Все дороги ведут в Арктику

Он успевает инстинктивно зажмуриться в самый последний момент перед тем, как ему по лицу хлёстко прилетает веткой. Твою мать. Дёргается от испуга и неожиданности, каким-то случайным образом меняет направление, практически не вслушиваясь в грязную гневную ругань за спиной, и виляет вбок, в кусты. Колючие ветки без листьев жгут даже через одежду, но Дриму плевать, он делает то, что умеет лучше всего — бежит. Пока пульс не остановится, пока ноги не устанут и не заплетутся, пока в груди не кончится воздух и он не упадёт замертво. Бежит легко, экономя дыхание, подражая быстроногим резвым косулям, и сбивается каждый раз, когда решает, что сейчас самое время для внезапного заячьего поворота. Он хорошо умеет это — он непредсказуемый, ловкий, быстрый, в него едва ли можно попасть из лука или зацепить клинком — уж это, поверьте, сделать пытались. Сейчас тоже пытаются — от того его так сильно и мучительно жгут ветки. С кровью — всё больнее, особенно если приходится по свежим ранам. Как он сохранил самообладание, конечно, тот ещё вопрос, хотя, сохранил — всё ещё сильно сказано. Безуспешно обращаясь к рациональной части его мозга, он в ужасе: с себя и с ситуации в целом — с того, что он опять что-то сделал, не подумав, и с того, что он в принципе не думал. Боги подарили людям возможность игнорировать такой рудимент как инстинкт, но Дриму почему-то опять — в очередной, на самом деле, раз — сорвало башню. В один момент, он помнит, там просто были люди — он выбежал из конюшни на крики и на переполох, едва ли успев что-то толком понять, как вот — другой момент, он катится через перелесок вниз, к реке, а его очень настырно пытаются убить. К счастью, хотя бы это Дрим понял достаточно быстро — сразу, как его полоснули ножом по животу. Не глубоко. Он всё ещё бежит и из него не вываливаются кишки. Но кровь промочила рубаху и край штанов, и теперь на лёгком морозце ему холодно. Порез горит адским пламенем, пороховым огнём, жжётся, словно от смоченной в самогоне марли, и Дриму приходится работать с этим сейчас без какой-либо возможности хоть как-то перевести дух, что уж говорить об оценке состояния. Он знает, что это он ещё легко отделался — потому что если он затормозит, будет хуже. Он мог бы остаться в деревне хотя бы ради поддержки, хотя бы просто потому, что у него там остались все вещи — но разбойники на лошадях со своими дикими воплями и оружием наголо, видимо, напугали его тонкую звериную душевную организацию, и он ломанулся в лес. У людей нет инстинктов, говорите? Тогда, в таком случае, Дрим точно не совсем человек. В этот раз он хотя бы знает, от чего бежит. Странно, что кто-то решил преследовать какого-то бесноватого ненормального конюха, при первой же возможности рванувшего куда глаза глядят — хотя, может, показалось, что Дрим просто трусливая паникующая дрянь, которую легко ограбить и об чью панику и мольбы очень приятно почесать своё эго. В этом есть что-то от правды, Дрим признаёт. Он просто едва ли понимает, что с ним происходит в данный момент. Он просто не может заставить себя остановиться. Поэтому он бежит так быстро, как может, стараясь не вслушиваться в грузный шаг позади, чужую отдышку и красочные проклятья. Он собьётся с дыхания, если будет вслушиваться, и потеряет темп. Он, вероятно, умрёт от ножа в глотке, если остановится — и это точно последнее, чего он хочет. Важное напоминание — лучше всегда заранее предполагайте, что в вас всадят что-то острое, если вы внезапно захотите пойти на мировую, даже если вы не до конца уверены, есть ли у теоретического собеседника оружие. Дрим уверен, что есть — иначе бы у него брюхо так не болело. Когда Дрим петляет, сталкиваясь с жёсткими стволами сосен, и ломится через кусты как дикий разъярённый кабан, он, наверное, что-то делает не так. Он понимает это когда попадается — его грубо и жёстко тянут за ворот, роняют на землю, а Дрим случайно роняет преследователя вместе с собой. Здесь — неровный и резкий спуск к реке, петляющей между деревьями, рядом с которой Дрим довольно искусно лавировал; и в конечном итоге они катятся вниз клубком из конечностей и тел, собирая собой все попадающиеся кочки и ветки. Каждый удар о землю огнём по спине, глухой болью в затылке и звоном в ушах. Он чувствует и не чувствует одновременно новые ссадины и порезы, впивающиеся ему в хребет камни — его тело ему не принадлежит, и он чертовски счастлив, что весь этот весьма болезненный спуск может частично пропустить мимо себя. Почти что злорадствует где-то на периферии — Дрим, крепко и контужено вцепившись в нападающего, использует его как тормоз и своеобразную подушку безопасности, так что как минимум половина ударов приходится не на его многострадальную тушку. К счастью или сожалению, это взаимно. Дрим чувствует мокрый песок и камни затылком, им же — тупую громкую боль, перебивающую собственные мысли. Да, так бывает, когда вы чаще положенного ударяетесь головой о что-то твёрдое. Дрим знает ощущение дезориентации как нечто родное, почти кровное — поэтому и безостановочный звон, и пульс крови в ушах, и невыносимое желание проблеваться ему кажутся до боли знакомыми. Потом, он знает, перед глазами будет мерцать чёрным, а звон не прекратится и успеет ещё надоесть за несколько дней вместе с отвратительно сильными, неконтролируемыми приступами тремора. Он будет бесполезен и молчалив, изнывая от головных болей и прочих последствий черепно-мозговой — если, конечно, будет жив. Потому что он на земле, его придавливает сверху разбойничья туша, и он мало что может с этим поделать. Разве что не слишком дёргаться, пока ему как косуле режут горло — очевидно, игрой в догонялки Дрим умудрился знатно разозлить противника. — Я тебе личико-то быстро подправлю, сучонок, — чужое предплечье давит на горло, так что Дрим отчего-то склонен верить чужим словам. Ха-ха. Как грустно. Дрим хватает горсть песка и швыряет в чужое лицо. Бьёт в кадык, перекатывается вместе с усердно глотающим на нём воздух телом, рывком подтягивает ближе к реке и, не придумав ничего лучше, опускает чужую голову под воду. Если однажды его спросят, зачем он это сделал, вряд ли Дрим сможет ответить что-то вразумительное. Незачем. Это просто показалось ему правильным. Единственной возможностью выбраться оттуда живым. Потому что это всё, что он может сделать. Потому что это то, что он может. Секунда становится минутой, минута — тремя, концепция времени расплывается и жестоко путается. Дрим держит чужое горло. И держит. И снова держит, даже когда человек перестаёт брыкаться и обмякает, безвольный, мягкий и очевидно неживой. Мертвецы первые пару часов очень податливые и пластичные, словно глина — мышцы перестают сокращаться, кровь останавливается в венах, всё замедляется и всё засыпает. Блаженное спокойствие. Дрим царапает ногтями чужую кожу, при этом прекрасно зная, что с ним никто больше не будет бороться и не попытается зарезать как свинью на убой. Вода очень успокаивает, к слову. Он с трудом разжимает пальцы. В глаза, бликуя от реки, бьёт неистово-яркий, почти ангельский и благодатный свет. Слишком пронзительный и слишком жгучий, слишком абсолютно любой — Дрим чувствует, как тлеет его кожа и высыхают глаза. Он — желеобразное, водянистое создание с океанского дна, которое штормом вынесло на мелководье и выбросило на берег. Он ничего не может поделать с тем, как медленно умирает в тусклом свете солнца — такое, осенне-зимнее, не самое опасное, но не для уродливого подобия рыбы, лишённого всякой защиты вне привычных глубинных вод. Жалкая смерть для жалкого создания. Дрим осторожно поднимается с песка и рассеянно отряхивает брюки от прилипшей к штанам мокрой грязи. Руки липкие и ледяные, влага стягивает кожу и засыхает вонючей коркой. Это не кровь, на нём почти нет крови, но Дрим не может отделаться от ощущения, будто он участвовал в религиозном жертвоприношении — таком, которое проводят, чтобы отвлечь неистовствующую толпу шоу и напоить ихором. Будто его всё же закололи вместо жертвенного ягнëнка, оставили задыхаться булькающей в лёгких и горле кровью, присыпали грязью пополам с опавшей полусгнившей хвоей и бросили так. Будто теперь есть два Дрима: тот, который лежит на песке карикатурно-изломанной фигурой, бескровный, обращённый к Богам землистого цвета лицом, застывшим, наверное, навсегда — уже точно мëртвый; и тот, который утопил человека. Который вместо одного видит двух мертвецов и пытается понять, как ему на это реагировать. Интересно, найдут ли его тут, или он останется под снегом до следующей весны? Кем будет тот неосмотрительный неудачник, который спустится к реке за водой и найдёт вонючий, полуразложившийся труп? Дрим ему не завидует. Дрим никому сейчас, если честно, не завидует. Колени дрожат от усталости, и он чувствует, как его тело безостановочно крупно трясёт. Руки коченеют на холоде, но ему до удушья жарко. Так и должно быть: со стучащей в висках кровью, с шумом приливов и отливов в ушах, с калейдоскопичными пятнами перед глазами, лёгким ощущением недомогания и навязчивым звоном откуда-то из глубины сознания. Очередное доказательство, что Дрим всё ещё жив и дышит, пусть и с трудом; что он — всё ещё он, в который раз выбрался из такой задницы, которую не пожелал бы никому. Есть вещи, которые человек может заслужить за свои поступки, есть вещи, которые человек порой заслуживает по праву рождения; Дрим со всей возможной ясностью хочет заметить, что всё происходящее с ним — не его вина, хотя, может, и его заслуга. Последствия собственных действий. Он мог хоть тысячу раз быть одержимым в прошлом, но Техно прав — Дрим хотел этого и, вероятно, заслужил многое из того, с чем ему приходится иметь дело. Многое, но не всё. Мир вокруг него едва трепещет, но никогда не молчит — сложно сказать, застыло ли всё в оцепенении от ужаса или из-за обычной осенней сонливости, но факт остаётся фактом. Промозглый душноватый ветер едва обдаёт лицо и плечи, а тусклое солнце обжигает, кажется, кислотой и стекает по коже ртутными слезами. Откуда-то из глубины леса трещат стволы деревьев, что-то стучит и клекочет, уходя в высоту давящего на голову и плечи неба; шумит скудной жухлой растительностью река, ворочая гальку на дне, и совсем уж органично головой в воде валяется тело. …Что-то вопит. Возможно, это птица где-то в отдалении — гул расходится во все стороны и стелется над водой звонким эхом, отражаясь от другого берега и прилетая обратно истаявшим. От реки плохо и видно, и слышно поселение, так что людьми эти звуки издаваться ни в коем случае не могут. Только спустя несколько секунд после того, как онемение слегка спадает и к нему возвращается ощущение тела, Дрим понимает, что кричит он. Это его на мгновение пугает — Дрим давится воздухом, внезапно забывшие, как правильно работать, лёгкие гудят настойчивой болью, и он, оступившись, падает на землю. Пару мгновений бьётся в панике — ему плохо, плохо, страшно, до одури странно, — пытается встать, но конечности его не слушаются. Там, мать его, тело в реке. Дрим утопил его или, всё же вероятнее, удушил. Убил. Там чëртов труп, а он… Кто-то шумно, очевидно не пытаясь скрываться, спускается по склону к воде, но Дрим, пусть и слышит, не может как следует среагировать. В голове с каждой секундой нарастает звон. Он не может дышать. Он умирает. Задыхается на берегу без воды под палящим северным солнцем. Кто-то встаёт за спиной, вздыхает и присвистывает с удивлением. — Воу, Дрим, ты от чувака и мокрого места не оставил, — Техно нервно хмыкает, но ближе не подходит. — Может, я всё-таки и второй меч тебе сваяю? Хотя бы людей убивать будешь цивильно, а не как, ну… Обычно. Дрим не может ему ответить и не может откликнуться вменяемо. Дрим царапает ногтями землю, чешет ладони в шрамах о колючие иголки и острые мелкие камушки, рассеянно моргает и не поднимает голову даже когда Техно садится перед ним на корточки, загораживая собой реку. Не давая увидеть тело и позволяя хотя бы чуть-чуть обмануть себя. У него просто приступ. Всё в порядке, это пройдёт. Приступы всегда проходят. — Вставай, надо возвращаться — ты весь мокрый, не дай Энд пневмонию подхватишь и сдохнешь, — тормошит его за плечо, бегло осматривает. Бесцеремонно щупает рану на пузе и дёргает прилипшую к коже рубашку — это, вообще-то, должно быть больно, потому что Техно по незнанию сорвал корку засохшей крови, но Дрим даже не вздрагивает. — Воу, чувак, тебя нехило потрепало. Давай, в деревне уже спокойнее, Алисса найдёт, чем тебе подлечиться, пошли. Дрим чувствует, как дрожит челюсть и в груди зреет что-то колючее, давящее и огромное. Что-то, что мешает ему дышать и что ему необходимо выпустить. Паразит глубоко в глотке, свернувшийся клубком и впрыскивающий яд в кровь. Дрим перекатывается вперёд, падает на руки и спазмирует. Ему нечем блевать, но он всё равно давится, пытаясь. Техно гладит его по спине и что-то бормочет. Дрим не слышит. Дрим хочет сдохнуть. — Хватит вопить, — ворчит Техноблэйд и бесцеремонно хватает за шкирку, когда Дрим перестаёт задыхаться и снова возвращается к своему прежнему занятию. Он не знает, что делать с Дримом — Дрим, справедливости ради, тоже не знает, что с собой делать. Конечности не слушаются. Всё ощущается… Каменным. Кварцевым. Заиндевевшим. Его кости — тальк, рассыпающийся от прикосновения; твëрдый, но не такой уж и прочный алмаз; осколки керамики, разрывающие плоть и прорывающиеся наружу. Его будто бы облили зельем слабости — бессилие и беспомощность накатывают похожие. Ему плохо. Абсолютно погано. Дрим переводит дух, делает пару захлëбывающихся глотков и, раскрыв рот пошире до ощутимой боли в челюсти, кричит снова. В Техноблэйде не слишком много желания церемониться и уговаривать кого-то делать что-то, что ему нужно. Такой уж он принципиальный человек. Техно рывками тащит его за собой — грубо, как он мог бы передвигать из угла в угол сундук, примерно с такой же грацией и упорством. Тянет на себя, заставляя встать, пытаться панически вспоминать, как передвигать ногами, цепляется за спину и плечи и не даёт упасть. Он что-то говорит — Дрим едва ли понимает что. Он ничего не слышит кроме пронзительного звона в голове и собственного крика. Ничего не осталось больше — кроме этого, боли в челюсти, тяжести, которая тянет его вниз, ближе к мху и перегною, утягивает в родные объятия заждавшейся его земли; кроме чужих тонких горячих пальцев на его плече, кроме трупа, всё так же оставленного лежать головой в реке. Дрим видит эту изломанную тушку, несчастную куклу со срезанными ниточками, всё ещё чувствует, как его тянут по земле почти что за шиворот, открывает рот посильнее и во всю глотку орёт.

***

Концептуальность существования счастья довольно сомнительна, но в любом случае неоднозначна. То ли оно есть, это счастье, существует в качестве высшей формы положительных эмоций и радости, то ли это воплощение божественной благодати, то ли его придумали ради запудривания мозгов толпе. Может, это удовлетворённость всеми условиями существования и человеческое благополучие, может, благодарность за всё то, что человек имеет. Когда действительность совпадает с его ожиданиями, и он, этот самый человек, испытывает удовольствие от этого. Человечество любит, когда всё идёт так, как оно хочет, это утешает его эгоцентричное желание быть значимым и что-то действительно решать в запутанном и равнодушном мире. Дрим всегда считал, что счастье — это отсутствие несчастья. Быть абсолютно довольным всем не получится — как показывает практика и исторический опыт, людям это никогда не удавалось за редкими исключениями. Поэтому есть смысл довольствоваться маленькими победами там, где всё предвещало поражение; и молиться Фортуне из всех Богов как единственному компетентному существу, способному хотя бы на пятьдесят процентов обеспечить кому-то это феноменальное, ирреальное счастье. Однажды они обсуждали это с Техно — ну, как обсуждали, скорее у Дрима было абсолютно детское глупое желание поспорить, а Техноблэйд этому желанию никак не препятствовал. Техно тогда очень важно сказал, что счастье может быть создано только собственными человеческими руками. Что это точно не благословение свыше, что не чужая подачка и не Фортуна — только свои заслуги могут обеспечить смертному существу полное удовлетворение не только от мира, но и от себя. Нет ничего лучше ощущения, когда человек выложился на максимум и получил за это заслуженное вознаграждение. Тогда Дрим с ним спорил, назвал идиотом и спросил, что в таком случае делать людям, которые никогда не были и не будут довольны собственной работой и усилиями. Техно сказал, что таких людей не существует, на что Дрим весьма закономерно ответил, что Блэйд не так хорошо знает людей, как думает. Втайне признаться, Дрим такой — и он точно не в восторге от своего положения. Тогда Дрим спорил, но сейчас он, в целом, согласен принять эту мысль как верную. Отчасти. Как полуправду или как одну из составляющих правды. Можно было бы сказать, что счастье — это очень просто, но видимо, не настолько, раз даже Бог не может верно сказать, что это такое и чем счастье будет для него. Дрим бы предположил, что кровопролитие и человеческие распри радуют Техноблэйда, но в таком случае он уже себя покажет как несостоятельного знатока божеств. Они оба считают, что существо рядом с ним — самый примитивный примитив из всех возможных, не способный на разнообразие и сложную внутреннюю самоорганизацию как вида, и ошибаются в этом. Дрим, к счастью, отдаёт себе отчёт в своём невежестве. Техно? Вряд ли. Дрим не собирается его переубеждать, чужая наивная глупость его больше веселит, чем по-настоящему беспокоит. Сейчас — утро, промозглое, не слишком раннее, но всё ещё вялое и сонное. Кусачее, холодное, то самое, когда просыпаешься на полу, завернувшись в простыню, и чувствуешь себя по-волчьи: с сухими глазами и бесконечным чувством голода. У них есть ещё несколько часов, которые они могут провести как их душе угодно. Дальше — деревенские дела, Алисса, конюшня или кузница. Дрим, пока Техно не проснулся и не привнёс в это утро частичку своей Техноблэдовской суеты, ещё какое-то время с пола рассматривал пыльный потолок у себя над головой, блеклый и рябящий в глазах — концепция пробуждения не до конца сложилась в голове, оставив его чертовски растерянным. Он знает, что проснулся на полу, хотя факт его нахождения там никак в голове не складывается. Смириться легче, чем пытаться задаваться вопросами — к счастью или сожалению, человеческий мозг устроен так, что всякие противные деструктивные привычки запоминаются ему с большей охотой, чем что-то действительно полезное. Привыкнуть спать на земле в любой позе при любой температуре только звучит сложно — потом уже ты воспротивишься сам себе, если внезапно вздумаешь перелечь на перину. Мозг, слишком сложно устроенная система, этого не поймёт и выдаст ошибку. Тяжело, когда психика выбирает рутину, заставляя действовать совершенно алогично, стоит только чуть забыться. Первые минуты после пробуждения — заслуга тела, а не разума. Дрим знает, что мог бы в ту же секунду вскочить и броситься в бой, но вот понимать, что он делает и зачем — вряд ли. Звенящая, блаженная пустота в голове. Выглянувшее сквозь васильково-сизую дымку солнце бросает на потолок и стены грязно-молочные блики. Дрим жмурится — один луч бьёт прямо ему в лицо. Пытается отвернуться, но тут уже на него шикает Техноблэйд, за челюсть поворачивая голову обратно — лишние чужие телодвижения мешают ему прицелиться иглой в мочку уха. То, что у них есть время, само по себе не так плохо, чем то, что от скуки они начинают бездельничать. Техно где-то достал серёжки и предложил проколоть. Дриму было слишком скучно, чтобы не согласиться. — Не дергайся, — рычит, точно и быстро проникая иглой в плоть. Дрим задерживает дыхание — даже несмотря на то, что он полчаса тëр мочки свежевыпавшим снегом, это всё ещё больно. Даже скорее банально неприятно. Как на добровольной основе соглашаться выдернуть себе здоровый зуб: болезненно, объективно бесполезно и, скорее всего, опасно. Если пойдёт инфекция, Дрим не знает, что будет делать — особенно зимой в тундре. — Я не сомневаюсь в твоих навыках, но, — шипит, когда Блэйд прикладывает к мочке проспиртованную марлю, — откуда у Бога такие познания в пирсинге? — Долгая история, — хмыкает Техно, манипулирует марлей, серьгой и иглой с особым мастерством. Он сам предложил это сделать; он сказал, что капли изумруда, свисающие с застёжек, чем-то отдалённо напоминают Дрима — то ли его глаза, то ли его бренд, то ли ещё что, конкретики дано не было. Сошлись на том, что не глаза — во-первых, это слишком ванильно и сопливо, и они с большим удовольствием посмеются над такой нежностью; во-вторых, это ни разу не правда, глаза у Дрима серее. Но от серёжек отказаться сложно — подарок, всё же. Какой-то, может, символический, раз из рук Бога — Техноблэйд, конечно, на теории заговоров плевать хотел, скорее всего и не отреагирует даже, но Дриму приятно об этом думать. Он знает, когда этот человек врёт — его выдают мимические морщинки вокруг глаз и мелкое подёргивание уголка губ, словно он очень сильно хочет рассмеяться, но не может. Идиотское выражение лица. Абсолютно неумелый лжец. Дрим вздыхает, осторожно кивает (получая при этом по шее в самом буквальном смысле слова), мысленно обещая себе всё же одним днём расспросить об этом. И о серёжках, и о мече, о севере, много о чëм помимо. Назовите Дрима одержимым религиозным фанатиком, но он всё же тащится по чужим историям; будто Блэйд по профессии всё же больше менестрель, сказитель, бард или что-то подобное, а война — это так, хобби, для души. Солдатами много кто становился и много кому это было не по мировоззрению или предназначению. Солдатами становились художники, ювелиры, искусные певцы и летописцы. Техноблэйд тоже когда-то стал войной, хотя сейчас от неё в нём словно бы ничего и не осталось. Война не сидит у вас на бёдрах, прокалывая вам уши, не травит байки про мертвецов. Война не смеётся, — а если и смеётся, то уродливо, с гоготом и лаем; война не шутит шутки и не дружит с людским родом. Война травит воду в городских колодцах и сжигает церкви вместе с сокрывшимися в ней деревенскими, война затягивает небо чëрно-свинцовым тяжёлым пеплом и остаётся раздробленным левым запястьем, следами от ожогов на теле и уродливым крестообразным шрамом через всю грудь. Сегодня хорошее утро и хороший день. В окно дует свежий воздух, острый и игриво-колючий — предвестник скорых жестоких заморозков. За занавесками, по ту сторону — искрящаяся вязкая дымка, похожая на галлюцинацию. Это всё слишком сонное, заторможенное, слишком блестящее и нереальное. Дрим хочет об этом сказать Техноблэйду. Поделиться наблюдением или сморозить какую-нибудь забавную глупость — обязательно чтобы этот закатил глаза и назвал его придурком. Дрим хочет сказать что-то очень умное и что-то совершенно вопиющее — посмотреть, как Техноблэйд будет реагировать на что-то совсем из ряда вон. Да, он выглядит чертовски сдержанно и претенциозно, да, он из тех, кто справляется с неловкими ситуациями юмористическими вставками и тупыми анекдотами, да, он невозмутимый и чертовски саркастичный языческий божок, знающий цену своему времени, но? Вероятно, момент, когда Техно не придумает, что ответить, станет личным достижением Дрима. Он открывает рот, пытается что-то сказать, но давится воздухом, сталкиваясь с чужими пронзительными глазами. Техно сидит на кровати рядом, едва касаясь бедром плеча Дрима. Его рука на щеке ощущается ледяной. — Дрим, — Блэйд мычит и тихо зовёт, почти естественно и почти обыкновенно. Есть желание отозваться. Есть желание молчать и молиться, чтобы оставили в покое. — Что?.. — рвано выдыхает Дрим, не ощущая вокруг себя воздуха. Спазмы сдавливают грудь так, словно на нём лежит что-то тяжёлое. — Дрим. Во рту сухо, в голове громко пульсирует кровь, а уши заложило из-за звона. Жарко как в лихорадке. Тяжело. Дрим сглатывает вязкую слюну, поднимает глаза к плывущему, пляшущему калейдоскопом серебряно-лиловых пятен потолку и пытается сдержать тошноту. Ощущения ирреальные, но до ужаса поганые. Рука на щеке жжёт кожу до мяса. — Дрим. Он закрывает глаза. Дыхание причиняет боль. — Дрим. Дрим. Он открывает глаза. Задыхаясь, пытается подскочить, но ему мешают — раскалённый металл, обжигающий болью, на плече, чей-то вес. Голос. Отрезвляюще знакомая интонация и отрезвляюще внимательный взгляд. Чëрные, без белка, глаза сверххищника. Морского леопарда или медведя. Пару мгновений его мозг умирает в агонии, потому что он не может понять, где он находится и что его держит. Пару мгновений им руководит откровенная животная паника — в нём борется бей-беги и чистый рационализм. Пара мгновений, чужие глаза, чужой вечно что-то говорящий рот и горячая рука на плече, упрямо опускающая его вниз — Дрим слепо остервенело хватается за чужое запястье, но быстро обессиливает и успокаивается. Перед глазами чернь, мутные разводы и искры жгучей боли. Последствия черепно-мозговой дают о себе знать. — Тише, — ворчит голос. — Пить будешь? — потом, с усталостью посмотрев на чужие попытки шевелить губами, вздыхает. — Конечно будешь, куда ты денешься. Дрим благодарно принимает чашку и жадно пьёт холодную, с каким-то странным болотным привкусом, воду. Рука у него под головой крепкая и надёжная — гладит по лихорадочно мокрому лбу, когда Дрим трясущимися руками отдаёт посуду и, успокоенный, ложится обратно. Человек в изголовье его кровати — Техно, конечно же это Техно, кто бы ещё мог быть — чуть слышно бормочет что-то своё и возится вне поля зрения Дрима. Приходится выпить ещё что-то гадкое, мысленно пошутить про сиделку — ни сил, ни желания мучить горло пока что нет — и уставиться в окно рядом с кроватью. Всё в порядке. Всё так, как и должно быть. Дрим узнаёт это место, с трудом — комнату, но довольно отчетливо старую раму с облупившейся светлой краской. Он почти не узнаёт свою постель — не может избавиться от привычки спать на земле, может, поэтому сначала запаниковал. Им стоило положить его на пол и накрыть простынёй. Оставить в естественных условиях обитания, если вам угодно называть это так. Сейчас вечер, если судить по тому, насколько насыщенным багряно-красным пылает небо. Свет огненными отблесками пляшет на противоположной стене и по одеялу, задевая его бледные изуродованные руки. Тепла Дрим не чувствует — северное солнце пестрит, но не греет. Техно бы на это со своим обыкновенным довольнейшим видом поправил очки и сказал, что это цвет вермильон — что-то близкое к насыщенной киновари, чему-то яркому, ядовитому и, вероятно, не до конца естественному. Дриму такие слова, конечно, мало о чём говорят, но он не может не согласиться — когда небо взрывается такими красками, волей-неволей становится не по себе. Только идиот не будет верить в магические предзнаменования в их мире. — Эй, — горло взрывается острой режущей болью. Дрим откашливается, пытается повернуть голову так, чтобы хоть что-то увидеть. — Техно? — Не дергайся, — Дриму мгновенно на лицо приземляется чужая ладонь. Приятного в этом, конечно, мало, но желания спорить как будто бы и нет. Тепло кажется мягким. Человеческим. — Тебе брюхо вспороли. Это страшно. — Тебе об этом откуда знать? Техно замолкает на мгновение. Внезапно появляется перед ним неприлично близко, почти нос к носу, внимательно смотрит в лицо Дрима — тому, соответственно, тоже сказать абсолютно нечего, и он глупо хлопает глазами, поджимая губы. Наверное, Техноблэйд просто хочет понять, больно ли Дриму сейчас и как он будет это демонстрировать — вечно любопытный Бог пытается что-то найти на чужом лице, но остаётся разочарованным. Блэйд морщится, плюхается на кровать почти что Дриму на ноги и равнодушно пожимает плечами. — Мне Алисса так сказала. Да и, — хлопает Дрима по бедру под одеялом, — по опыту знаю, смертные быстро дохнут, если им выпустить кишки. Дрим, по-идиотски улыбаясь, вздыхает. — Ах, вот оно как. Техно, очевидно, рассматривает смерть в первую очередь с точки зрения её прикладной функции. Удивительно прагматичное материалистическое сознание для божества. Сколько Техноблэйд в этом? Как посланник Смерти, как Еë лицо и продолжение Еë воли? Наверное, дольше, чем человечество существует — от того, вероятно, настолько профдеформирован, что вообще не выкупает сакрального смысла отделения души от тела. Для него это несколько дежурных ритуалов и продолжение партии игры в шахматы. Или в карты. Или в го или сëги. Зависит от того, во что Техно любит играть и любит ли вообще азартные игры — он выглядит как человек, в целом, достаточно вспыльчивый, чтобы вестись на слабо, но слишком ленивый, чтобы делать это слишком часто. Поучаствует в каком-нибудь споре, если будет настроение — а в конце вырежет всех спорщиков и в любом случае окажется в выигрыше. С Войной, так уж водится, не дебатируют. Неблагодарное это дело. — Ты сам как? Техно морщится, снимает очки, вытирает их о рубашку, цепляет на нос обратно — сплетница из него, конечно, так себе. Зато актёр на все сто. По его кислой физиономии видно, что, если бы Дрим не поинтересовался — на него бы страшно обиделись. Сейчас с огнём Дрим играть, к счастью, не намерен. — Небольшая мигрень, но, в целом, сносно, — на чужой недоумевающий взгляд и невысказанное «В Смысле Мигрень Ты Же Не Чувствуешь Боль» отвечает с праведно оскорблённым выражением лица. — Ну. Чат. Из-за того, что ты пострадал, эти придурки взбесились. — Мигрень? Настолько всё плохо? — Дрим хмыкает, выгибая бровь. Чуть погодя, видимо, решив взять всё в свои руки, буквально хватает Техно за шиворот, дёргает на себя и выдыхает ему в самую чёлку: — Эй вы. Заткнитесь. 𐌏𐌑𐌲, нᥙ᥊ρᥱнᥲ ᥴᥱδᥱ ᤋᥲяʙ᧘ᥱнᥙᥱ (0-0)

ⲞⲔⲈЙ, ⲠⲀⲠⲞⳠⲔⲀ ⲆⲢⳘⲘ, ⲂⲤЁ ⲔⲀⲔ ⲦЫ ⲤⲔⲀⲮⲈⲰЬ, ⲠⲀⲠⲞⳠⲔⲀ ⲆⲢⳘⲘ

κᥲκᥙᥱ ʙы ᥴᥙⲙᥰы, ʙ᧐ ᥙⲙя 𐌺ρ᧐ʙᥙ       κƿ૦ɞυ? Ꮶᴩᴏʙи дᴧя Бᴏᴦᴀ ᏦᴩᏫᏴИ? Т̏а̏к̏, р̏е̏б̏я̏т̏а̏, т̏с̏с̏с̏с̏, Д̏р̏и̏м̏ п̏р̏о̏с̏и̏л̏ з̏а̏т̏к̏н̏у̏т̏ь̏с̏я̏ 𝕋𝕔𝕔𝕔𝕔       Ⲡⲟⲱёⲗ ⲏⲁⲭⲉⲣ 𝚃𝚌𝚌𝚌𝚌 𝑻𝒄𝒄𝒄𝒄 — Класс, ты сделал только хуже, — Техно дёргается, разжимает руки Дрима на вороте своей рубашки и обиженно отсаживается подальше, растирая пальцами виски. Дрим, повеселевший, улыбается в ответ. — Ты им чем-то необъяснимо нравишься, и меня это бесит. — Разве ли необъяснимо? — Техноблэйд бросает на Дрима взбешённый взгляд. Дриму весело. Так чертовски весело. — Ты слишком радостный для болеющего человека. — Да брось, — Дрим слабо неубедительно отмахивается, — я в порядке. — Да, конечно, ты определённо в порядке, — с важным видом кивает Блэйд. Очевидно, он ни единому слову не верит. — Тем не менее, когда Алисса недавно меня встретила, она просила передать, что ушатает тебя, если увидит в конюшне. И настоятельно советовала отлежаться и отоспаться пару дней. — Отлично, — Дрим щёлкает языком. — У нас нет столько времени. — Дрим, — Техноблэйд давит ему на грудь и вжимает в подушку. Намёк, конечно, красноречивый, но дышать действительно сложно. — Она выглядела очень довольной, наверное, представляя, как будет пытать тебя. Не доставляй ей такого удовольствия, пожалуйста. Выразительные переглядывания. Дрим не замечал ранее, но у Техно очень богатая мимика и подвижные лицевые мышцы — особенно те, которые отвечают за его брезгливое саркастичное выражение и несколько сотен его разновидностей. Видимо, путешествуя с Дримом, насмотрелся на людей и чего-то у них всё-таки понабрался. От трупно выглядящего мальчишки, плохо разбирающегося в том, как передвигать конечностями и уживаться с человеческой физиологией, не осталось и следа — всё-таки, прижился. И года не прошло. — Ну, раз уж ты просишь… — Однако, — важно, требуя внимания, заявляет Техно. Дрим вопросительно хмыкает, — после заката планируются народные гуляния, и Алиссы там точно не будет. А пьяная молодёжь вряд ли даже заметит твоё присутствие. — Откуда такая осведомлённость? — удивляется Дрим. Техно задумчиво отводит глаза — что-то необычное. — Пригласили, — чудно. Наконец-то нашлись люди, по достоинству оценившие всю яркость и очаровательность Блэйдовской харизмы вопреки всем его странностям и страстному желанию казаться хуже, чем он есть на самом деле. Хотя, это, скорее, истосковавшиеся по чему-то новому и уставшие от вечной параноидальной осторожности деревенские не оставили Техно выбора и насильно социализировали. Дрим не так уж и против. Точнее даже сказать, он всем происходящим ужасно доволен и искренне, с налётом какого-то наставнического умиления (он всю жизнь был старшим ребёнком, помилуйте) гордится своей ходячей катастрофой локального масштаба. Техно никогда об этом не узнает. — А я приглашаю тебя. Нет, ты, конечно, можешь отказаться и остаться гнить в своей кроватке, но типа, — Техно равнодушно пожимает плечами. — Это же не так интересно? В общем, тебе решать. Дрим слышит. Дрим принимает к сведению. Техно смывается ещё до первых сумерек, оставляя его в гордом одиночестве и вечерней прохладной тишине. Дрим, устав пытаться высмотреть за грязным стеклом что-то живое, в потëмках словно впервые рассматривает сначала комнату (хочется сказать, что свою, но Дрим клялся не привязываться к местам более), а потом уже и собственные руки. В темноте при его-то паршивых глазах (вообще, у него всё отлично со зрением — хоть с чем-то, если честно) всё, как будто бы, не так уж и плохо. Если специально не всматриваться, то шрамы и рубцы сливаются с кожей и становятся не более, чем невнятными мрачными тенями. Он почти приноровился работать без пальца — и, если он концентрирует всё своё внимание достаточно хорошо, то тремор уходит. От его ладоней пахнет лошадьми. Въедливым мускусом, землёй, сухим пыльным сеном. И, если об этом действительно думать — это не так уж и плохо. Это очень даже хорошо, и, позволяя себе некоторый оптимизм, с этим вполне можно работать. Даже если в какой-нибудь захолустной деревне у границы СМП, где всегда есть шанс сгинуть в лесу в пасти волчьей стаи или попасть под нож случайного разбойника, неважно кем: конюхом ли или кузнецом — он ещё на что-то годен. На что-то кроме войны. Обнадёживает. Когда сумерки сгущаются и за окном превращаются в зыбкую плотную массу мрака, Дрим решается. Сколько он проспал после своего марш-броска по лесу с препятствиями и забавным преследованием, конечно же, неизвестно, но, очевидно, долго, если судить по тому, как сильно у него трясётся и болит примерно всё. Что-то между агонией и мрачным, извращённым удовольствием — каждый сустав ноет и скрипит как плохо смазанные дверные петли. На скорую руку натягивает рубаху поприличнее, обувается на ходу, выскакивает на вечерний жгучий мороз и почти сразу же жалеет, что ума не хватило одеться теплее — тут же чихает от холода и трёт ладонями щёки. Он, знаете ли, не очень любит думать. Он это признаёт и от всего сердца раскаивается. Упомянутые Техно народные гуляния он обнаруживает сначала на слух, а потом уже видит как есть — видимо, достаточно собирался, чтобы прийти в самый разгар веселья. Как Техно и говорил, на его присутствие всем плевать наверняка и очень основательно — пара человек, с кем знаком достаточно близко, окликает его, но большим вниманием Дрима никто не удостаивает. У огромного кострища — пламя и искры до небес — жарко как в кузнечной печи — Дрим мысленно проклинает перепад температур, уныло шутит про свинью на вертеле и садится почти у самого огня в толпу молодых и не очень работяг. Он тут ни с кем не дружен достаточно, чтобы идти плясать угловатый лендлер с другими юношами и девушками или горланить распевы под резонирующие и по-бурдонному тянущие наигрыши восьмиструнного хардингфеле, но его и это устраивает — ощущение толпы, гуляния, живого и всеобъемлющего хаоса утешает и даже как-то веселит. Даже когда ему в руки передают чарку с алкоголем, которым он благополучно давится со слезами на глазах — не подумайте, со старым добрым самогоном он дело имел, но в этом случае чего-то такого совершенно не ожидал. Кто-то забирает у него посуду, пока он всё не расплескал, и передаёт дальше, кто-то дружески хлопает по плечу, кто-то, несмотря на жалкие слабые отказы, пытается вытащить в круг танцующих. Хаос. Почти как дом. Дрим высматривает среди народа Техноблэйда и находит его совсем рядом, в толпе веселящихся вокруг музыкантов людей. Почему-то, несмотря на своё первоначальное желание прибиться хоть к кому-то знакомому, медлит и решает немного понаблюдать. Задорная плясовая заканчивается, кто-то свистит, девушки просят новое — инструмент переходит из рук в руки и в конце концов почему-то задерживается у Техно. Дрим садится на бревно у огня достаточно близко, чтобы всё хорошо слышать, и не вмешивается. Кто-то уговаривает Блэйда — он неловко прижимает северную скрипку к груди, вертит в пальцах смычок, выразительно огрызается и, решившись, ведёт по струнам. Представьте себе вой огромного тяжёлого горна или гудение водопада, в который кто-то по глупости вписал свист и трели глиняных птичек-свистелок — вот так гудит и диссонирует хардингфеле. Скрипучий и диковинный, который руки Техно каким-то чудом заставляют издавать такие мелодичные печальные звуки — это, вероятно, какой-то очередной неочевидный особый навык божества. Так, наверное, надо ощущать — лирично, отчасти песенно, вдумчиво и не уходя в слезливые повторяющиеся напевы плачей. Откуда-то в руках Техно эта чуткость есть — воля касаться струн настолько ласково и аккуратно, чтобы выжимать из них всё возможное, совершенно не плясовое очарование. Дрим заслушивается, как это делают многие, и молчит, пока Техноблэйд не отнимает смычок от струн. И отлавливает его, когда он, пресыщенный людским вниманием и похвалой, пытается сбежать — крепко и цепко хватает за руку, целеустремлённо уводит прочь от костра в темноту и тишину. Дальше по деревенской улице — и вот ни праздника, ни костра не видно, только мерцают раскалённые искры, выплëвываемые огнём в небо, и гуляет между домами эхо голосов. Мрачно и спокойно — чужая кисть греет голые пальцы огнём живым и нечеловеческим, и Техно почему-то молчит, не начиная разговор первым. Они стоят за домами, прижавшись друг к другу плечами, и молчат, не решаясь что-то сделать. — Не знал, что ты умеешь играть что-то… такое, — тихо шепчет Дрим. На ночном звеняще прозрачном морозе получается неуместно громко. Техно хмыкает ему в ухо, без всякого смысла перехватывает пальцы своими, в конце концов, переплетая. В этом есть что-то естественное, само собой разумеющееся. Есть что-то, что Дрима, вопреки всему, не смущает — так и должно быть. Его сердце не хочет сломать его рёбра от ужаса. Всё так, как надо. Так и правда должно быть. — Мир полон сюрпризов, — задумчиво усмехается. — В конце-концов, в честь военных походов и романсы, и баллады, и элегии сочиняют. По долгу службы приходится знать. Его кисть горячая, натруженные пальцы тоже — работа в кузнице пусть Блэйду и нравится, но даётся с трудом. Иногда Дрим к нему заглядывал, принося обед — они сидели плечом к плечу на пороге, от Техно, красного как раскалённая сталь и пышущего жаром, чуть ли не пар шёл, и они долго болтали, рассматривая улицу перед собой. Что-то в Техно точно было чужеродное, демоническое — понятное дело, что он аж целое расхаживающее по земле божество, но всё же. И, главное, это что-то — что-то, что Дрима удивительно не отвращает. Техно иной, и это очаровательно. Как очаровательно его непонимание, противное удивлённое лицо, саркастичный взгляд. Может, если бы огонь всё ещё был рядом, у него и глаза выразительно блестели бы, но что имеем. Дрим коротко сипло хихикает, вызывая ещё больше удивления, криво, но доброжелательно улыбается. — Это круто, Техно. Правда. — Спасибо, — удивлённо — всё же больше комично — хмыкает. Идиотский — до боли забавный, нелепый, растерянный и всё равно славный. — Рад знать. Дрим пихает его в плечо, чтобы жизнь мёдом не казалась, дёргает за руку за собой, ведёт вглубь деревни. Его трясёт от холода, брюхо и внутренности мерзко ноют, в голове всё ещё звенит от боли, шума толпы и музыки, но это совершенно не портит его феноменально приподнятое настроение. Лицо по-дурацки горит, а в груди волнуется что-то противное, щекотное и злое. Возможно, это последствия недавнего кульбита дримовых глупых мозгов в черепе, но чувство радости накрывает опьяняющее и нелепое. Эйфория почти как перед самоубийством — момент какой-то будоражащей свободы, а после безумный срыв. Всё в лучших традициях дримовой природы — если боль, так до помешательства; если упорство, так до истощения; если злость, так до бешенства и кровавой пены на губах; если веселье, так до упоения — крайней его формы — и иступлённого всеобъемлющего восторга. Дрим хочет смеяться. И он смеётся — громко, до хрипоты, до стреляющих искр в только-только затянувшихся ранах, так, чтобы Техно на него откровенно странно покосился, закатил глаза и стиснул его руку крепче. Надёжнее. Сентиментально прижав один мизинец к другому — и откуда такие нежности в голове у эгоцентричного бессмертного создания; и выразительным взглядом намекнув, что он думает по поводу всего этого, — и поведения Дрима в том числе. Уморительно. Не понимаю, приятель, что тебе не нравится. Мир безумен, причём отчасти твоими же силами. Просто соответствую. Он по-дурацки, совершенно бессмысленно счастлив.