующей болезни поможет арбалетный болт в хребте — эти штуки не обладают какими-либо исцеляющими свойствами, к сожалению. Разве что умерщвляющими. Но вот если они как-нибудь отвлекут его, то можно будет воспользоваться заминкой и проскочить мимо… — Я считаю до трёх и кидаю зелье. Замечательно. Арбалет и взрывные зелья. Просто, мать его, великолепно. — Не стреляйте, — Дрим, наверное, совершает глупость. Он точно совершает глупость, он в целом довольно глупый, как все могли понять. Он выходит вперёд, привлекая к себе внимание, и без всякого сомнения знает, что ему точнёхонько в грудь направлено что-то опасное и острое. Будет грустно помереть, как дикая крыса, от чьей-то неудачно выпущенной стрелы, да? Ну, Дриму всегда везло. — Руки. Так, чтобы я видела, — парень вздыхает и задирает ладони повыше. У него перед лицом машут арбалетом так, словно он оркестр, и он должен стоять, как идиот, под прицелом с поднятыми руками. Мерзость. — Второй пусть тоже не прячется. Итак, теперь они стоят бок о бок, абсолютно облажавшиеся лохи, в одной из тех несмешных, но определённо захватывающих историй, которые рассказывают внукам, если доживают до появление на свет оных. Техноблэйд что-то бормочет себе под нос и громко, взбешённо сопит, смешно и не к месту. Дриму не страшно ни капли, скорее весело, и в какой-то мере он мрачно злорадствует — всё-таки не подвела чуйка, как знал, что с ними опять что-нибудь произойдёт. Вот что случается, когда на одной дороге сталкиваются самый большой неудачник на континенте и Божество, привыкшее обеспечивать проблемы всему живому. — Что вы ищете здесь? — Дрим так, так чертовски сильно ненавидит, когда на него наводят оружие. А ещё допросы с пристрастием, к которым всё происходящее грозится в конечном счёте прийти. — Мы хотели пополнить наши припасы перед походом, — собеседник хмыкает, и блик на наконечнике стрелы мерцает прямо перед глазами. Дрим говорит медленно и уверенно, так, как привык разговаривать со всякими зарвавшимися князьками и графами в пик своей военно-захватнической карьеры. Дипломатия — тот навык, который сложно потерять. — Мы собираемся идти на север. Надеялись как-то подготовиться к этому, ваша деревня единственная, которая попалась нам на пути за несколько недель. — Но если ваш сервис включает в себя арест гостей, мы, пожалуй, пойдём, — фыркает Техно, за что быстро получает каблуком по голени. Шуточки у него, конечно, остроумные, но никак не способствуют их общей выживаемости. — Единственная? — незнакомец фыркает. Дрим неотрывно следит за арбалетом. — Это место не отмечено ни на одной карте из существующих и просто так его не обнаружить, если вам, конечно, не подсказали. Подсказали. Спасибо, Панз, приём здесь действительно тёплый. — Возможно, — Дрим пожимает плечами и в то же мгновение отшатывается, когда оружие направляют на него. Расслабился. — Но мы можем уверить вас, что наши намерения исключительно положительные. Мы не будем задерживаться здесь и никому ничего не расскажем, просто позвольте нам купить всё необходимое и мы уйдём. — Гладко стелите, — Дрим не улавливает момента, когда незнакомец пинком раскрывает вторую створку сарая, просто в один момент становится невыносимо ярко для привыкших к темноте глаз. Парень щурится — свет похож на пытку, — но даже сквозь резь и очевидную боль пытается жадно вглядеться в силуэт. — Вопрос лишь в том, насколько я могу доверять военному преступнику. Вопрос, действительно ли у него галлюцинации, отпадает сам собой. И, если память на лица его не подводит, человек, которого он видит перед собой… — Алисса. Девушка ухмыляется, закидывая на плечо арбалет. Это всё как болезненно-сладкая ностальгия по какому-то очень далёкому, но от того не ставшему менее пленительным и нежным, времени. — Привет Дрим. Не ожидала увидеть тебя здесь — по крайней мере не без отряда наёмников. И в чём-то она всё-таки права. Это были довольно долгие годы разлуки. Первое, что помнит Дрим: дерзкая, чутка хамоватая и очень сообразительная девчонка из числа воспитанников Бэда, изучающая под его крылом эндеврит; самоуверенная бестия с двумя очаровательными русыми хвостиками, приложившая свою руку к многим архитектурным проектам Центра и почему-то яростно недолюбливаемая Томми. Справедливости ради, в их лучшие годы неприязнь к вам Томми была символом качества — выдающихся личностных характеристик, полезных талантов, умений, способностей, в целом, всего, чему бы мог завидовать жадный, тупой и отвратительно избалованный ребёнок. Алисса была женщиной, а ещё она была умной и спокойной. Дерзость. Последнее, что Дрим заставляет себя вызвать в памяти: горящий лес за стенами Л’Манбурга, столбы чёрного дыма, коптящие небо. Она в ловушке, но глаза у неё серьёзные и жёсткие. Понк ещё как-то общался с ней, Ники видела единожды, но Дрим — Дриму не было суждено даже попрощаться. Люди приходят и уходят, будь они просто случайными приятелями или друзьями детства. Это печально, но это так и есть. Сейчас у Алиссы ни девчачьей кокетливости, ни её смешных русых хвостиков. Дрим чувствует себя обманутым, хотя сам знает — тоже изменился. Местами до неузнаваемости. Говорят, сколько бы лет ни прошло, начинка никогда не изменится, — но сейчас, возвращаясь к себе прошлому, себе другому, Дрим думает, Дрим ищет и не может понять, какая из всех начинок была той самой, самой-самой настоящей. Ощущения, будто он круассан, но кондитер постоянно забывает, какое наполнение он намеревался добавить. Как итог: кондитерских мешков много, а он один. Получается, конечно же, несъедобно и определённо точно невкусно, чем-то даже омерзительно и тошнотворно (как и Дримовы ощущения (сыр с зеленью, крем, шоколад и яблоко с корицей, серьёзно?)), и такое никакой уважающий себя повар никогда не подаст к столу, но по-другому как-то и не получается. Вполне естественно меняться из года в год — это неразрывная часть взросления и старения, так делают все мыслящие существа, — но бесконечная смена полярностей и порой кардинальное изменение характера, мировоззрения и убеждений звучит как что-то на грани адекватности. Не Дримова вина, что он физически не вывозит эти адские качели. Жизнь продолжается. Наверное, единственным верным решением будет просто отпустить ситуацию и дальше плыть по течению, перестав сопротивляться — вдруг оно подхватит и мягко понесёт дальше на волнах, а не протащит плотью по острым камням. — Если женщины и дальше будут пытаться угрожать нашим жизням, это уже перестанет быть смешным. — Помолчи, — Дрим шикает. Техноблэйд бессовестно улыбается, не жалея ни о едином сказанном слове, и парню совсем немного стыдно за него. По крайней мере, это развеселило, а не оскорбило Алиссу — Дрим предпочитал так думать, не особо возлагая надежды на свой навык чтения столь противоречивых выражений лиц. — Так вот куда ты делась, не видел тебя со времён Л’Манбурга. Мы скучали. Алисса пожимает плечами и жестом зовёт их за собой. Руки опускают немного неловко — оба уже и забыли, что держали их над головой. — Просто ценю спокойствие и уединение. — Поэтому что? — Дрим фыркает. Тусклое солнце не так насилует глаза, как в первый раз, но серьёзно давит на голову — выйти из тьмы конюшни было довольно болезненным решением. — Контрабанда, серьёзно? — У всех должны быть свои маленькие увлечения. Я же не называю тебя тираном-диктатором, — девушка улыбается, косясь на гостей через плечо. Дрим не знает, что было на его лице, но улыбка с чужих губ быстро исчезает, а сама Алисса отвлекается на зябко-пасторальный пейзаж вокруг. Это красиво, пусть и очень промозгло, недружелюбно и неловко. Они выходят на улицу, на раскатанную дорогу и, кажется, направляются к постоялому двору. Это хорошо. — Правда не ожидала увидеть тебя снова, я думала, тебя уже повесили или что-то в этом духе, — бросает Алисса между словом. Она кивает кому-то на улице, вскользь перебрасывается парочкой слов с конюхом (с которым Дрим с Техно, вопреки всем законам логики, встретились только сейчас), ведёт себя настолько естественно, насколько это вообще возможно. Она на своей территории. Здесь всё ей знакомо, она за всем присматривает и всё контролирует, она — волчица стаи и, за неимением вожака, берёт это тяжёлое бремя на себя. Вынуждена защищать своё поселение, регулировать все внутренние процессы и отношения и разбираться с такими нежелательными гостями, как они. Очень хорошо, что она цивилизованный человек. Кто угодно другой давно бы устроил кровавую расправу прямо на улице. — Ты действительно далеко забрался. Дрим натянуто смеётся, качая головой. Как говорится, бешеной собаке… — Новости и сюда доходят? Ну, я всё ещё пытаюсь избежать казни на месте, — парень пожимает плечами. — Странно, что СМП не нравится моё желание отправиться в небольшое путешествие. Свобода перемещения, все дела. — Если ты не беглый преступник, Дрим, — фыркает девушка в ответ на довольно жалкую попытку пошутить. Это не смешно, но кто сказал, что Дрим не может превратить своё нынешнее существование в анекдот. Юмор спасает жизнь. Юмор и юношеская инфантильность — чем несерьёзнее мир вокруг, тем проще гнуть его под себя, тем проще приспособиться. Посмотрите на Техноблэйда — он видел, как рождались и уходили в небытие миры и народы, а до сих пор играет в игрушки. Ему подавай военные конфликты и темы для своих историй. Ему подавай хлеба и зрелищ. Ему подавай веселья. Алисса смотрит внимательно, но без осуждения. С грустью. С душевным, от всего сердца, пониманием — она тоже крыса, бежавшая с корабля, и её счастье, что она поняла плачевность ситуации так быстро. СМП отравило и изуродовало многих из них: и её саму, и Сэма, теряющего всякую человечность в бесконечной погоне за призраками; и Понка, болезненно, почти с нежным упрямством держащегося за лекарское дело, за своё призвание, не нужное почти никому; и дружную бестолковую троицу, слишком поздно осознавшую, что работу и товарищество надо разделять; и Бэда, растворившегося в бездумном религиозном безумии. Зато ей хватило смелости сжечь все мосты и забыть это как страшный сон. Теперь Дрим наконец-то в полной мере её понимает. — Слушай, — Дрим останавливается, чувствуя, что он должен сказать хоть что-то, — за тот случай, в Л’Манбурге, мне правда жаль, что так получилось… — Так, стоп, заткнись, — перебивает Алисса, останавливая его поток сознания движением руки. — Хватит, в этом нет твоей вины. Я сама решила устроить саботаж, сама же попалась — жечь лес вокруг стен посреди бела дня действительно очень глупо. Спасибо, что вытащили, — Дрим кивает. Плохо. Плохо, это всё так чертовски плохо. Плохо и неловко, и Алисса сотню раз права — это было её ответственное взвешенное решение, её желание помочь, её воля навредить. Ей не нравился Л’Манбург так же, как и остальным. Дрим не может извиняться за её собственные поступки, когда ему едва ли прощают его собственные. — Лучше бы ты представил своего спутника. Парень вздрагивает, смущённо оборачивается и рассеянно кивает. — А, конечно, это- — Дэйв, — Техно осекается, косится на Дрима. Дрим в упор смотрит на него, — …но ты можешь звать меня Техноблэйдом, ага. Что-то типа общепринятого прозвища. — Серьёзно? — Алисса фыркает. — Я надеюсь ты не из культа, чувак. На севере как раз промышляет несколько, а мы не хотим проблем. — О, нет, культы сосут, они отстойные. Дрим решает промолчать — хотя его откровенно веселит концепция Божества, ненавидящего собственных детей. Абсолютно, к слову, взаимно. Неконтролируемая сила, имеющая непостижимую волю, опасна, непредсказуема, вызывает страх всего живого — сложно любить Бога, который может в любой момент наказать как виновника, так и праведника. Техно людей, очевидно, в ус не ставит; с трудом осознаёт концепцию боли, иногда забывает про существование эмпатии, тяжко пытается анализировать свои поступки с точки зрения общепринятой морали — с огромной неохотой и то потому что Дрим попросил. Большой жестокий ребёнок, пытающийся придумать, чем бы себя развеселить. Естественно его будут ненавидеть. Они доходят до постоялого двора. Алисса почему-то заводит их с чёрного хода, и они петляют в темноте и пыльных маслянистых отблесках ламп между чуланами, кладовыми, комнатами, не имеющими точной характеристики, мимо кухни и ещё большего количества коридоров в странной пародии на игру в лабиринт. Трактир, примыкающий к основному зданию, в который девушка окольными путями вывела всю процессию, представлял собой зрелище очень скромное и очень милое — да, пыльновато, не сравнится с заведениями в СМП, но очень даже симпатично. В послеполуденный час он пустовал, только разве что несколько засидевшихся мужиков стучали посудой где-то в уголке, да трактирщик уныло вытирал со стойки крошки. Всё тонуло, казалось бы, в вязком послеполуденном зное, когда мысли текут вяло и отчего-то пьяно, а возвращаться к работе нет ни сил, ни желания. Сейчас далеко не знойный день где-нибудь на юге и такие настроения вряд ли имеют какой-либо смысл; здесь даже нет солнца, и полусумрак таверны разгоняют лишь слабо мерцающие масляные лампы, но Дрим, отчего-то, верит. Хочет верить соблазнительно сладкому сну о вкусных обедах в разных уголках мира, об отдыхе после похода и какого-нибудь празднования в компании товарищей. Алисса, наверное, помнит их вечера, а Дрим их — ещё лучше. Когда он сидел, упитый до безобразия, со стаканом, от которого резко несло фруктами и спиртом, красный-красный — самый живой оттенок на его изрезанном лице — и бормотал что-то рычаще-невнятное пополам с сиплыми смешками и гнусавым мычанием. Говорил много и сам едва ли себя понимая, просто, кажется, наслаждался возможностью это делать, наслаждался тем, что его слушают. Ему девятнадцать, и они всей их разношёрстной, разнохарактерной, но крепкой компанией где-то в захолустном грязном кабаке обсуждают план, как перевернуть весь мир с ног на голову. Алисса, наверное, лучший из архитекторов, которых Дрим знал, и он бы доверил ей отреставрировать не только Общественный дом, но и все самые секретные базы; и, наверное, он просто слишком сентиментален не по ситуации. Но всё здесь, от освещения до планировки, так сильно навевает ностальгию по былым временам, что создаётся впечатление, будто это душило девушку не меньше, чем Дрима. Легко сжечь все мосты, но поганая человеческая душа всё равно заставит смотреть в сторону давно позабытого края каньона. — Комнату я вам выделю на сколько понадобится — однако, не советую слишком задерживаться здесь, уж извини, Дрим, но ты проблемный. За обеды платить будете из своих карманов, — Алисса ложится на стойку животом и как-то очень нелепо под ней шарится. — Вам также понадобится одежда, оружие, запас еды и зелий. Не сказать, чтобы я была готова отдать это всё вам за просто так, — девушка выуживает из-под стойки ключи и лёгким движением кидает их Дриму в руки (тот их поймал. К счастью), — но многие неместные здесь ищут себе работу. Ферма, кузница, что-то такое. Тебе бы, Дрим, было весело в конюшне — я помню, лошадей ты обожаешь. — Но, — Дрим заикается, сжимая ключик с маленьким деревянным номерком в кулаке. Он недостаточно острый, чтобы пробить кожу перчаток и впиться в ладонь — хотя сейчас это было бы отрезвляющим эффектом, — почему ты?.. — Что, помогаю? — девушка криво улыбается. В этом нет дружелюбия — в этом горечь, раздражение, боль, из-за которых лицо буквально перекашивает, но ещё больше чего-то… чего. Дрим бегает взглядом по её выражению лица, но ничего не может понять, к своему сожалению. Даже если это жалость — что маловероятно, ведь его привыкли не жалеть, — это хотя бы искренне. — Не поверишь, но я отношусь к числу тех единственных, кто верит, что ты очень даже неплохой парень, Дрим, пусть и искренне пытаешься всем доказать обратное. Алисса по-приятельски пихает его локтём в бок и проскальзывает мимо, отвлекаясь на кого-то из посетителей и абсолютно забывая про них. Это… наверное, это правильно, так? Дрим не хочет казаться даже самому себе конченным пессимистом, но он ожидал менее позитивного отношения своего бывшего близкого круга, нежели то, что он получает сейчас. Как там было? Вечность — это не так уж и долго? Он должен оставаться в Пандоре до конца своих дней? Извольте, дословно не процитирует, но вот поверить, что абсолютно всё живое хочет его смерти — поверит. Это было обидно, но ожидаемо. В конце концов, у него, как и раньше, остался только один друг и товарищ — он сам. А потом Панз, Дэйв, Ники, все те неравнодушные, приютившие, накормившие и пригревшие разбойничьи выглядящих путешественников, снова Панз и его таинственные (может быть, вовсе выдуманные) наниматели, в конце концов, Алисса, которая очевидно не особо горела желанием, но помогла. И вот этот дурацкий ключ в кулаке — не самый правильный, не особо добровольный, но оплот надёжности. Может быть, это символ симпатии и расположения к ним. Может быть, ключ решил их судьбы. Драматично, но — но — Дрим перехватывает брелок покрепче, кивает Техно и идёт к лестнице. Но с этим, по крайней мере, можно работать.

***

Дрим вдавливает кромку лезвия в палец, смотрит на блики солнечного света на металле. К вечеру распогодилось и стало даже немного жарко, но никто (ни путешественники, ни местные) этим не обманывается — все, как и утром, запахиваются в зимние накидки и греют руки в перчатках. На севере всегда, очевидно, холодает быстрее, но необходимости работать это не отменяет. После того, как они устроились в своём новом скромном пристанище, их снова поймала Алисса и настоятельно порекомендовала сразу идти к кузнецу. Хорошо купить готовый нож, кирку или топор, но как только речь заходит за оружие — начинается совершенно другая история. Можно потерять в лесу топор или случайно уронить в расщелину лопату, но твоё оружие — твой друг, защитник, кормилец и товарищ. И издавна так завелось, что любой на СМП, не умея выращивать хлеб, печь, чаровать или лепить те же чёртовы горшки, обязан был по возможности собственноручно создать себе боевое оружие настолько совершенное, насколько это может быть возможным. Поэтому все трофейные мечи с большей вероятностью просто пылились на полках и среди другой бесполезной утвари. Поэтому боевые топоры Дрима сейчас, наверное, просто кочуют из рук в руки как достопримечательность, как предмет роскоши и способ похвастаться ими перед гостями. Ты хочешь выжить — ты подбираешь себе оружие настолько подходящее твоему темпераменту и стилю боя, насколько это возможно. Да, это немного проблемно, и Дрим корит себя за то, что не пытался озаботиться общей подготовкой наёмников и формированием постоянной армии в своё время (в следствие чего получил в своё распоряжение толпу идиотов-индивидуалистов, с которыми работать было пусть и интересно, но невыносимо сложно), но ничего другого они в данный момент не имеют. Алисса права, клинки надо заказывать индивидуально и чем раньше, тем лучше — тем быстрее они соберутся в дальнейший путь, тем меньше времени они проведут на одном месте, тем меньше они привлекут к себе нежелательное внимание. Хороший план. Поэтому сейчас они снова у кузницы, и Дрим снова смотрит в глаза неизменно улыбчивому конопатому кузнецу. Он не хотел особо сюда идти, у них есть куда больше дел, которыми надо заняться прямо сейчас, но Техноблэйд, внезапно вспомнивший, что он, ни много ни мало, социальное существо, его не особо спрашивал, волоком таща за собой парня по улицам. Дрим доверят способности чёртового Бога Войны подобрать под их нужды что-то приличное и пригодное к использованию, но сам не горел желанием участвовать в процессе. Ему бы в целом пошёл какой-нибудь толковый топор или, на крайний случай, лук (с его тремором, ага), но кто бы его спрашивал. В итоге Дрим застрял в суперпозиции, опять вынужденный решать вопросы, пока Техно, внезапно потерявший к происходящему всякий интерес, предпочитал висеть у Дрима на плечах, а не всё остальное. — Ты только посмотри, только посмотри, — Техноблэйд тянет его на себя всем своим имеющимся подростковым весом и тычет в очередную искусную железку, как капризный ребёнок, пытающийся привлечь к себе внимание. — Что опять? Техно подбирает с прилавка клинок и очень ловко вертит в руках, давая Дриму понять, что конкретно опять привлекло его рассеянное внимание. Нож хороший, как и все здесь имеющиеся, Дрим бы не придрался; тёмная сталь наводит на ассоциации с незеритом, но скорее всего там замешаны другие примеси. Тем не менее, парень не сомневается, клинок всё ещё остаётся достаточно прочным и острым, чтобы носить его с собой банально не было позорным. Дрим не знает, чем так Блэйду не понравился какой-то обыкновенный ножик, когда рядом с ним были модели и скандальнее, и интереснее. Но это Техноблэйд. Он просто обожает обманывать чужие ожидания. — Почему у этих ножей такая форма? И строй отвратительный. — Это классический вид клинка северных народов, — Техноблэйд поворачивается к нему, внимательно и с толикой осуждения смотрит. На его лице какое-то странное, необъяснимо невинное выражение муки, вся тяжесть неоформившейся толком мысли в изломанных бровях и искривлённом рте. Дрим может описывать это как угодно просто потому что может — просто потому, что Техно легко столкнётся с ним носами, если наклонит в свою сторону ещё чуть-чуть. — Не лги мне, — Техно шипит в самое лицо. Внезапно его рука, перекинутая через плечо, уже не выглядит таким невинным приятельским жестом, — я видел, как формируются традиции севера, и в моё время здесь такой херни не было. — Техно, — Дрим вздыхает, забирает из чужой ладони нож и кладёт обратно, — это было тысячу лет назад. Я надеюсь, что только тысячу, а не больше. — Но оно же не могло всё так быстро- Дрим смотрит на Блэйда. Блэйд смотрит в ответ своими тупыми рыбьими глазами и глупо моргает. — Ладно, — вздыхает, отпуская и облокачиваясь уже о прилавок. — Может, и не так быстро, как скажешь. — Я ничего не говорил. Техно кидает на него один неодобрительный взгляд, на что Дрим сдержать улыбки точно уже не может. Отворачивается, чтобы не оскорблять древнейшее бессмертное существо своими простыми человеческими радостями, и на досуге осматривается. Теперь на улицах существенно спокойнее и, как бы странно ни звучало, оживлённее. Как можно определить, есть ли рядом опасность, по звукам (их отсутствию) насекомых, так и легко понять, перестали ли вы быть потенциальной угрозой для любого локального общества по его типичному человеческому поведению. Дрим даже видел детей мельком — а это что-то значит. Глава стаи доверил видеть щенят. Так что теперь точно всё в порядке, теперь, пусть к ним и могут относиться с некоторым подозрением, они свои. — Ну так что? — кузнец возникает перед ними всё с той же вежливой угрожающе широкой улыбкой. Кто так улыбается? Показывать зубы зверям нельзя, разве он не знает? Это невежливо. Техноблэйд смотрит на него — так пристально, что проигнорировать не получится. Дрим, искоса, в ответ. Понятно, говорить опять ему. — Да, эм, — парень обводит всё ещё одним взглядом. — Топор и э-э, — выхватывает из всех клинков один единственный нож, который приглянулся ему довольно давно, но он просто не мог не повыделываться и не потянуть время перед Техно. — Вот это. А ещё у нас заказ на меч. — На два. Дрим смотрит на Техноблэйда. Техноблэйд, в ответ, на Дрима. — На пару слов, чувак. Техно, к его великому счастью, додумался не тащить его силком за собой, хотя был близок к этому — но в таком случае Дрим ему спасибо бы точно не сказал. Но взглянул… Наверное, Дрима бы все-таки скрутили и потащили за собой силой, если бы он сопротивлялся, упрямился или спорил, чего парень, конечно же, не сделал бы. Он, знаете ли, довольно умный для среднестатистического человека, у него была насыщенная на события жизнь и он прекрасно знает, когда стоит перестать выделываться и просто позволить себя вести. Сделать одолжение и облегчить им всем жизнь. Не сказать, чтобы он в восторге с поведения Техноблэйда, но было у него что-то во взгляде… В общем, Дрим бы не хотел с этим сталкиваться. Дрим, пожалуй, уступит. — Ну и что это было? — Техно заставляет его остановиться под окнами чьей-то избушки, недалеко от рынка — так, чтобы прилавки и торговцев все ещё можно было видеть, — но и достаточно, чтобы не привлекать чужого внимания и не вызывать вполне объяснимое желание подслушать. Он не толкает его в грудь, но смотреть ему в лицо всё равно неприятно — намного менее интересно, чем рассматривать пыльную дорогу и окружающий ландшафт. Замечательные пейзажи сельской жизни на отшибе. Дрим ставит десять из десяти. — Мы же вроде договорились: новый меч и продолжение тренировок. Ты что Панзу говорил? — Я просто хотел, чтобы он от меня отвалил со своим беспокойством, ясно? — Дрим фыркает, дëргаясь. — Несмотря на все усилия и тренировки — это было полезно, спасибо, конечно, — я всё ещё бесполезен в драке. На твоём фоне особенно, — Дрим не видит, но может почти физически чувствовать то выразительно удивлённое и всегда немного насмешливое выражение лица Блэйда, которое он делает постоянно, стоит Дриму открыть рот и поделиться какой-то своей мыслей. Это бесит — Дрим это ненавидит тихой ненавистью, бессмысленно скандалит, пугается и бесится ещё сильнее. У Техноблэйда неоднозначно высокомерное поведение — нет, допустим, это оправдано, если смотреть с точки зрения опыта и возраста, но такое откровенное пренебрежение… Зато как утонуть в реке и сцепиться с дюжиной наëмников, прикинувшись Дримом — это всегда пожалуйста, это он в первых рядах. Дрим настолько растерян и беспомощен против непробиваемого упрямства и самоуверенности этого существа, что у него опускаются руки. — Зато я хорошо обращаюсь с топором и стреляю из лука, — один ироничный взгляд от Техно, — ну, если достаточно концентрируюсь, и… И вообще, отвали, я не собираюсь и дальше убивать людей. — Не собираешься. — Не собираюсь, — Блэйд кивает. Дрим, помолчав пару мгновений при рассматривании чужого выражения лица, вздыхает со всей возможной демонстрируемой усталостью. — Техно, я серьёзно. Пара мгновений — снова молчаливое перебрасывание взглядами. Техно резко, со свистом и напряжением, выдыхает. — Почему? — Потому что… — Дрим запинается, нервно облизывает губы. — Слушай, из этого не выходит обычно ничего хорошего. Я не знаю, почему, ладно? — Техноблэйд смотрит ему в глаза, вроде понимая, вроде с участием, но, во имя Энда, Дрим буквально пытается вскрыть себя изнутри как моллюск с суицидальными наклонностями, по крайней мере, ощущается примерно так же. Он не кололся на допросах с пристрастием, которые было бы уместнее назвать пыткой, а тут — целое откровение. Да ещё и перед кем. Ладно, отлично, просто прекрасно. Пусть будет так. Легче сказать, чего Дрим не делал для их отношений. — Я боюсь, — даже голос проконтролировать не может — позорно шепчет, чувствуя, как его внутренности завязываются морскими узлами от неясного, но крайне неприятного чувства. Из него буквально вынимают душу. Как же, чёрт возьми, плохо. — Я не хочу налажать, я не хочу сдохнуть из-за того, что опять переоценил свои возможности. Я не хочу… Я не могу снова причинить вред и не хочу, чтобы моя дерьмовая сторона стала сильнее. А ещё больше всего вышеперечисленного он не хочет только смотреть в лицо Блэйду. Избавьте его от этой необходимости. У него нет таких уж страшных проблем с тем, чтобы лишить кого-то жизни — к сожалению, таковы законы выживания: либо ты, либо тебя. Дрим может убить человека, но не может позволить этому сделать из него то, что говорило его ртом, дышало его лёгкими, видело его глазами и держало оружие его руками во времена Манбурга. Ему достаточно того, что он как дикое животное боится и не доверяет всему чёртовому человечеству; если он перестанет доверять самому себе — что ж… Это будет катастрофой, он полагает. Чудовища должны быть мертвы, как показывает практика. И Дрим не слишком горит желанием в очередной раз доказывать себе, что он — нечто иное, что-то серьёзно отличающееся от того, как видят его другие и как он хочет видеть себя. Что он, как и Техноблэйд, занимает чьё-то тело, притворяясь не тем, чем он является. В конце концов, чудовища умирают. Дрим чувствует, что ему немного сложно дышать. — Ну, справедливости ради, необоснованные вспышки ярости у тебя случаются потому что у тебя с головой проблемы, а не из-за меня, окей? — осторожно замечает Техноблэйд. В его голосе звенит какое-то беспечное легкомыслие, и от этого Дрима тошнит. От всей ситуации в принципе — тошнит. От своей глупости и озлобленности тошнит. От того, как же сильно Техно плевать — а это очевидно, ему впутываться в сложности человеческой мысли, которая уж точно едва ли поддаётся привычным таким совершенным существам законам логики, отдельная морока — ещё сильнее. Плохо. Плохо. Плохо. Дрим знает об этом, хорошо? В курсе, что не святой — и далеко не эталон адекватности. — Это не делает мой ужас менее значимым, — огрызается с особым остервенением. Техно отступает, поднимая руки. — Да, не делает, но просто… — Блэйд вздыхает, нелепо трёт переносицу, сдвигая очки набок. Воровато оглядывается — да, они выясняют отношения всё ещё на улице, около стены чьего-то дома, чрезвычайно вульгарно и глупо — и очень торопливо, очень по-юношески неловко хватает Дрима за руку. Того передёргивает — прямо вот так, кипячёной ладонью в перчатку, под кожу, мясо и кости. Мизинец за мизинец. — Путешествие в тысячу миль начинается с первого шага, приятель. Хотя бы попробуй. Дрим не может дышать и едва ли видит что-то сквозь шум в глазах — но, чёрт возьми, он слышит и чувствует. Чертовски много всего, и среди чистого первородного хаоса маяком — тонкая жгучая ладонь Техноблэйда. Как из печки вылез. Или из самых худших кошмаров. Дрим не может думать, но что-то всё равно заставляет его смертельно сильно захотеть ему поверить. Мерзкие манипулятивные божественные ублюдки, все поголовно психопаты, мимикрирующие под нужные им ситуации (насколько Дрим может судить по одному субъекту). Техноблэйд отвратителен, но в чём-то он, к сожалению, прав. Кто не рискует, тот не пьёт шампанское, не сбегает из тюрьмы строгого режима и не выживает в принципе. Кто не рискует, тот грозится остаться с носом за свою трусость. Дрим трус и он это знает. Но в чём-то — в чём-то — Техно, конечно же, чертовски прав. Прав, несомненно, и даже уверен в способностях беглеца, но он очень опрометчиво забывает о его решимости и готовности ставить себе ботинок на глотку и пересиливать себя. Дрим слабо вздыхает. — Извини, чувак, я не смогу. Удивительно — что-то в Блэйде меняется моментально. Не в плохую сторону. — Окей, мужик, без проблем, — лающе смеётся, мотая головой, и расслабленно, дружески пихает в плечо. Дрим рассеянно трёт место удара, молчит — откровенно говоря, он ожидал немного другой реакции, — тогда пошли к этому твоему лучнику или что там тебе надо, — дёргает в свою сторону и как ни в чём ни бывало выходит к дороге, рассуждая о чём-то своём. Пальцы он так и не отпустил.