un(der)cover

Кабинет хоть и принадлежал психологу, отчего-то провоцировал лишь негатив и не вселял и толики спокойствия, нервируя этими грязно-желтоватыми давящими стенами, расставленными синими велюровыми креслами и дурацкими цветами в глиняных горшках по углам. Окна были большими и чистыми, впускали добротное количество света, и то отзывалось у полицейского, привыкшему к своему темному душному кабинету и ночному образу жизни в целом, большим отторжением. — Вы пришли за выпиской о диагнозе? Я уже отправлял на почту вашему шефу, — доктор аккуратно разглаживал ладонями прилизанные на висках волосы и важно поправлял очки на переносице. — Вы занимаете мое время. Вид у психолога подозрительным не был, однако стиль и манера поведения банально порождали в Ёнджуне отвращение и тошноту, а чувство неуюта заставляло беспрестанно ерзать на стуле в желании поскорее смыться. Вот же упрямый. — Старший инспектор попросил оформить все в бумажном виде, знаете… Привык работать по старинке, вот и бегаю по его прихотям, — и вновь Ён тянет правдоподобно-невинную улыбку, нервно поглаживая кожу над губой – наконец побрился. — Может, расскажете, что с парнем-то этим странным? Жалко его, уже, вероятно, слышали… — Не думаю, что я вправе рассказывать подробности процесса лечения и постановки диагноза, — врач вымученно вздохнул и принялся активно щелкать мышкой, уставившись в монитор. — Тяжелая умственная отсталость, не может говорить, читать, писать, — тот считывал информацию с экрана, часто моргал и нервно постукивал пальцем по поверхности стола. — Как такой диагноз был поставлен? — Я что, на допросе? Без ордера не имею право разглашать информацию. Проводились специальные тесты – все. Он даже не был моим пациентом, — кликнул в последний раз, принтер в углу комнаты неприятно загудел. Тот был груб, очевидно, из-за возраста Ёнджуна и, возможно, нелюбви к полиции – парень допускал, что было что-то еще, но не решался выдвигать беспочвенные догадки без убедительных оснований. — Забирайте выписку, дверь открыта. Всего доброго. В любой другой день Чхве бы разозлился и пригрозил вышестоящими, впрочем, желание во что-то ввязываться отсутствовало. Расследование свое он проводил тихо и без уведомления начальства, посему придерживался принципа «не привлекать внимания». К его большому сожалению, на выписке не было ничего, кроме имени больного, даты рождения, печати медучреждения и самого диагноза. По крайней мере он знал точное наименование проблемы; проанализировав подробности и симптоматику в интернете, посмотрев различные видео, он окончательно пришел к выводу о ложности диагноза, причем с крайним преувеличением. «Тяжелая» степень характеризовалась ужасающими и довольно печальными проявлениями, которые не вписывались в поведение Бомгю. Возможно было поверить в легкую отсталость – тогда потребовалось бы еще дополнительное время для выяснения всех деталей – но чем-то запущенным здесь и не пахло. Дело приобретало неожиданные краски. Пока шеф был занят поиском еще одного свидетеля и пытался связаться с родственниками, Ёнджун устраивал собственные подковерные игры, намечая составные части масштабного плана и расширяя круг людей с возможной причастностью. Безумно удобно действовать, будучи свободным от посещения участка, и живя с парнем, что на самом деле оказался куда хозяйственнее его самого, отменно готовил и, кажется, убирался в отсутствие. Смелость и доверие Бомгю выросли на глазах, отчего-то льстили полицейскому и при этом невольно явились толчком к сближению, даже к некоторой привязанности. Таким образом они прожили неделю – Гю не мешал старшему, а тот позволял распоряжаться своей квартирой и дал свободу действий в ее пределах. Впрочем, не то чтобы ситуация каким-либо образом поменялась, а сам младший предстал в новом свете – все тот же молчаливый, предпочитающий безмолвно пялиться в окно юноша, со своим плюшевым мишкой и очаровательным лицом, которое порой пробуждает тягу к безостановочному его лицезрению. Мелкие дела при этом никто не отменял, а Ёнджун не был полностью освобожден от работы. Принимая по почте письма от начальства, ему приходилось подолгу засиживаться с ноутбуком в комнате, и, поскольку он услужливо отдал младшему свою кровать, время в молчании они зачастую коротали вместе – ведь более подходящего места в квартире для обустройства рабочей зоны не нашлось. Спать на диване было отвратительно, к тому же Гю проболел еще пару дней с упрямо держащейся неприятной температурой и ознобом, и старший по доброте душевной и из желания позаботиться уступил комфорт для него. Тем не менее, несмотря на выстроенные удобство и мнимое умиротворение, кошмарные сны продолжали безжалостно терзать юношу. То стало своеобразной обыденностью. — Бомгю, извини, не мог бы ты… — Джун повернул голову к младшему, но взгляда от экрана не оторвал, продолжая что-то усердно печатать на клавиатуре и хаотично кликать мышью. — Там чайник вскипел. Мне нужно немного кофе, пожалуйста? Тот поднялся послушно, без мгновения раздумий, спокойно ступил на кухню, отрешенно опустив голову. Просить Гю было, безусловно, неловко; однако перспектива отвлечься и потерять нить размышлений ужасала куда сильнее, чем робость перед просьбой. И все же в конце концов причина оторваться от дел возникла неожиданным грохотом на кухне, дребезжащими по полу осколками стекла и глухим вздохом, походящим на шипение. Необдуманно Ён сорвался с места, испуганным взглядом находя хрупкий сидящий на полу силуэт со свисающей вниз головой и сильно дрожащими руками. Тот сжался, охваченный жутью и точно вибрацией, тяжело дышал. Джун наблюдал это, разбитую рядом кружку, а еще вылитый на пол и одежду кипяток. — Ты в порядке, не больно, не поранился? — в приступе паники старший потянул руку к юноше, а тот в ответе сжался сильнее, закрывая голову руками, словно прячась от возможного удара. Он слышно хлюпал носом, сплетая пальцы в волосах в замок и прижимая локти к лицу – и это то, что ужаснуло Ёнджуна больше, чем простая разбитая кружка. Гю прятался от его гнева, ожидая получить удар за неуклюжее действие – так старшему подумалось в первую очередь, глядя на родившуюся в случайности картину. — Давай просто соберем все осколки, м? Бомгю-я, — он звал его ласково, почти сладко настолько, что в обычные дни у него бы уши завяли от столь напускной нежности, но парня необходимо было привести в чувства. Джун не был уверен, станет ли подходящим способом отвлечения на этот раз физическая близость, что могла бы оказаться причиной большего испуга; посему, точно не обращая внимания, он принялся убираться, аккуратно собирать осколки и вытирать разлитую воду. Младший, очевидно, сильно обжегся. Время спустя тот перестал дрожать и всхлипывать, поднял взгляд на старшего, встречаясь с ним покрасневшими от очередных рыданий глазами; пальчиками сжал подол шортов, нахмурил брови и надул губы – чем-то недоволен? Ён поступил неправильно? — Ну-у, и чего ты куксишься? Ты же обжегся, — старший Чхве закончил с уборкой, когда аккуратно развернул чужую ладонь, чтобы осмотреть припухшие красноватые пальцы. Ответная реакция последовала незамедлительно – точно машинально и на инстинктах обожженной ладонью он схватил Ёнджуна за руку, несильно сжал и нахмурился. То была его попытка отыскать спасение и успокоение, и старший осознал тотчас, находя мгновение подходящим для крепких объятий. Их тела вновь прижались друг к другу, Джун внимал чужой дрожи, подавляя ее своим теплом и исходящим изнутри стоическим спокойствием к любым неурядицам, странностям. Гю впитал все, вскоре успокоился и размяк в крепких руках, выдохнул, утер слезы. Они вместе обработали пораненную руку, вместе собрали остатки мусора и вместе, все еще держась за руки, удалились в гостиную, комфортно устраиваясь на диване и обкладывая себя пледами. Джун решил, что неуклюжесть Бомгю послужила прекрасным поводом к отдыху – расслабить мозги и без мыслей уставиться в телевизор, глупую дораму или очередное совершенно несмешное шоу. Гость его устроился близко, точно боясь отдалиться даже на метр; немного поерзал на диване и под монотонный голос женщины из телевизора выудил из заднего кармана шортов подаренный ему Ёнджуном телефон. Робко дернув того за рукав растянутой и заляпанной чем-то серой домашней футболки, он протянул гаджет с горящим ослепляюще ярким светом экраном, из-за чего старшему потребовалось время, чтобы разглядеть нечто. Потом еще время, чтобы это «нечто» осознать. «Ты не злишься?» — черными буквами на белом экране заметок напечатано сообщение, и это первый раз, когда Бомгю решил пообщаться с ним словесно. Хоть и не вслух, он написал свой вопрос и сунул старшему под нос – без ошибок, без каких-либо трудностей. Очередная осевшая в голове цепляющая странность, не способная оставить в покое – человек с тяжелой степенью умственной отсталости способен формулировать предложения, печатая их при помощи телефона. Чертов абсурд! — Нет, я не злюсь. Это всего-то кружка, а четвертая чашка кофе была бы лишней, — он кивнул, заглядываясь на юношу. Тот выжидал ответ с робостью и волнением, наблюдал за пухлыми губами старшего, с коих слетали внушающие спокойствие слова, смотрел блестящими глазами и с надутыми от стеснения губами. Ёнджун пялился, оглядывал очарование бесстыдно; словил себя на мысли о том, что не стоило бы ему смотреть на подозреваемого в убийстве в таком контексте и одернул себя, отвернулся. Впрочем, в который раз он не подал виду на очередную ввергнувшую в шок выходку, принимая все как должное, оставаясь тактичным и не наседая. Тогда юноша, потупив взгляд, вновь начал что-то совсем медленно печатать, стирать и набирать заново, точно обдумывая каждое слово тщательно. «Я боюсь громких звуков. Не хотел беспокоить.» — тянет телефон вновь, а затем рукой скользит по чужой, несмело обхватывая большой палец Ёнджуна. Очевидная ложь, Джун не отреагировал. Гю в момент прикрыл голову и дернулся так, словно ожидал удара; впрочем, страх громких звуков тот все же не отрицал, ведь черт его знает, какими травмами вскоре он сможет удивить. Не менее поражала его тяга к близости, но с трудом можно сказать, что Чхве-старший был против сих проявлений. — Общайся со мной почаще, хорошо? Тогда точно не будешь беспокоить, — широкая улыбка озарила лицо, и теперь настала очередь Бомгю бесстыдно и бестактно пялиться на искреннюю красоту своего хёна, сжать его палец и нежно улыбнуться в ответ. Они зависли так на некоторое время, утонув в собственных приятно покалывающих щеки ощущениях.

* * *

— Нам удалось связаться с родственниками три дня назад, брат и сестра погибшего, — грубый, привычно сонный голос доносился из подпорченного динамика телефона. — Они были за границей, в Корею прилетели только сегодня и первым делом поехали в морг. Уже оформляют поминальную комнату. Семейка, честно говоря, так себе, — прыскает он и хрипло усмехается в трубку, — несколько дней не хотели выходить на связь, а тут, видимо, о наследстве вспомнили. Инспектору, очевидно, было одиноко, и из-за банальной потребности общения он уже вот как двадцать минут не отпускает Ёнджуна, который пытается сосредоточить на столь же нудной работе хоть минимальное внимание. — Еще есть сын погибшего, брат этого бедолаги. Как он, кстати, неудобств не доставляет? Парень показательно вздыхает в трубку. — Ладно, я понял. В общем, брат, Чхве Донгю, также вне зоны доступа. Подозреваем, что именно его автомобиль отъехал от дома в тот день, но пока лишь догадки. Продолжаем расследование. — Вы такой большой молодец, шеф… — Джун тянет безучастно и утомленно. — И почему я вообще тебе отчитываюсь? Даже сочувствия не проявляешь к старшим! — мужчина повышает голос, точно накаляется с каждой секундой. — Сегодня чтобы приехал в траурный зал и передал Бомгю родственникам! Звонок сброшен, Ёнджун откладывает телефон, откидывает голову и зарывается пальцами в волосы – задумчиво, обреченно. Его личное расследование еще далеко до завершения, и меньшее, чего бы он хотел – это отдать Бомгю и похоронить глубоко зарытую истину. Безусловно, он не сможет им отказать в случае неприкрыто явного желания стать опекунами инвалида; с другой стороны, те действительно не спешили в Корею даже на похороны, а лишняя обуза им без надобности. Отчего-то предчувствие благоприятствует. — Бомгю, не хочешь навестить родителей? Во взгляде чужих глаз образовалось нечто тяжеловесное и грузное; младший поник, опустил голову и сильно смял домашнюю футболку где-то в районе живота. Он хоть и был согласен, устремляясь переодеться в предложенную старшим одежду, эта давящая атмосфера преследовала их на всем пути, не давая выдохнуть и лишая Ёнджуна смелости выдавить и слово. Вероятно, Гю понимал, что родственники уже прибыли в Корею, осознавал, чем все это может обернуться. Впрочем, старший, храня догадки глубоко внутри, решил не обнадеживать – по его мнению, Бомгю нравилось жить вместе с ним, несмотря на всякие мелкие неудобства и порой тяжелое общение (или что-то на него похожее). Одновременно он допускал, что то его личное напускное и никак не сопоставляется с реальным положением дел. Погода расцвела прелестная, непривычное для февраля тепло заставило вылезти из теплых курток и довольствоваться пушистыми свитерами или совсем легкими пальто. Солнце весело прыгало по мокрому асфальту, резвилось яркими бликами, избавляя, наконец, от навязчивой влаги участившихся дождей. Небо было ясное, бледно-голубое, без единого облачка; несмотря на это, Бомгю не сводил с него взгляда, всю дорогу на машине проводя с приподнятой вверх головой, – одиноко, тоскливо. Его эмоции можно было понять, Джун им внимал, не отвлекал, ведь сам знал, каково это; и вот не заметил, как невольно зародилось всеобъемлюще сочувствие. Может, зря он все затеял… Ёнджун не был в форме. Он учтиво переоделся во все черное, предоставив старенький потрепанный костюм и Бомгю – нечто, хранящееся в шкафу с момента выпуска из старшей школы, навевающее тоскливые воспоминания, но в целом смотрящееся на младшем довольно сносно. На его фигуре, пожалуй, каждая вещь сидела бы идеально – старший приметил, а затем поторопился отдернуть себя и этот навязчивый образ ненужной мысли. Однако в саму поминальную комнату Бомгю заходить не решился, и факт сей отозвался большим удивлением для полицейского. Он боязливо скрывался от родственников, сильно горбился, оказываясь вблизи, смотрел в пол, а те и не замечали - или не хотели замечать. Через время, потоптавшись у входа, Чхве все же осмелился пройти в людную комнату-столовую, тихо сесть в углу и вновь зацепиться взглядом за пол, нервно сжимая губы и ладони. Джун был убежден: подобное его не касается; его же дело – поговорить с родственниками и, возможно, выяснить что-то стоящее. Он оставил Гю наедине с собственными мыслями, изредка украдкой в волнении поглядывал на хрупкую фигуру. Мужчина и женщина на вид лет пятидесяти, сгорбившись, стояли за стойкой на входе, внимательно обводя каждого приходящего острым взглядом, то ли оценивающим, то ли презрительным прищуром; лукаво менялись в лице и елейно улыбались тем, кто протягивал конверты с деньгами. Женщина с нелепо завитыми волосами была в черных традиционных одеждах и со слишком броским для подобного мероприятия макияжем; неаккуратно выбритая черно-седая щетина и крупные куски перхоти в засаленных волосах выдавали в мужчине неопрятность, при этом даже его костюм был слегка помят. Хмуростью и углубившейся морщиной меж бровей он встретился с полицейским взглядом. — Здравствуйте, я младший инспектор Чхве Ёнджун. Приношу вам свои соболезнования, — он глубоко поклонился родственникам – их связь выдавали одежды черных тонов, да и только. Взгляд парня моментально ухватился за выражение лиц тех самых людей, что никоим образом не являли тоску или грусть, разве что легкое раздражение и очевидное неудобство. Слабо похожи на скорбящих. — Понимаю, я выбрал неподходящее время, вам, вероятно, очень тяжело, — поклонился вновь, — но есть несколько вопросов, которые необходимо обсудить… — Что за невежественный ребенок, — женщина не выдержала, выплюнула ругательство и сильно скривила накрашенные ярко-красной помадой губы, ставя Джуна в столь отвратительное положение. — Похороны нынче дорогие, ты глянь, сколько людей пришло проводить нашего брата и его жену в долгий путь… — В течение трех дней траура мы не станем отвечать на ваши вопросы, — мужчина перебил бесконечные ругательства пожилой неприятной дамы, раздраженно прикрывая ее лицо рукой и отмахиваясь от шума. Ёнджун, поборов робость, тяжело вздохнул, извинился. Причина явно была не в скорби – он не принес денег, которые те с напускной жалобностью в голосе собирали с приходящих друзей и коллег усопших. Стало непомерно гадко – семейка у Бомгю просто отвратительна, и с сомнением он хотел бы оставлять этого ребенка им на попечение. Хотелось скорее убраться отсюда, но взгляд тотчас упал на Гю, все так же охваченного потоком томительных мыслей и ощущений. Выдергивать его оттуда не хотелось: пожалуй, то было важным для собственного внутреннего состояния, хоть Ёнджун и был готов оказать поддержку при условии ее надобности. Он уселся в той же столовой поодаль, не прикасаясь к еде. — Вон там сидит парень, сын этой чокнутой Чхве Суа. На вид такой же больной, — прыскает какая-то женщина омерзительной желчью, от которой у полицейского в невольной злобе искажается лицо. — Жалко его, пострадал из-за мамаши. Муженек же тоже неадекватным был? — То ли алкоголик, то ли просто сумасшедший. У них там все больные, не удивительно, что и сынишка такой. Ему бы в больнице быть, а не по улицам расхаживать. — Слышала, он вообще невменяемый инвалид. Суа постоянно с ним носилась и пособия выпрашивала, особенно когда муженек потерял половину состояния. Жалко их было. Зря сына с собой не забрали. Обсуждения велись громко и без стеснений. Изначально Ёнджун подслушивал с целью сыскать новые подробности и любопытную информацию, но уже на втором предложении от гнусного говора уши непроизвольно отторгали колкую шумливую речь. Когда же все дошло до неприятных деталей, полицейский осмелился глянуть на Бомгю. Он не плакал, нет, честно говоря, черты его лица выражали смутные эмоции на грани безразличия, тоски и, казалось, смирения. Гю привык к такому, к осуждению, насмешкам, издевкам и пожеланиям смерти, подобное боле не угнетает, однако все же бьет дрожью по худому телу. Ён не выдержал, подорвался и вытащил младшего из-за стола, стремясь скорее удалиться из сего места – тоскливой обители слухов и мерзких грубостей, необдуманных ранящих высказываний. Бомгю сильно побледнел, его лицо за то кроткое время пребывания точно осунулось, а взгляд совсем потемнел. Хотелось вновь зажечь тот огонек, который Джуну удалось наблюдать день назад, сидя на диване и держась за руки. — Хочешь пройтись по магазинам? У тебя совсем нет одежды. Важен был не факт совместного времяпрепровождения и отвлечения, а прозрачно подразумевающееся под предлогом, ведь Ёнджун не собирался отпускать младшего так скоро, посему и решил обзавестись одеждой. Гю уловил воцарившееся настроение, глаза его заметно посветлели, и он активно закивал, точно забывая о скверных разговорах минутами ранее. Впрочем, протянувшись сквозь всю его жизнь, с трудом они могли истязать уже давно мучительно погибшие чувства. Бомгю выбирал только мешковатые одежды, огромные кофты, рубашки с длинными рукавами, доходящими до кончиков пальцев, и широкие штаны. Несмотря на это, с его чувством стиля все было более чем в порядке – и Ёнджун сию черту приметил, с интересом наблюдая. Он поставил его в сковывающие рамки собственного скромного бюджета, и даже с тем младший справился на отлично. В итоге вещей они прикупили не так уж и много, но, кажется, достаточно для очаровательной улыбки, расцветшей на лице Бомгю к концу их маленького путешествия. В новый плюшевый утепленный жакет и джинсы он переоделся сразу же - по совету старшего - дабы не смущаться пытливого любопытства окружающих. — Тебе идут такие вещи, — Джун заботливо поправлял растрепанные, прелестно вьющиеся пряди каштановых волос Гю, предпринимая тщетные попытки создать что-то минимально походящее на прическу. Хотя даже с беспорядком тот смотрелся мило, и в этой плюшевой одежде он был… — Похож на медвежонка. Младший стыдливо отвернулся, надулся, а затем метнул в Ёнджуна несколько хмурый взгляд и мягко, полностью упрятав ладони в рукава, хлопнул того по плечу. — Ну чего ты? Почему ты всегда куксишься, когда я стараюсь быть милым? Бомгю вновь достает неясно откуда взявшийся - он таскает его с собой всюду? - телефон и принимается что-то быстро печатать. «Потому что постоянно говоришь какие-то глупости.» — оказывается у старшего под носом, на что тот сильно хмурится. — Эй, Бомгю-я, ты что, совсем страх потерял? — тянет он шутливо, притворно озлобленно, глядя юноше прямо в глаза; тот моментом теряется и сжимается так, словно его вот-вот ударят. Вновь внутри Джуна что-то точно с отчетливым хрустом переломилось при взгляде на этот запуганный вид, он почувствовал резкую перемену всеми внутренностями, затих в незнании, что же сказать дальше. С этим парнем нужно быть настолько аккуратным… «Извини, я ляпнул не подумав» — оказывается на экране снова, и старший даже не дочитывает предложение, когда убирает чужой телефон и мягко хватает Гю за руку. Тогда они уже сидели в машине, готовясь к отъезду домой; полицейский приметил, что Чхве-младший никогда не общается в людных местах – при этом он не являл тревожную реакцию даже на глазеющую толпу и пребывал в окружении людей точно рыба в воде. Парни сидели так, в душноватой машине, глядя друг другу в глаза; напряжение в воздухе слегка покалывало кончики пальцев, и в панике Ён перебирал варианты слов и действий, чтобы сгладить растущее в глазах Гю беспокойство. — Веди себя со мной, как с близким другом, ладно? Не бойся сказать лишнего, я ни за что не разозлюсь. И уж тем более прекрати извиняться, — ничего лучше, кроме как подтвердить слова мягким протяженным прикосновением от волос к щеке, старший не придумал. Отчего-то в голове идея чудилась более приглядной, чем оказалась на самом деле, возникнув в реальности; Ён, хоть и до смерти смутился, отворачиваться не стал, упорно выдерживая зрительный контакт ровно до момента, как глаза Бомгю не заслезились. Растерянность грохочуще разразилась будто громом средь ясного дня, она отрезвила Ёнджуна, но, кажется, было уже поздно. «Пожалуйста, не оставляй меня» — дрожащими пальцами медленно набирал юноша, и тот следил за каждой возникающей на слепящем экране буквой. Опрометчивые действия были спровоцированы ложной мыслью о том, что Бомгю все же ребенок (или в самом деле странноват) и не осознает мир в той же мере, как осознает его Ёнджун. В то мгновение мнимые представления шумно рухнули, и старший понял, насколько же сильно влип благодаря обнадеживающим выходкам и необдуманным поступкам – какой же фундамент воздвиг для теплящейся надежды. Отступить не позволит совесть. Тяжело признать, но тягучая привязанность уже обуяла его мысли. Словно покалеченный котенок, тянущийся за помощью. Разве возможно сокрушить чьи-то растущие надежды? — Хорошо. Тягости не было. Бомгю бы не нарушил его привычный ритм жизни, отнюдь, - он бы наполнил его чудаковатыми красками, поселил больший смысл в тянущиеся монотонной чередой будни, однако такие решения не принимают сходу, как поступил полицейский, обзаведясь настоящим бременем. Мог ли такой человек убить собственных родителей?