Цветок пустыни

Вот она — холодная и мрачная темница. Всех, кто сюда попадал удивляло разительное отличие величественности главного здания дворца, по коридору которого их вели, как на пытку, и места наказания провинившихся. Тюрьма, подвал — конечный путь для любого ворья, кто хоть раз осмелился на столь гнусный, по мнению общественности, поступок. Теперь Чуя в полной мере осознавал крах своего положения — это последний путь для него, как и для тех, чьей кровью пропитаны эти стены. — Помяни мои слова, — хрипящий низкий голос старика доносился до ушей маленького, но уже такого смышлёного юнца лет десяти. Он внемлил каждому слову, что произносил этот почтенный дедуля с сединой в висках — ведь тот, кто помог встать на ноги, никогда не будет врать своим детям, — из темницы никогда не возвращаются. Сделай всё возможное, чтобы не попасть туда. Ты будешь великим и опытным вором, каких ещё не знавала Персия, держись за свою силу. «Никогда не возвращаются» — шептал одними губами, словно в бреду, откинув голову на каменную стену. Он здесь уже, хм, часов пять? Шесть? Не было ничего, что указывало на хоть какой-то временной промежуток, а охрана намеренно игнорировала вопросы подсудимого. Конечно, Накахара тоже не горел желанием с ними общаться — единственной его хотелкой было перерезать им всем горло и сбежать, сбежать так далеко, как только может. В груди было больно и тяжело, дыхание спёрло, а шум в голове усиливался, отдаваясь пульсацией крови в висках. И зачем он только согласился быть гидом для какого-то подошедшего? Глупый, глупый Накахара! Тихое рычание и глухой стук эхом разнеслись по пустой затхлой комнатке, но никто не обратил внимание. Конечно, они то знают, что беснуется свора только первое время, пока силы не иссякнут и тело станет безвольной тряпкой, с которой справиться гораздо легче. Но рыжий не хотел, не собирался так просто сдаваться — он будет грызть камень, лишь бы выбраться. Захлебнётся кровью от ран, но сбежит или умрет. Лишь бы никогда не быть прислужником тирана… — Вы уверены, что Вам не нужна помощь? — спрашивает мужчина, пока Дазай забирает ключи у стражника. И Осаму пару секунду думает — он ведь и сам не настолько размазня, чтобы не справиться с одним единственным рыжим парнем, Накахара ведь не исполин, чтобы брюнет с ним не справился. Но в то же время человек в ярости способен на страшные вещи. — Можешь остаться снаружи, — брюнет слабо улыбается и проходит к лестнице в сторону темниц, — в камерах достаточно стражи. Спускаясь по холодной лестнице с ключами в руках, Дазай думал о нынешней ситуации. Почему он решил помочь Чуе? Ну, тот банально неплохо выглядит, примерно его возраста, к тому же он точно не заслуживал казни. А Осаму в праве его помиловать, даже если с ним никто не согласится — что-то он да смыслит в политике. Проходя по темному коридору освещенному лишь одинокими источниками света в виде фонарей на стенах, Дазай искал ту самую камеру. И как только нашел, то сперва попросил запасные кандалы у охранника на всякий случай, а после все же вставил ключ в замок камеры. Открыв ее, Дазай замирает, чтобы обдумать, что он должен сказать и как аргументировать это. — Чуя Накахара, ты обманул меня, — с еле заметной улыбкой сообщает брюнет, оказавшись внутри и проводя пальцем по железной холодной решётке, — ты назвался чужим именем. Впрочем, я тоже соврал, ты ведь уже знаешь, что я Дазай Осаму. Поток мыслей прерывает бархат весёлого (действительно, как ему не веселиться теперь, батенька наверняка уже успел наградить сына ещё парочкой рабов или новым дворцом за такую чудесную находку) голоса, что вмиг оказался до зубной боли раздражающим и ядовитым, разъедающим грудную клетку, как кислота. Ох, этот день и правда не мог закончиться лучше. И после парень подходит к рыжему ближе — благо Чуя был прикован к стене и не мог причинить ему много вреда. — Узнал таки, сучий сын, — нервный смешок доносится приглушённо — Чуя категорически отказывается поднимать голову и открывать глаза, чтобы не видеть нахального лица. Ему стоит больших усилий не впасть в агрессивное отчаяние, кидаться на стены или самого принца, нужно было держаться за те остатки гордости, что ещё имели место теплиться в сердце, — думаешь, я поверю хоть одному твоему поганому слову, а, царская шавка? Наверное здорово смотрится отчаянный преступник в кандалах, да? — Но я делал это не из-за недоверия — наоборот, я слишком не хотел, чтобы ты испугался и убежал, — Дазай смотрит прямо в синие глаза напротив и замирает на пару секунд. Насмехаться над ним сейчас не имеет никакого смысла — Чуя и так предчувствовал сейчас предверии собственной смерти, — ладно, нам пора уходить. Хотя, я бы мог дать тебе выбор: казнь или… допустим, остаться моим слугой и жить при дворе? — брюнет наклоняется вперёд, упираясь одной ладонью в холодную стену за спиной Накахары, понижая свой тон практически до шепота, — иметь всё, что желал прежде, не бояться холода и голода на улице, не убегать от стражи и не терпеть синяки с кровавыми ранами. Тебе ведь дорога твоя жизнь? Казалось, что ничего не могло привести рыжего оборванца во всеобъемлющую ярость, но даже здесь этот тип преуспел: приблизиться к пленнику было самой глупой ошибкой, совершаемой на памяти Чуи — тот незамедлительно дёрнулся в попытке наброситься на незваного гостя и зарычал, дёргая руки до жутких синяков на запястьях. А уж о том, что ему предлагали, не было и речи… — Чтобы я и стал подстилкой толстосума вроде тебя? Что отплатил мне на мою помощь вот этим?! — бесновался и шипел парень, продолжая попытки выдернуть цепи из стены или хотя бы (тогда это казалось хорошей идеей) вырвать руки из кандалов. Его голос дрожал от еле сдерживаемого гнева, хотелось выть, словно раненый зверь в капкане, — лучше убей меня, я хотя бы умру с остатками гордости и чести. Дазай ожидал подобного ответа — такие люди, как Накахара обычно держатся за свои принципы и убеждения, желая создать иллюзию того, что контролируют хоть что-то в своей жизни. Да и во что ещё верить, когда все твои жизненные ориентиры сбились на перепутье с нелёгкой? Осаму не боится взять пленника за обе щеки одной ладонью, вглядываясь в его милое личико. Что ж, хочет он или нет — они подружатся, или по крайней мере Дазай найдёт себе игрушку по душе. — Ты не ценишь свою жизнь, тебе кажется, что твои принципы стоят выше человеческого существования, — спокойно выдыхает Осаму, — но её ценю я. Так что не дергайся. Прикосновение к лицу отдаётся неприятным жжением на коже, подливая ещё ложку отвращения к и без того переполненной чаше. Накахара старается вывернуться или хотя бы укусить протянутую к нему руку. Однако, всё заканчивается так же быстро, как и начинается — цепкие пальцы исчезают, а их обладатель решается перецепить поводок на воображаемом ошейнике. Жалко расстраивать такое юное дарование, что не все люди будут подчиняться тебе безоговорочно, будь ты хоть самым влиятельным и богатым на свете. Обуздать дикий огонь дано только тому, к чей руке он прильнёт сам. — Что, твои приданные шлюхи уже не удовлетворяют желаний господина? Или ты их расстраиваешь настолько, что они не хотят спать с тобой? Вот и перешёл на жалкое отребье, м? Рыжему сейчас позавидовала бы любая кобра — такое количество яда произвести не сможет ни одна за всю свою жизнь, сколько накопилось у Чуи. Конечно, за такие слова он наверняка лишится языка или горстки зубов, но раненый зверь всегда будет биться до конца, если такая возможность есть. Однако он решил теперь идти другим путём, покорно вставая с грязного пола и следуя за своим человеческим наказанием. Может, если строить из себя глухого, его убьют раньше? Дазай поднимает обе ладони к чужим запястьям в кандалах, цепляя ниже ещё одни — чуть поменьше и полегче, раскрывая первые так, чтобы руки Чуи оказались в его наручниках. И после Осаму дергает цепь на себя, заставив Накахару дёрнуться в его сторону и пойти за ним. Здесь некуда бежать, так что даже если Чуя что-то попытается сделать — это бессмысленно. Куча охраны — за побег или причинение вреда сыну султана ему грозит смертная казнь, и уже понятно, что казнь не так страшит этого парня, как жизнь при дворе, но что-то Осаму подсказывает, что ее он хочет меньше. — Сопроводите его в ванную, — говорит Дазай, передавая будущего наложника в руки охранника, который был с ним менее ласков. И Осаму замирает на пару секунд. За Чуей будут следить даже во время принятия ванны, чтобы он ничего с собой не сделал и не попытался сбежать, так будет ему приятнее видеть с собой стражника или самого принца, — или всё-таки пойдёшь со мной? — Дазай снова наклоняет голову в бок, глядя на воришку. На слова Осаму он только фыркает и отворачивается от него, принимая молчаливое отрицание. — Твое дело. Наденете на него что-нибудь нормальное, — Дазай командует стражнику, а сам отворачивается и отправляется обратно в свою комнату. Он хотел бы объясниться с рыжим идиотом нормально и высказать, что не пытался поймать его, наоборот пытался помочь, когда услышал на улице неладное — даже сукно своё дал, лишь бы парня не узнали в его привычном одеянии. И сейчас он практически спас его от казни, а не пытался сделать своим рабом, только в глазах маленького воришки всё выглядело именно так: Дазай на живца ловил себе новую игрушку. Как ребёнок, честное слово. На минуту можно подумать, что из некогда жизнерадостного, полного энергии и готового перевернуть мир с ног на голову паренька вынули всё — начиная от внутренних органов и заканчивая желанием хоть что-то продолжать делать в этой жизни. Чуя надеялся, что это было всего лишь временное помешательство и он на самом деле не сдался, всего лишь ждёт удачного момента, всего лишь верит, всего лишь… Ничего. От стен отскакивает эхо мерных шагов пленного и его надзирателя, что шёл, не проронив ни слова с момента получения в руки судя по всему ценной добычи. Представляя это слово наживую, воришка только больше морщится, не поднимая глаз от пола. Неужели ему правда суждено стать послужной дамой, очередной игрушкой в руках ненасытного ребёнка из царской семьи? Он понимал, если бы всё это было наказанием, только вот рыжий не сделал ничего плохого этому юноше. Даже когда пытался припугнуть, сверкая остриём гладко начищенного кинжала, а что в итоге? Ведут как молодого телёнка на убой. На тяжёлый и глубокий вздох охранник реагирует активным бурчанием, Накахара не разобрал, но это явно было что-то в духе «так тебе и надо, шелухе уличной, за все твои злодеяния» или «чего это принц согласился яшкаться с тобой? Отрубить бы пальцы и голову с плеч!». Смешной мужик, ещё и усами недовольно шевелит, словно огромный щельный таракан. Не проходит и пары минут, как из затхлой сырой темницы наглеца проводят в чарующего вида ванные комнаты. Он настолько увлёкся рассматриванием потрескавшихся каменных полов, что и не заметил перемены окружения — ему абсолютно не было до этого дела, сжираемый тяжёлыми гонениями и уколами обиды, он покорно шествовал за стражей. Все процедуры юноша терпел молча, понуро опуская взгляд. Его злость осела мутным осадком на дне сердца, забивая собой клапаны и переходя на другие органы, спирая дыхание и мучая израненную душу. Не было даже капли стеснения, когда его переодевали в другие одежды и трогали волосы, чего раньше Накахара терпеть не мог. Будто сейчас кто-то дал ему выбор. Ему всего лишь нужно было отдохнуть и осознать произошедшее, чтобы с новыми силами попытаться сбежать из золотой клетки. Когда Осаму уходит в сторону лестницы и тяжело поднимается наверх, желая сейчас больше провалиться в сон, Чую ведут в купальни, чтобы отмыть от грязи, песка и пыли, вымыть волосы и снова сделать их мягкими и приятными. Вряд ли Накахаре понравится такое внимание к своей персоне во время гигиенических процедур, но сам отказался от сопровождения Дазая. По пути Осаму встречает прислугу и просит принести ему в комнату чай с какими-нибудь сладостями, отказываясь от ужина. Он заходит в комнату, сразу же проходя к большому балкону и подзывая к себе белого тигра. — Милый Ацуши, скоро у нас появится друг, — к сожалению, Дазаю часто приходилось разговаривать с животными. Поэтому огромная туша тигра падает ему на ноги, и Дазай даже охает, — малыш, ты раздавишь меня. Дазай чешет кису за ухом и мягко улыбается. Он сидел на полу с прохладным ветром, опираясь головой о перила балкона, пока дверь в комнату не открывается. Лязг цепи, знакомый мат и недовольство — Чую привели прямо к нему в комнату примерно через час: волосы заплетены в короткую косу, украшенную живыми цветами, на глазах виднелась цветная синяя фата, а тело нарядили в беледи — наряд с коротким топом, похожим на тот, в каком он встретил Чую на улице, широкие лёгкие шаровары с длинным разрезом сбоку от бедра до самых пят, и его гнев. Гнев, что можно было ощутить практически физически, потому что Накахара рычал, скалился и хмурился. Даже золото на его шее, волосах и ногах не делало его более привлекательным с таким агрессивным лицом. — Спасибо, — говорит Осаму, обращаясь к стражнику, — свободен. Как только Накахару отпускают, по-прежнему оставив наручники в целях безопасности, стражник тут же выходит из комнаты. А Осаму не отрывает взгляда от наложника, в этот раз не улыбаясь так довольно, продолжая почёсывать ухо кошки. — Тебе идёт. Он чувствовал себя чёртовой куклой в магазине игрушек: украшения, богатые одежды, оголённые местами ноги — хоть сейчас иди подрабатывать на улицы! Силой воли стискивает зубы и поднимает глаза на шатена, стоит охране оставить их наедине — что ж, теперь свидетелей у них нет, кроме того полосатого ковра у ног принца. Завидя большую кошку, Накахара едко хмыкает: естественно, принц — это большой ребёнок, который знает только «дай», а папенька готов в лепёшку разбиться, чтобы донести до сына всё, что тот ни попросит. Ответом Осаму было упрямое молчание. Дазай молча смотрит на Накахару пару минут, не сдержавшись снова рассматривая его тело в новом убранстве — честно, не знай он этого воришку с другой стороны, и будь он человеком чуть более распущенным, Дазай бы уже попытался приковать его к кровати, чтобы взять, но Осаму лишь от одной мысли об этом становилось дурно. Никогда никого не приходилось брать силой и против воли — разве что в качестве забавной игры или ссоры, но чтобы намеренно ломать волю человека… кажется, сегодня Чуе и так хватило на улице. И глаза Осаму снова темнеют, когда он смотрит на рыжего, продолжая мелко поглаживать белого тигра пальцами. Дазай отворачивается и, кажется, больше не обращает на Чую особого внимания. Чуя ощущает себя некомфортно под взглядом чужих глаз, что словно липкий мёд окутывает того с ног до головы. Отвратительно быть вещью, казаться и ощущать себя ею, не иметь прав на жизнь и выбор себя. Поэтому жгучая ненависть к богатеем росла с каждым прожитым годом в маленьком тогда сердце, ведь каждый день крошечному рыжему созданию приходилось видеть всё воочию на площади. С простыми людьми обращались как со скотом — продавали, покупали, вывешивали, будто мясные туши, а всё за что? Конечно, он осознавал, что воровать плохо, а мир не делится только на чёрное и белое, есть и другие цвета, яркие, величественные, а им внемлили цвета морозов и морей, льда и пламени. Только чаще всего эти цвета смешивали те, кто ощущал себя властителем мира — и цвет всегда выходил чёрным, будто без шанса вернуть все обратно. — Что, уже представляешь, как разложил бы меня как одну из своих бывших рабынь? — Чуя хотел продолжить обет молчания, игнорируя любое колкое слово в свою сторону, но сдержаться от яда было так сложно, особенно под жгущим взглядом карих клаз. Он хотел задеть Осаму покрепче, зацепиться, как надоедливый клещ или бешеная собака, рвать кусок за куском, показать всем видом, что он — непокорный и свободный, — я не они, трепетно стенать под тобой, благоговея в счастье и радости, не собираюсь. — Я не сдавал тебя стражникам, я наоборот сразу сказал тебе уходить, — почти перебивает его Осаму. Хотя, возможно, в тот момент он выглядел слишком равнодушно к судьбе рыжего, чтобы сейчас оправдываться, — дал тебе сукно, чтобы тебя не узнали. В воскресенье тебя собирались казнить, но я решил оставить тебя при дворце. Дазай аккуратно похлопывает по голове тигра и осторожно встаёт с места, замечая, как тигр также поднимается на лапы, помахивая длинным хвостом. И Осаму сразу же подходит к Чуе, протягивая ладонь к его запястьям, выуживая из кармана ключ. Но на середине действия останавливается. — Я не буду трогать тебя, — Осаму всё же прячет ключ обратно и отпускает цепь чужих наручников, — я не могу тебя отпустить, чтобы ты снова продолжил воровать и выживать на улице. Я сказал, что беру тебя в наложники, но ты мне не нужен для этого. Мне нужен друг. Дазай упирается ладонями в колени, наклоняясь вперёд к низкому рыжему парню, чье лицо и волосы так красиво обрамляло золото и цветы. Осаму слабо улыбается, разглядывая голубые глаза напротив. — Я принимаю смерть и не боюсь заглянуть ей в лицо, — равнодушно произносит Накахара. Пальцы до белых костяшек сжимаются в кулаке, готовясь вот-вот ногтями прочертить кожу. Злость с новой силой закипает в молодом теле, — меня не волнуют твои подачки, я хочу покинуть это место и встретить свою судьбу достойно. Я не буду здесь счастлив, особенно с тобой. Если хоть одно из твоих слов правдиво, то ты отпустишь меня. С этими словами Чуя глубоко вдыхает и наконец поднимает голову, взирая на своего пленителя статно и так, как подобает настоящему вору, лидеру уличной шайки и герою бедняков — будто снова, как тогда на улице, бросая вызов. Поведение Чуи значительно стало раздражать — хоть Осаму и спокойный человек по сути, никогда не выходит из себя и не повышает голос. Дазай лишь хладнокровно отдаёт приказы и зачитывает приговор прямо в глаза провинившегося — ни разу ему не приходилось обращаться к гневу. Но сейчас сдержать себя удавалось с трудом. Накахара надеялся, что еле ощутимая дрожь в теле останется незаметной — не хватало ещё показать слабость перед своим пленителем. Он упрётся рогом, но никогда не станет рабом царской семьи. Даже если нет никаких причин кидаться на принца, Чуя не сможет пересислить себя. Все восемнадцать лет он жил свободой, вольным ветром и дикой страстью к опасности, пусть эта жизнь могла оборваться в любой момент — она нравилась такой, безумной, пробирающей до костей. И воришка несмотря на голод и холод, был благодарен судьбе. Он ведь действительно никто — вещь, подаренная ему отцом, буквально притащенная с улицы, но Дазай продолжает нянчиться с ним, как с ребёнком, очеловечивая в собственных глазах. Наделяя его большей ценностью, чем просто игрушку, и Чуя так неблагодарно отталкивает его дары. Осаму лишь тяжело вздыхает, когда его ладонь снова оказывается на чужом лице, Дазай расслабляется и успокаивается. — Ладно, маленький воришка, скорее всего, ты за сегодня очень устал, — после того, как Осаму снова сжимает мягкие щёки рыжего парня, он слабо вертит чужой головой, — твое лицо украсили на славу, только на твой дерьмовый характер украшений не нашлось. Я думаю, тебе пора отдохнуть. Дазай сразу же цепляет пальцами короткую цепь между наручниками, поднимая руки Накахары и потащив его за собой, словно марионетку в сторону огромных подушек с балдахином в виде спальни принца. Дазай подходит к ней вместе с Накахарой, толкнув рыжего на неё, заставив упасть сразу же на подушки. На миг в голове всё же зарождается мысль о том, что шутки превратятся в реальность, и Чуя потеряет всё, что у него осталось — честь, гордость и обещание, данное единственному близкому человеку. Спины касаются мягкие подушки, принимая нового гостя в приятные объятия. Накахара зажмуривается и поджимает ноги, чтобы в случае чего упереться коленями в неприятеля. Возможно, ему показалось, что Осаму собирается развлечься с ним, поэтому ведёт к кровати, но Дазай почти сразу же направляется в сторону балкона, зная, что Чуе отсюда некуда сбежать. Уж Осаму-то точно знает. Пытался. Ничего не происходит. Совсем ничего. Наглец открывает один глаз, судорожно осматриваясь. Он… Просто ушёл? «Ничего не понимаю» — проносится в голове, когда тот резко принимает сидячее положение. Какой бы сильной ни была усталость, давящая тяжким камнем на плечи, Чуя не мог позволить себе спать тут — просто не сможет сомкнуть глаз. Он снова присаживается на пол возле тигра, начиная гладить его, а после опираясь на тушу тигра, Дазай ложится на него головой, глядя на ночное небо и огни пустынного города. Снова придётся проводить время в полной тишине и одиночестве, рассматривая людей издалека своего замка, пытаясь услышать хоть что-нибудь из чужих разговоров или криков — в основном Осаму нравилось, как где-то играли дети, ибо они кричали слишком громко, и парень хотя бы мог представить себе каково это играть с кем-то. Дазай молча поглаживает кису, обнимая ее за шею и про себя радуется — он наконец нашёл себе друга, и, пускай, сейчас они не очень ладят, Осаму был уверен, что Чуя привыкнет. Привыкнет, станет к нему ласковее, поймет, что жить во дворце не так уж и плохо — хоть и сам Дазай не любил сидеть взаперти, с Чуей ему точно будет повеселее. Взгляд цепляется за фигуру у окна — Дазай, похоже, очень любит это место в своих покоях, белый тигр у его ног мерно урчит, помахивая пушистым хвостом с чёрным кончиком. Рыжий хмурится на эту картину — будучи ребёнком, он никогда не имел домашних животных, даже не трогал тех же кошек и собак, потому что, как правило, было некогда. И не хотел привязываться, ведь в случае его обнаружения прихватить зверушку с собой будет проблемно. — Отстегни мне руки, — тихо буркнул Чуя, опуская голову. Действительно, сейчас не было смысла препираться и выяснять отношения, нужно было отдохнуть, — обещаю не кидаться. Руки болят… Это была чистая правда — глаза останавливаются на наручах, что звучно звякают цепью при натяжении. Кожа в месте соприкосновения с металлом покраснела, кое-где даже начала покрываться натёртостями и сходить. Похоже тогда в темнице ему нужно было действовать аккуратнее. И когда брюнет слышит голос рыжего, то сразу же переводит взгляд на балдахин — отсюда за ним парня не видно, но слышно отлично. И Дазай практически сразу же встаёт с места, но идёт не к Накахаре, а в сторону своего гардероба, чтобы найти что-нибудь — Чуя кажется намного меньше, чем сам Дазай, поэтому его вещи ему вряд ли подойдут, но хотя бы на первое время можно, пока рыжему не сошьют наряд по размеру. Парень вытаскивает одну длинную рубашку и небольшой пояс к ней, на ноги он бы нашел что-то, но Накахара просто утонет в его вещах — так что это бессмысленно. — Не думай, что я сжалился или как-то начал доверять, — шелестит воришка, не поднимая головы и глядя исподлобья. Как-то уж слишком резво подорвалось Ваше высочество ради одной малёхонькой просьбы безвольного раба. Неужели ему тут настолько одиноко, что любое общение, пусть и на колкостях, недоверии или неприязни как глоток свежего воздуха? И как вообще живёт наследник султана, если у него есть всё, что ни попроси? Это ли богатая жизнь, про которую все говорят? Так много хочется спросить. Дазай возвращается к рыжему, сразу же поднимаясь на кровать и упираясь в неё коленями. — Не советую злить Ацуши побегами или резкими движениями, он не будет столь милостив, как я, — Дазай тянется к чужим рукам, расстёгивая чужие запястья. Вид Чуи прямо, как в подарочной упаковке — красиво, но жутко неудобно, поэтому Осаму сам тянется ладонью к чужой фате, желая снять ее, но вовремя передумывает и лишь закидывает наверх, открывая его глаза и лицо полностью. Значит, Дазай настолько доверчив, что вот так легко решает лишить преступника единственного сдерживающего его орудия? Опрометчиво. Он сидит тихо и внемлет бархату голоса, фыркая на чужие слова. Наконец с рук спадает тяжесть, и они вмиг кажутся словно чужими: затёкшие мышцы противно ныли, а покраснения на запястьях зудели и горели неприятным ожогом, хотелось поскорее растереть и приложить что похолоднее. Как рыжий и обещал — с его стороны не последовало никаких признаков агрессии или киданий в сторону Осаму, руки взметнулись всего раз, чтобы поправить топ и расправить плечи. — А ты милостив ко мне? — Чуя приподнимает одну бровь в удивлении и скалится. Ох, как мило предупредить об этом полосатом ковре у окна. Воришка бы рассмеялся, если бы липкий взгляд коньячных глаз не оглаживал его так открыто. Он всё ещё был напряжён и не настроен на добровольное согласие остаться здесь, — да и будто я твоего волосатого мешка боюсь. — Я бы на твоём месте так не веселился. Он уже съел парочку слуг. В поведении принца было нечто сродне представителям кошачьего семейства — такой грацией обладали только персоны высшего света, люди улиц, как правило, были грубы и резки в своих движениях, грации никого не учили, кроме танцоров. Да, развлечение граждан было одним из способов заработка, причём очень даже неплохим в зависимости от сезона. Чуя тоже таким промышлял — танцевал вместе с девушкой друга в банде уличных музыкантов, но счастье не длилось долго — султан запретил любые развлекательные представления на улицах Персии, даже заклинатели змей лишились заработка и были вынуждены уйти прочь в странствия. — Слушай, я так подумал, я действительно могу тебя отпустить. Тебе же здесь всё равно не нравится, и ты не животное, чтобы тебя дрессировать, но… — Осаму слабо улыбается, прикладывая пальцы к губам и садясь на свои пятки перед рыжим, — если ты мне станцуешь. Ты же умеешь танцевать? Услышав предложение об освобождении, сначала Накахара даже воспрял духом, и если бы у него был хвост, то тот сейчас обмахивался им, как пропеллером. Но как всегда существует «но», перечёркивающее сказанное до этого. — Чт… Чего?! — взъерепенился наглец, сжимая одну из подушек, что так учтиво покоилась в его коленях. Почему Дазай решил взбесить именно сейчас, когда всё шло так спокойно? — я тебе не собачка, и прыгать на задних лапках не собираюсь, — скрещивая теперь руки на груди. Дазай воодушевлено наблюдает радость в чужих словах, но Накахару его предложение не устраивает. Подумать только, он готов отрезать себе руки, чтобы избавиться от кандалов, но не готов потеснить гордость, чтобы освободиться. Ведь Дазай держит слово, и если бы Чуя не постеснялся подвигать перед ним бёдрами, Осаму бы его отпустил. Но принципы Чуи ему важнее свободы. — Почему? — Дазай делает медленное движение вперёд, и, может, оно не пугает, но Осаму всё равно надвигается ближе и кладет одну ладонь на чужое голое колено — мягкие прозрачные ткани спадают с боку, открывая вид на его стройные ноги, из-за чего брюнет может провести по ним пальцами чуть выше, снова оказавшись ближе. Вопрос, произнесённый так невинно и действительно доверчиво, пробивает юношу на смех. Он еле сдерживается, чтобы серьёзно не начать смеяться в голос. Почему? Он ещё и спрашивает! Всемилостивый, ты очень любишь раба божьего своего, что посылаешь таких забавных личностей на пути истинном? Хотелось бы на простонародном матерном изъяснить свою точку зрения на всё происходящее, но слова комом застревают в горле, когда кожи касается чужая рука. Чуя задыхается от возмущения и другого, совершенно неизведанного ему чувства. Места прикосновений горят, тело напряжено до предела, и рыжий бы назвал это действие приятным, если бы не знал, кто перед ним и касается его. Он переходит на тихое рычание и отдёргивается чуть дальше, втягивая живот настолько, насколько это выходит сделать, но не пытается поднять руку на принца. Пока не пытается… Но тут в голову ударяет другая идея, чему наглец довольно улыбается и поднимает глаза на пленителя. Что ж, в эту игру могут играть двое. — У тебя отличное тело, просто услада для глаз. А я держу своё слово, я бы сразу отпустил тебя, — всё же жадные руки Дазая оказываются на чужом животе, прикасаясь его чистого и подтянутого пресса пальцем, проводя по нему чуть выше, — второго такого шанса может не быть. После Дазай всё же убирает руки и поднимает голову на парня. Прикасаться к нему действительно приятно, но Осаму лишь забавлялся подобным образом, не собирался действительно делать что-то с ним — по крайней мере теперь у Чуи есть четкое понятие нравится ему это или нет. И дёрнуться он сейчас не может, потому что Ацуши не стражник — если и набросится, то сразу насмерть. И играться с ним точно не стоит. — А с каких пор молодой принц, похититель тысячи дамских сердец и завидный жених не только Персии, но и других королевств предпочитает себе восхищение юношеским телом? — голос низкий, пробирающий и заискивающий, словно карамельная патока, тихий и вкрадчивый, как летний ветер. Пока Осаму ещё не решился убирать ладонь с горячей кожи его тела, Чуя подаётся к ней, выгибая спину, словно тот самый пресловутый кот. Осторожные движения, словно хищник крадётся к добыче, лёгкая поступь — и парень уже лицом к лицу с сыном султана, опасно близко. Взгляд томный, манящий и молящий, губы приоткрыты и едва-едва коснулись уст напротив. Будто малец в минуту сошёл с ума от переполняющих его чувств. Чужой поцелуй ощущается как-то странно — Дазай, конечно, прикасался к нему вполне двусмысленно, но лишь в качестве шутки, и на Накахару он в первую очередь смотрел, как на человека, который может стать его другом. Но не спать точно, для этого у Осаму были менее ценные слуги или танцовщицы — сейчас это было слишком странно. С ним играют в ответ. И Дазай мечется от желания быть добрым до желания показать целиком свою власть и правоту. Но поцелуй остаётся очень приятным действием, Осаму очень редко целовался. — Я не предпочитаю, восхищаюсь красивым телом — неважно, юноша это или девушка, для меня это особый вид эстетики, — также серьезно отвечает Дазай, словно не замечая сарказма второй раз, — мне сложно сказать, кто мне нравится больше, единственное, что я люблю безоговорочно — эти рыжие волосы, — и Осаму на секунду замирает, вглядываясь в ярко рыжие локоны на чужой голове, которые сверху были прикрыты красной фатой. Он убирает руку к его волосам, заправив прядь за чужое ухо, — они горят жаром на дневном свете, я таких практически и не видел, в наших краях нет людей с таким цветом волос. Ты какой-то не настоящий, словно придуманный что ли. — Настолько сильно хочется покорить необузданного и дикого зверя? — шепчет, облизываясь. Прекрасное, должно быть, зрелище со стороны. Пока лицо того вдруг резко не меняется на самодовольное и опасное с угрожающим оскалом, — пошёл ты к чёрту, Дазай Осаму. Я лучше сдохну от голода, чем буду танцевать перед тобой. Воспользовавшись заминкой, ядовито бросает Накахара и отшатывается от Дазая, словно от огня, поворачиваясь к ненавистной персоне спиной. Пусть знает, что вор делает только то, что пожелает сам. Гордость давит и кричит внутри не поддаваться, держать себя и никогда не превращать свою жизнь в служение высшему свету. И Чуя будет слушать её до последнего кусочка жизни, что покинет бренное тело. — Ну, от голода ты точно не умрешь, — Дазай встаёт с кровати, а после бросает рядом с Чуей вещи, которые нашел для него в шкафу, — переоденься, спать и ходить постоянно в беледи не удобно. Походишь без штанов, пока тебе не сошьют одежду по размеру. Спокойной ночи, маленький воришка. Дазай уходит снова на балкон, в этот раз окончательно. И до ночи он больше не возвращался обратно, пока вместе с тигром не вернулся в спальню, чтобы лечь подальше от Накахары — кто знает что ему взбредёт ночью и насколько ему самому это понравится. Ацуши лежал между ними на тех же подушках, позволяя Дазаю устроить на себе голову. Чуя дерзко хмыкает, насупившись, словно пустынный дикобраз — именно его он напоминал своим скверным характером. Выпустит иглы и повернётся ко всему миру спиной, шипя и кидаясь, когда этого потребует ситуация. Не привык иначе, не может жить по-другому, за что винить? Потерявший всё однажды уже никогда не сможет довериться другим, открыть перед ними душу и сердце. Не единожды покусанный никогда не подойдёт к собаке, даже той, что будет ласково вилять хвостом и просить поиграть. Да, так жить тяжело, но когда не имеешь другого выхода и кость будет ужином. После своеобразной выходки Накахара больше не подавал признаков заинтересованности ни в этом месте, ни к самому принцу. Даже на кинутую ему одежду не посмотрел, лишь сильнее отодвигаясь к стене. Почему-то на душе было так паршиво, словно из груди вытащили всё, превратили в противную жижу и залили обратно. Казалось бы, да вот же всё то, о чём ты мечтал, Накахара, да очнись! Тебе предлагают всё, чего ты раньше не видел, не мучают, не издеваются, что ещё тебе нужно? «Дом» — тихо бы ответил юноша. Он хотел бы иметь место, которое мог назвать своим домом. Скорее всего стража уже разнесла убежище неподалёку от заброшенной мечети, ведь никто бы не упустил такой возможности — порыться в закромах самого неуловимого вора. «Неуловимого, как же» — иронично усмехается своим мыслям, вновь опуская голову. Горло першило, глотать стало невыносимо трудно, нет, Накахара не собирался здесь лить слёзы по своей теперь уже бездомной жизни (это при условии, что он вообще вернётся на улицы, ведь идти уже и некуда), просто что-то копошилось, разворотило его насквозь. Рыжий не смог бы объяснить, почему ощущает себя так подавленно. Скорее, это лишь то, что следует за срывом и агрессией — безысходность. Чуя просто устал. Нужно отдохнуть и завтра он снова будет готов рычать на Осаму и кидаться в него царской утварью. Но это будет завтра. Только вот никто не узнает, что за всю ночь пленённый и глаз не сомкнул, впадая в беспокойный сон только под утро, сидя всё в той же позе.