Цветок пустыни

Закатное солнце близилось к своему завершению, насылая тёплый вечерний ветер на обожжённый песок. Пустыня готовилась ко сну, затихая бурями и уступая баюкающим звукам природы. Только Персия, великая Персия не хотела принимать правила природы — на улицах шумел народ, да будет праздник и ярмарки, много яств и угощений, подходи и выбирай! Один лишь юноша не разделял суеты, забравшись повыше на плоские нагретые полуденным солнцем крыши. Да и как можно веселиться, когда улица — твоя работа? Он высматривает чего повкуснее и где поменьше любопытных глаз. Охрана рыскает, как самые усердные цепные псы, ища следы оборванца, что так ловко увёл утром у них из-под носа увесистый кусок мяса. Если бы только они знали, что вся пища уходит на тех, кому живётся тяжелее, чем им — тяжелее, чем ему самому, то не кликали бы воришкой и наглецом. Он — Чуя Накахара. И вынужден бороться за каждый прожитый день. Парень вздыхает и встаёт, когда зоркий глаз цепляется за самый, как ему показалось, лакомый кусок этого пиршества — огромный прилавок, укрытый узорчатым синим ковром с позолоченными нитями в окантовке. Чего только не стояло на нём: от чаш с простыми персиками до огромных пиал с разного рода благородными напитками, края усеяны золотыми блюдцами, наполненными иноземными яствами, бокалами с ажурной резью и такими же богатыми столовыми приборами. Чуя и представить себе боялся, сколько такая роскошь стоит и уж точно знал, какой чудесный гость готов выложить все свои богатства, уж он мог себе позволить. А торговцы только этим и пользовались — ходили слухи, что сын султана очень растратный юноша. В его коллекции были разного рода вещи, писания с золотыми тиснениями, разные убранства, рабы и растения, но самой большой гордостью оставался белый тигр, что жил прямо в одной комнате с принцем, охраняя его покой и днём, и ночью. Вот за что ему точно бы заплатили хорошенькую сумму… Но пробираться во дворец было опасной затеей, даже такой прыткий воришка, как он знал об этом — он полностью напичкан охраной, сложными коридорами и дверями. Чтобы что-то стащить оттуда, нужен настоящий штурм. Именно поэтому рыжую голову посещает только одна действительно работающая мысль на сегодня — попытаться выкрасть как можно больше с этого прилавка, пока охрана отвлечётся. Натянув бафф повыше на лицо, юноша быстрой тенью пробирается к намеченной цели. День близился к ночи, озаряя одинокий в пустыне город своим алым закатом и предвестником жарких дней — с высокого балкона Осаму можно было увидеть весь город и даже солнце, садящееся за горизонт песчаного моря. Вид отсюда стоил отдельных богатств и времени, чтобы банально насладиться им — и Дазай не прерывал свою церемонию без веской причины, как и сейчас. Прикрывая глаза от последних тёплых лучей, он ощущает, как ветер приятно щекочет лицо и волосы, и так спокойно, пока тишину и городской шум не разрезает громкий голос охранника. — Ваше высочество, Вас ожидают внизу на праздник, — мужчина тут же замирает на месте, и когда Дазай спрыгивает с балкона, то быстрым шагом босыми ногами шагает в его сторону, успев схватить по пути свою шляпу. — Тогда не будем никого задерживать, — Дазай слабо улыбается, глядя с такой хитростью и самодовольством, словно ведёт его на смертную казнь. И ведь действительно, его здесь все боялись — одному Богу известно, что творится у него в голове и какая мысль посетит ее в следующий момент. Дазай не выходил из себя, не зверел, как деспот, скорее своим холодным равнодушным и даже весёлым голосом отдавал приказы казнить кого-то, кто помешал ему или сделал что-то не так. Осаму пугал своей непредсказуемостью и капризами — отец старался излишне не баловать сына, вырастив его умным, хоть и несколько инфантильным. И оказавшись на улице в сопровождении охраны, Дазай узнает, что в этот день ему позволено прогуляться без присмотра отца — это так воодушевляет, ведь обычно до восемнадцати Осаму никогда не пускали за пределы дворца самостоятельно. Глупая мера предосторожности, к тому же надобности практически не было — но что-то ему подсказывало, что регулярные выезды из замка скоро станут его повседневной жизнью, когда отец начнёт сватать его всем подряд в политических целях. И сейчас об этом думать хотелось в последнюю очередь, хотя Осаму по большей степени было плевать — выбора всё равно у него не было. И под вечер на улицах было так невообразимо атмосферно и даже романтично — горели фонари и лампы на улицах, согревая лишь своими красными цветами на синем ночном фоне. Дазай проходит мимо каждого прилавка, внимательно осматривая различные товары и прочие безделушки — его мало интересовали сейчас людские вещи, однако, он может позволить себе что угодно, и тот факт, то он вообще смог выбраться из дворца его воодушевляет неимоверно. — Здесь есть у кого купить персики? — спрашивает Дазай, обращаясь к своему учителю и по совместительству «няньке» — Куникиде, ведь не мог же его любимый отец выпустить из дома без присмотра! Слишком много захотел, Дазай. — В такое время персики уже не собирают, Дазай-сан. — Вот как? Какая жалость, — пока они рассматривали какой-то прилавок, чёрные глаза Осаму зацепились за чьи-то ловкие движения на крыше. Черный силуэт в миг опускается к прилавку, и теперь Дазай видит бафф воришки и пару выбившихся рыжих локонов — ему удаётся схватить пару дорогих писаний и таким же образом подтянуться на одной руке выше и скрыться, — я хочу новую одежду. Осаму тут же проходит к палатке с кучей тканей, висящих прямо у прохода. За ним следуют стражники и Куникида, однако, Дазаю удаётся стянуть самый обычный кусок ткани и уйти за другую штору. И пока все думают, что Осаму переодевается, парень скидывает с себя шляпу, намотав серую ткань как паранджу, чтобы выйти с другой стороны палатки и также ринуться меж домов в тёмный переулок. Дазай ловко ускользнул от своих «воспитателей», примерно прикидывая, что пару минут пройдёт прежде чем обнаружат пропажу, ещё минута прежде чем его начнут искать, и Осаму уже пробирается между темных домов в новом убранстве, в котором его вряд ли узнают и поймают. После придётся оправдываться за безрассудный поступок, но Дазаю так плевать, он часто делал что-то странное, исходя из мимолётных желаний. И когда перед глазами вновь мелькает небольшой силуэт воришки, желание прогуляться по ночному городу без каких-либо приключений перебивается желанием найти его и проследить. Даже если это создаст проблемы и опасность — так даже лучше. Отвлечь недругов — дело пары минут для такого опытного вора, как Накахара, особенно в столь людном месте. И вот в охрану у злачного местечка уже летит пара камешков, подобранная во время перебежки между домами. Сколько бы наглец не проворачивал этот трюк — а всё равно ведутся и пускаются в погоню, как озверевшие быки на красную вуаль. Отвлечь, отогнать, сбежать самому и вуаля! Прилавок так и манит своими драгоценностями, поблёскивая золотом в свете городских огней. И как бы Накахара ни сетовал на свою судьбу, а Персию он любил всей душой, её людей и серые трущобы, даже если слыл врагом «честного» народа. Город был красив, особенно вечером и ночью, когда улицы волшебно молчаливы, а лёгкий шорох ветра приносит с собой только звуки природы. Но вдоволь насладиться этим пареньку было некогда — всю жизнь он бежит от чего-то, а, может быть, и к чему-то. Шум оживлённых улиц постепенно начал стихать, как только юноша миновал несколько домов, что ровной стеной ограждали трущобы от них. Это было самое удобное место для быстрого отступления — узенькие проёмы, что еле-еле язык повернётся назвать даже улочкой, немного мусора тут и там, множество углов хлипких построек, что загораживают полноценные проходы между ними. Чуя уже привык к этому виду, а вот ту же охрану неоднократно одолевало отвращение при взгляде на «низшие» уровни их царственной Персии, поэтому они старались убраться оттуда как можно быстрее, ведь многие понимали, что найти воришку среди этого «мусора» будет трудно, особенно когда даже не знаешь примерной внешности. Дазай следит издалека за ловкими движениями парня — драгоценности звенели в тишине и доносились звенящим звуком до ушей Осаму, что выдерживал какое-то расстояние. И когда звук затихал, приходилось бежать и идти следом. «Теперь можно и передохнуть» — решает парень, спрыгивая с металлического навеса, именуемого здесь крышей и устраивается под ним, чтобы перевести дыхание. До его убежища оставалась всего пара метров, поэтому он мог позволить себе маленький отдых. Рыжий откидывает голову на обшарпанную каменную стену и прикрывает глаза в ожидании того, что сердце перестанет так быстро биться, будто пытаясь выстучать себе путь наружу. Он устал, морально устал от этой жизни. Но если не он, то кто? В трущобах ты можешь положиться только на себя, либо на того, кто согласится взять под своё крылышко, а таким был именно Накахара. Протискиваться по узкой улице оказывается не просто, но в итоге Осаму находится прямо напротив своего воришки — тот решил, что слишком безопасно внезапно передохнуть на дороге, и стоило Дазаю закрыть своим телом тусклый свет с улицы, парень распахивает глаза и замечает перед собой согнутую фигуру в серой бурке — Дазай молча открывает не все лицо (хотя, кто кроме слуг и нескольких случайных торговцев реально знают как выглядит принц?), чтобы его не узнали сразу, но и чтобы не проявлять недоверия. — Кажется, это предназначалось мне, маленький воришка, — Дазай слабо улыбается, глядя на наворованное в чужих руках и кланя голову в бок. Ничего не предвещало беды, пока до слуха рыжего не донёсся мягкий бархат чужого голоса. Стоп… Голоса? Осознание словно тяжёлым предметом ударяет по голове, и он дёргается, роняя одну из вещиц, что звонкой трелью встречается с каменистой поверхностью и катится к ногам встречного гостя. Вот чёрт! Его нашли. Но поймали ли? Чуя принимается спешно оглядывать своего нежданного ловца, пока тот не предпринимает попыток заломить руки воришке или не угрожает отрубить их. По-хорошему, Накахара наворовал себе на самую жестокую казнь, поэтому не удивился бы плакатам о большущей награде за его голову. Парень сейчас выглядит смешно, даже самую малость напугано, поэтому Осаму присаживается на корточки перед ним, уже вглядываясь в чужие невероятно синие глаза. — И с каких это пор предназначалось тебе? — отойдя от ступора, ядовито бросает наглец и смотрит прямо в глаза, словно стараясь прожечь насквозь — бросает вызов, — кто украл — того и награда, не знаешь порядков улиц? — Я собирался это купить, — Осаму поднимает одну золотую тарелку, что выкатилась к его ногам из чужих рук, — и тот медальон тоже, — после брюнет указывает пальцем на цацку в руках Накахары. Он приятно блестел ярко изумрудным даже в вечернем зареве, — ты здесь знаешь какие-нибудь особенные места? Пейзажи, достопримечательности? Кажется, он говорил не с опасным преступником, а с каким-то маленьким ребёнком или очередной прислугой. Осаму ничего не пугало, что-то в его испуганных глазах подсказывало, что этот мальчишка совершенно безобидный. Чуе начало казаться, что над ним издеваются. Достопримечательности? Пейзажи? Да он шутит, что ли?! Внутри ещё не отошедшее от спешки сердце вновь начинает нервно отбивать ритм — до юноши доходит, что его преследовали. — Говори честно, не за красивыми видами пришёл же, — не сводит глаз, следит за любой эмоцией — ему ещё предстоит выяснить, зачем за ним следовали по пятам и чего хотят, но уже сейчас Накахара мог точно сказать, что незнакомец перед ним не дурного вида, может, по «уровню» розыска равен его собственному, — для чего шёл за мной? И ведь карие глаза так пронзительно смотрят… Определённо странная встреча с не менее загадочным человеком. Никто ещё не рискнул следовать за рыжим, а уж тем более так открыто разговаривать, словно он тут король положения. А уж покушаться на награбленное прямо в руках наглеца… Увольте, всем язык и руки дороже, ведь кинжал у Чуи острее любой бритвы. Чуя явно думает, что его решили поймать, что Осаму какой-то стражник под прикрытием или вроде того. Но Дазай совершенно не предпринимал попыток помешать ему, он просто хотел погулять. Один — без воспитателей, стражей и нянек. Без своего отца. — Как раз-таки за ними. — Дазай встаёт с места, повернувшись лицом к пустыне и городу, он медленно аккуратно поглаживал блестящую тарелку и о чем-то думал, — я плохо знаю Персию, я бывал в ней часто, и в то же время не бывал никогда, поэтому мне интересно, что есть в этом городе. Чем вы развлекаетесь? Куда ходите, чтобы насладиться видами? Или просто бегаете по крышам? Парень протягивает вору золотую тарелку, чтобы он ее забрал, а затем отходит чуть ближе к краю крыши, сложив руки на груди. Когда ему протягивают тарелку, Накахара, поглощённый крупицами раздумий и занятый рассматриванием собеседника, тушуется и вздрагивает больше от неожиданности, ведь необычный юноша не показывал никаких сигналов к нападению, его тело двигалось расслабленно, уверенно, это не могло не вызывать доверия. А даже если что-то и случится, воришка будет биться до последней пролитой капли крови. — И, походу, не одного тебя ищут. Так, ты покажешь мне город? — брюнет снова поворачивает голову к рыжему, слабо улыбнувшись, — деньги у меня есть. Слова этого незнакомца пытались сложиться в домик в мыслях рыжего, истина была так очевидна, но при этом ускользала от него, отчего тот хмурился, внемля каждому слову. Этот юноша живёт во дворце? Ведь у простолюдина вряд ли найдётся хотя бы половина того, что заплатят Чуе, а он собирался купить вполне себе дорогое удовольствие в виде золото медальона, усыпанного драгоценными камнями. Накахаре и самому понравилась эта вещица, что на секунду была мысль оставить её себе. Только вот воровать для себя приходилось только еду, а не что поценнее — такой был у него кодекс, ведь не зря на него равняются другие воры, он должен быть примером «правильности». Насколько в принципе в его работе может быть «правильного». Всё, о чём рассказывал парень, звучало как правдивая история. Значит, этот человек был в заточении всю свою жизнь? Раб? Придворный шут во дворце султана? А может такой же кинутый на волю судьбы отщепенец, вынужденный каждый день драться за возможность дожить до следующего дня? Чуе хотелось задать эти вопросы прямо сейчас, однако незнакомец был прав — их ищут и, возможно, даже буквально в паре шагов за их спинами сейчас пробегает цепная стая дворцовой стражи. — Ты что, не местный? — щурит глаза наглец, принимаясь за более детальное изучение внешнего вида собеседника. В знак доверия при первой же встрече незнакомец слегка открыл лицо, что крайняя редкость в таких столкновениях. Это не могло не подкупить, но Чуя всё равно был настороже — в трущобах учат никогда не доверять незнакомцам, простой закон, который может спасти твою шкуру, — откуда у тебя столько денег на такую роскошь? — Да, не местный, — Дазаю было лень выдумывать какую-то ложь на ходу, поэтому ему было проще согласиться с Накахарой, подтверждая то, в чем он был больше всего уверен. И всё же кучу вопросов он не любил, хотел использовать этого мальчишку просто как гида — лучшего гида в этом городе, ведь судя по тому, как ловко он ворует и сбегает от стражи, он здесь знает каждый уголок и мелочь, — слишком много вопросов. — Хорошо, — принимая утерянное из рук собеседника, Чуя старается обернуть награбленное как можно удобнее и быстрее, но чтобы не потерять снова. Для этого достаточно было создать из шарфа на шее нагрудную сумку через плечо и связать с концом за спиной. Теперь они могут отправляться, — иди за мной. Только без шуток, я опытный боец и при случае не испугаюсь воспользоваться кинжалом. Я покажу тебе город, а взамен ты расскажешь о себе. С этими словами прохвост подтягивается на уступ повыше и одним ловким движением пересекает расстояние между крышами. — Ох, я так тебя боюсь, только не доставай кинжал, — и, пускай, он говорит сейчас с настоящим преступником, а не одним из своей прислуги, Дазаю было смешно, и отчего-то он был уверен, что тот ему ничего не сделает. Чуя так ловко перепрыгивает с одной крыши на другую, Дазаю приходится приподнять края серой ткани, чтобы постараться перескочить следом за ним. — Не ёрничай, в любом случае, не ты тут хозяин, — хмурится воришка, через плечо поглядывая за еле поспевающим юношей. Ох, за что ему это всё свалилось на медную голову… — и, раз решил притереться, то будь добр, побыстрее. Сам же говоришь, что нас ищут. На улице было темно и очень красиво, на город уже давно опустилась ночь и сквозь чистое небо было очень хорошо видно миллионы звёзд. Осаму даже на секунду останавливается, когда вертит головой и видит собственный замок — с такого ракурса он ему не открывался ещё ни разу, обычно Дазай видел его со двора или же изнутри, но снаружи его купола и белые стены в синем цвете освещались изнутри лампами и свечами, создавая такое красивое свечение, выглядя действительно как самый красивый дом в Персии. — Слушай, а где ты живёшь? И куда мы идём? — всё же брюнет торопится за рыжим, — я бы хотел полноценную экскурсию, а не молчаливый путь. И правда, как только Накахара забрался повыше, то услышал гомон в нескольких метрах от их местоположения. А чуйка странца не подвела, это даже искренне удивляло. Напускное раздражение всего лишь прикрытие, чтобы незнакомец не сильно чувствовал себя расслабленно с ним. Всё же Чуя по-прежнему ему не доверял, хоть и согласился показать город. Иногда даже самый изворотливый прохвост нуждается в отдыхе и не менее спокойной ночи. Чем глубже в трущобы пролегал путь, тем больше замирала жизнь, шумные звуки стихали, отдавая предпочтение лёгкому стрекоту сверчков, уханью ночных птиц и шипению морской пены. Благодаря внутреннему морю недалеко от этих мест, воздух был пропитан еле уловимым запахом соли и влажности, особенно ощутимых с приходом сезона ветров. Это была прекрасная ночь для прогулок. — Ответа на твой первый вопрос у меня нет, — чуть запыхавшись бросил Чуя. Всё же сегодня был очень насыщенный день, поэтому к ночи его силы заметно подиссякли, до этого бессонная ночь тоже никак не пошла на пользу, — а идём мы на самую высокую точку здесь. Оттуда можно увидеть всю Персию разом, там я и расскажу тебе о достопримечательностях. Накахара останавливается на одной из крыш, наблюдая за попытками незнакомца угнаться за ним. Это не может не вызвать тихий смешок — может, не всё так плохо, раз у него появилось такое маленькое развлечение перед сном? — Не думал, что мне попадётся такой ворчун… — тихо шепчет Осаму, следуя за малорослым воришкой. Несмотря на так неожиданно свалившееся на его голову приключение, Чуя был как никогда счастлив. День прошёл без лишних проблем, неоднократно удалось избежать поимки, найти пропитание и повстречать кого-то, кто не захотел сразу пустить его шкуру на мешок для денег, так ещё удастся погулять по городу, пусть и любоваться придётся с высоты птичьего полёта. Проходя по узким улицам и высоким крышам, Дазай чувствует себя не так уверенно — а вот рыжий здесь, как рыба в воде. Но это ничуть не портит впечатление, напротив — Осаму так давно желал вырваться и найти себе приключений, познакомиться с первым попавшимся человеком, пройти пешком весь город. А тем более если ему покажут что-то красивое. Только громкие шаги и крики стражников внизу несколько напрягают — он знал, что его начнут искать, но не думал, что захотят сделать это настолько быстро. Оставалась всего одна крыша до нужного места и они у цели. Чуя любил именно это здание: высокая заброшенная мечеть, в которой нищие устроили что-то вроде храма, принося внутрь подношения и яства на усладу бога. Глупые людишки считали, что молитва поможет им избавиться от неудач и невзгод в и без того тяжёлой судьбе, только вот их не начинала преследовать матушка Фортуна, а грязи становилось только больше. Нет, не нужно думать, что Накахара отрицает наличие бога и вообще весь из себя неверующий, просто в жизни неоднократно ему помогали только везение и его собственные навыки, ни о каком Всевышнем речи и не было. Когда Чуя взывал к нему в детстве, то всегда оставался без ответа. Разве бог мог оставить нуждающихся на произвол судьбы, особенно невинных детей и стариков? Так юноша и обозлился на Великого, неся на груди крест неверия по сей день. Для него вообще стало удивлением, что дожил хотя бы до восемнадцати. — Кстати, я так и не знаю твоего имени, — внезапно замечает Дазай, и когда нагоняет рыжего со спины, замечает какой открытый у него наряд, это сразу же привлекает внимание. И, когда парень остановился на секунду, Осаму совершенно неосознанно кладет со спины обе ладони с холодными пальцами на чужую талию, ощущая ее напряжение — парень-то спортивный, оказывается, — тебе не холодно в этом? Всё-таки после заката становится прохладно, а тем более на крышах, где ветер. По телу моментально пробегает дрожь и стайки мурашек, двигаясь от участка соприкосновения и скапливаясь где-то в районе шеи. Накахара не привык, что его кто-то касается так свободно, поэтому быстро отшатывается вперёд, мгновенно поворачиваясь. Дазай тут же убирает руки и выпрямляется, глядя на чужую макушку, что едва ли доставала ему до подбородка. — Ты…! — тихо рычит он, сверкая голубым блеском глаз. Со стороны это выглядело смешно, учитывая разницу в росте. И какого чёрта он такой тут вырос? Рыжему приходилось задирать голову, чтобы заглянуть в наглые очи незнакомца, — какого чёрта ты творишь? Мне не было холодно, пока ты свои оглобли не положил, нашёл тут себе подставку. И зачем тебе моё имя? Это встреча на один вечер. Мимолетная агрессия и раздражение Накахары лишь позабавили, поэтому Осаму с довольной улыбкой оголяет зубы, наблюдая за тем, как рыжий парень злится на него. При том он совершенно не выглядит угрожающе, даже имея такие острые и грубые черты лица и тела — может, днём и бывает слишком жарко, из-за чего приходится бегать почти голышом с открытым торсом, но под вечер становилось очень холодно. Поэтому Осаму сперва хочет стянуть с себя серую ткань, чтобы отдать несчастному воришке, но его нынешнее убранство под ним всё ещё неприлично богатое даже для иностранного купца. — Я не привык встречаться с парнями на всего один вечер, — сделав намеренно скорбящее лицо, Дазай вкладывал в эти слова какой-то свой пошлый подтекст, а после сразу же добавляет, — ты хочешь разбить мне сердце? — Тц, а, я запамятовал, что зажиточные любят развлекаться разного рода извращениями, в том числе мужеложничать, — бросает он, намеренно скрещивая руки на груди и всё ещё шипя, словно песчаная кобра. Своим поведением юноша пытается бросить вызов лучшему из воров? Что ж, Чуя бы посмотрел, как паршивец будет выкручиваться, если его бросить одного на крыше мечети и сбежать во тьму ночи, — а разбить я могу только лицо такому выскочке. Но если Накахару в принципе было сложно удивить, то в следующий момент он действительно впал в некое замешательство. Что-то реально казалось, будто от него не собираются отставать ближайшие пару дней. Воришка тихо воет, сжимая пальцами переносицу и прикрывая глаза. За что ему это всё, Всевышний, ты и правда решил отозваться на молитвы ущербного, но в худшую сторону? Дай лучше ему сил и терпения. — Ты, похоже, точно не из этих краёв, — глубокий вдох и выдох сопровождается нервно дернущимся голосом. Осаму полностью скидывает с головы ткань и протягивает парню руку, называя первое пришедшее в голову имя. — Я Сюдзи Цушима, — брюнет смотрит прямо в голубые глаза, полностью понимая недоверие парня. Чуя открывает глаза и снова пристально смотрит то на протянутую руку, то на открывшуюся перед ним картину — незнакомец, а точнее, некий Сюдзи Цушима, как представился тот, стоял с непокрытой головой, явно не переживающий об этом «недоразумении». — Касимура, — уже спокойнее бросает он, встряхивая руку и отпуская, — я бы на твоём месте не отсвечивал так открыто своей внешностью, мало ли кто тебя может сдать. А сидеть в султанской темнице тебе точно не понравится, это я гарантирую. Сам не попадался, но слухи о ней ходят нелицеприятные. А всё потому что никто оттуда не возвращается. — Ну, слушай, это просто весёлая прогулка, если бы я хотел тебя схватить или убить, то явно я бы вёл тебя, а не ты меня. К тому же, мне самому приходится скрываться от стражников, да и кинжала у меня нет, — на секунду он прикладывает пальцы к губам, слабо усмехаясь и щурясь, зная, на что давить, — а ты трясёшься, как запуганный котёнок. Тебе правда так страшно? Часто обижают? Конечно, он не собирался так безрассудно открывать свою внешность. Может, когда они доберутся до крыши, то Накахара ещё разок подумает. Но не было печали, если бы этот поганец не начал насмехаться над ним снова, отчего внутри вновь закипало желание достать кинжал. Пошатнуть его честь? Извольте! Капля в море, и Чуя хватает паршивца за край одежды, чтобы затем приложить к стене башни мечети, прижимая остриё ровно к горлу под линией подбородка. А ведь нужен был всего лишь один прыжок до спокойствия и умиротворения… — А у тебя язык, как я погляжу, очень длинный. Может мне его укоротить, что думаешь? — не стоит дразнить уличных собак, они бывают агрессивны… А уж те, кто достаточно натерпелся от уличных крыс, и подавно могут руку по плечо откусить — Накахара был одним из таких, поэтому шутки подобного рода отзывались где-то глубоко в сердце. Ему пришлось в буквальном смысле идти по головам, проливать реки крови и тащить всё, что видишь, совершенно не думая о последствиях, чтобы сделать себе имя он терпел многое, но не сейчас и не глупые игры какого-то зазнавшегося выскочки. «Ка-си-мура» — мысленно Дазай вертит названное имя на языке, стараясь его запомнить — хотя он сам назвался не своим именем исключительно из соображений анонимности (ещё бы этот рыжий стал помогать сыну султана), и нет никаких гарантий, что это имя тоже настоящее. Хотя Осаму это совершенно ничего не даёт — он никого не знал из этого города. Однако, видимо, насмешка слишком сильно задела мелкого воришку — за секунду Осаму ощущает его сильную хватку — не удивительно, чтобы быть вором, нужно много тренироваться — но перестать улыбаться не может, даже если его убьют здесь. Но никто его не убьёт — у этого парня на это смелости не хватит, тем более к тому, кто уже открыто сказал своё имя и проявил к нему интерес. — Думаю, что бегать с голым животом по улицам очень глупо, — Дазай все же достаёт ладонью до чужой кожи на торсе, слабо сжав сбоку. И вновь воришка пропускает прикосновение к открытым участкам, эти повадки начинают выводить Чую из себя. Сквозь тело будто проходит ледяной ток, оголяя нервы и делая юношу уязвимым. А этого он чертовски не любил… Из-за небольшой заминки шатену удаётся сбежать из его рук и своевольно прошествовать к балкону. Тц! И почему на его пути попался именно этот наглец, а не какая-нибудь милая дама с добрым и трепетным сердцем? Да даже старичок какой, ребёнок или приличный молодой человек, а не это исчадие ада, что так любезно пристроился играть на его нервах. Дазай усмехается, аккуратно пощекотав вора, из-за чего рыжий дёрнулся, и Осаму легко сжал его за запястье, в котором был нож, — мы уже пришли? Дазай отводит взгляд в сторону большого храма рядом с ним — оставалось лишь спрыгнуть на большой шаткий балкон сбоку, и Осаму всё же первый прыгает туда, осматривая красивое место заброшенной мечети. Под куполом скрывался колокол, и Дазай проходит дальше — немного похоже на заброшенную версию одной из башен его замка. — Так, ты мне не ответил, где ты живёшь? В каком-то заброшенном доме или прямо на улице? — внезапно брюнет снова поворачивается к рыжему, — и это просто вопросы, не стоит кидаться с ножом. — Я не собираюсь отвечать на них, что ты о себе возомнил? — Чуя спрыгивает следом, проходя к подобию окна в одной из стен. Осталось лишь преодолеть пару балок и вылезти прямиком на купол для лучшего обзора. Это место когда-то давно ему показал старый друг, с которым они вместе пробирались сквозь пучину бедности и затхлости трущоб, пока однажды не оказались в ловушке в этой самой мечети. С тех пор своего напарника он и не видел до момента казни. Самодовольное лицо султана никогда не удастся стереть из памяти — мужчина издевательски требовал у тогда ещё неокрепшего юнца просьбу о помиловании, клялся, что отпустит, если тот покается в содеянных злодеяниях, но зеленоглазый был упрям и никогда не предавал их идеалов: что бы ни случилось, они обещались на крови всегда держать зубы крепко стиснутыми. Вот и сейчас Накахара опускает глаза на еле заметный, побелевший от времени шрам на запястье, тихо проговаривая последние слова своего друга. Он всегда произносил эту фразу, стоило его ногам коснуться полов мечети. — Какой злой маленький воришка, — досадно выдыхает Осаму, оглядываясь по сторонам, а после спускаясь по лестнице чуть ниже, осматривая выход в мечеть, — ты думаешь, что все вокруг хотят убить тебя или подчинить себе. А я просто хочу развлечься, погулять по ночным улицам, — на секунду он останавливается и говорит чуть спокойнее, — ты не представляешь как скучно и тоскливо сидеть целыми днями взаперти и смотреть в окно, когда единственным твои собеседником является белый тигр. Слова этого странного юноши тяжестью оседают в груди, отчего иногда становится трудно дышать. Да, ему часто говорили, что он злой, бессердечный и «не достоин жить среди честных людей», но так ли все эти люди были честны? И в чём виноват именно он? В том, что родился на улице, хотел лучшей жизни для себя и близких? Из работы ему предлагали только быть наложником у знатных богатеев, а так низко пасть Чуе не хотелось. Он мог бы, если бы было для кого и ради кого становиться чей-то собственностью, только по доброй воле. Но ни воли, ни тем более доброты в нём не было. Всё, что у него осталось сейчас — гордость и незапятнанная честь, которую никто не сможет отобрать. Да, вор, да, убийца, преступник, разве его желанием было становится таким? Чуя и сам предпочёл бы родиться среди знати или хотя бы обычных купцов, только вот изначально таких шансов у того не было. — Поживи на улице всю жизнь и узнаешь, каково это — подозревать всех и постоянно находиться в бегах, — тихо бросает рыжий и отворачивается. Похоже, его мнение изначально было ошибочным — судя по всему, шатен не из нищенок, вроде него, поэтому так смело раскидывается словами. В трущобах знают, что слова могут быть твоим единственным врагом, особенно перед людьми, что выше тебя по мастерству и боевому опыту, — а когда все считают тебя козлом отпущения и всего-навсего уличным воришкой, то тем более стараешься избегать всех. Никогда не знаешь, когда вздёрнут на виселице или отдадут на потеху богатеньким зазнайкам. Крики за окном и топот стражников напрягают. Всё же их нашли. Дазай вспоминает своё подавляющее одиночество в замке, когда единственное, что он может сделать это выйти из замка, чтобы прогуляться в его и так до боли знакомых окрестностях. Осаму не имел друзей, ему не с кем было разговаривать и обсуждать какие-то глупые мелочи — Куникида или придворные были всего лишь прислугой отца, общение с которыми редко приносило ему удовольствие или успокоение. Порой так можно было неплохо занять себя, но это всё было настолько серо и однотипно — единственный друг из всей пустыни посещал его слишком редко. Лишь по праздникам или важным поводам, тогда он мог остаться в гостях на неделю или чуть больше, как принц знатного происхождения, и Осаму всегда не хотел отпускать его до последнего, но и момент встречи не может быть вечным. Дазай понимал это. Осаму уставше присел на одну из ступенек, стянув с себя полностью серую ткань, молча рассматривая ее в руках. Даже если они не подружатся, это уже не плохо — хотя бы этим вечером Дазай смог сбежать из дома, прогуляться по ночному городу и познакомиться с опасным преступником. — Это уже для меня незабываемое приключение, в моей жизни никогда такого не было, — брюнет улыбается и поворачивает голову к подошедшему рыжику, — но тебе лучше скрыться, — он протягивает серую ткань Накахаре и снова отворачивается, — за мной скоро придут. Какой же он странный… Рыжий вздыхает и принимает ткань из рук Дазая, рассматривая. Это первый раз, когда перед ним позволяют раскрыть часть личности, пусть это банальная внешность. Только сейчас ему удаётся заметить, что на госте довольно богатое одеяние, какого не сыщешь в простых лавках на улицах Персии. Чуя напрягается ещё больше, хмурясь. — Не говори мне, что ты из дворца, — тихо шелестит он, сжимая рукоять кинжала на поясе. Сейчас его по-настоящему обуяла тревога, ведь если будут искать пропажу, то и его захватят. Вот же ж чёрт! — иначе мне придётся тебя убить. Если ты решил так просто попасться, то я не позволю тащить меня за собой! Дазай слабо улыбается, опираясь локтем в колено и подминая ладонью щеку. Молча усмехается на чужую панику, поскольку Осаму слишком хорошо сыграл свою роль. И парень действительно не ожидал увидеть здесь сына султана. — Беги, придурок, — даже спиной Осаму ощущал его метания и тревогу, но Дазай не боялся смерти, уж тем более не думал, что убьёт его этот рыжий парнишка — слишком он добрый для убийства невинного человека, а потому ему сейчас есть смысл лишь поскорее уносить ноги, а не огрызаться и нападать на него, — желательно, прямо сейчас. Дазай слышал стражу ещё когда они были на улице, но думал, что здесь есть запасной выход. И сейчас он молча осматривал запертый выход из мечети, слыша громкие шаги стражи и такие же громкие крики на улице. Дверь мечети тут же распахивается, и брюнет расслабленно машет рукой вошедшим в помещение. Слишком поздно до слуха Накахары доносятся крики с улицы и лязг оружий стражи. Их обнаружили чертовски не вовремя… Этот маленький богатенький ублюдок подвёл его в самое пекло, а теперь сидит, как ни в чём не бывало. Подсказывала ведь чуйка внутри, что что-то будет не так с этим незваным гостем! — Ты чёртов.! — вновь срывается рыжий, еле сдерживаясь от нападения на царскую особу — не хотелось становиться жертвой пыток, если султан узнает о гибели своего отпрыска. Внутри всё бурлит от ненависти и страха, руки судорожно сжимают единственное, что имеет для него ценность в данный момент — его собственное орудие. Награбленное он скинул в дальний угол мечети и завалил досками, чтобы позже вернуться за сокровищами. Только планы рушились на глазах буквально за считанные секунды, пока стража выламывала дверь и поднималась за ними по ступенькам. Чуе стоило быстрее вылезти в окно или на балкон, чтобы успеть скрыться, но с места сразу двигаются несколько стражников за ним — и стоит Накахаре выпрыгнуть с окна мечети на небольшой навес сверху, в этот раз сбежать не удаётся. Слишком медленно. — Ваше высочество, что Вы здесь делаете? — к Осаму сразу же подбегает Куникида. Дазай встаёт с пыльной лестницы и стряхивает грязь с коленей и ног, а после медленно чеканным шагом спускается по каждой ступеньке. — Я прогуливаюсь здесь. Не стоило волноваться обо мне, я уже собирался идти домой. — Простите, но я доложу Вашему отцу, — строго и занудно произносит блондин, поправляя очки, — он просил докладывать о Вашем поведении… Дазай пропустил мимо ушей занудную лекцию Доппо, поскольку на выходе из мечети видит, как рыжего вора при нем куют в наручники и тащат в сторону замка — в темницу султана. Глаза Осаму снова становятся чёрными, когда он следит за этим, не моргая — улавливает каждую черту лица, рыжих волос без баффа, яркие глаза и злость. На секунду становится страшно — что с ним сделают? Может ли Дазай помочь ему? Накахара ощущает крепкую хватку на одежде прежде, чем тому удаётся завернуть за угол. Ему моментально заламывают за спину руки и цепляют наручи, сжимая запястья сильнее обычного. Пленён, и как глупо! Попытки вырваться не дают ничего, только усугубляют ситуацию. Навстречу выходит ещё пара стражников, усмехаясь дьявольски довольными улыбками. В глазах у них самодовольство и гордость, так и читается «ну что, сучонок, недолго ты бегал?». В этот момент Чуя готов был хоть руки себе отрезать, лишь бы оказаться подальше отсюда, в лучшем случае, даже сбежать из Персии, но никогда, никогда не становиться придворной собачкой. Теперь его казнят, либо отправят на потеху придворным, если не самому султану. Горькая улыбка тянется на губах, а тихий нервный смешок вводит в ступор стражу. Обидно, как же обидно вот так снова вверить себя в руки постороннему, даже когда он был осторожен, даже когда прислушивался, ещё много этих «даже когда»! И как ему отплатили? Взгляд цепляется за тень недалеко от выхода из мечети и голубые омуты сразу наполняются кровавой ненавистью к человеку, чьё лицо Накахара успевает заметить прежде, чем его несопротивляющееся тело начнут тащить ко дворцу. Дазай проходит вместе с Куникидой по ночной Персии в более подавленном состоянии, чем было до этого. Сбежать — весело, найти нового «друга» — весело, даже ссориться с ним было весело, но совершенно не весело смотреть, как его уводит стража, и ведь что с ним будет? В лучшем случае умрет от голода в темнице. — А что с ним будет? — наивно глупо спрашивает Осаму, поворачивая голову к Куникиде. Он и сам знал, просто хотел быть уверенным. — Казнят за Ваше похищение или осудят за все грабежи. Не могу понять, как вам в голову пришло таскаться по пустыне с этим отбросом — Чуя Накахара обворовал уже сотню знатных домов и… — Чуя Накахара, — это имя ему нравилось гораздо больше, и его Осаму вертел на языке чуть чаще, чем прошлое — такое мягкое и приятное, — значит, не я один солгал о своём имени… — О чем вы? — Да так, ни о чем, — Дазай также довольно улыбается и направляется в сторону замка, — прошу, не говори отцу, что я сбегал. Можешь сказать, что потерялся. Я больше не собираюсь так делать. Куникида вздыхает. Он не хотел ослушиваться приказов, но и попросту сеять раздор тоже не желал, а потому спокойно провёл парня обратно к замку. И когда ворота запираются, брюнет вздыхает и жалуется на то, что устал и ему дико хочется спать. — Господин, мы поймали того вора, — один из стражников отчитывался его отцу, что уже стоял на крыльце. И Дазай остановился, подслушивая и не идя наверх в свою комнату, — мы поместили его в сто седьмую камеру. Назначить казнь на воскресенье? Дазай замирает на месте, представляя это — смерть подобного вора и попросту талантливого человека будет позором его семейства перед всем народом. Чую, пускай, и не любили, но в народе он имел популярность, как справедливый Робин Гуд. — Я забираю его, — внезапно громко говорит Дазай, повернув голову к отцу и стражнику, — …к себе в наложники. Последние слова он говорил менее уверенно. Не факт, что отец отнесётся к такой прихоти нормально, хотя в последнее время и он не особо указ был для Осаму. Поэтому он делал всё, что захотел. — Ты уверен? — Огай смотрел на сына с неким недоверием, и всё же не был особо против, — он всё-таки уличный вор. — Это неважно. Мне нужно играть с кем-то.