un(der)cover

В подробности расследования Ёнджуна по какой-то причине не посвящали: дело ли в том, что им никто не занимался, или же старший инспектор не считал нужным впутывать в дело своего помощника? Сломишь голову. Уже через полторы недели отдыха парень должен был вернуться к своим обязанностям, хоть и не полный рабочий день (благодаря Бомгю и его официальному диагнозу), ему было поручено патрулировать улицы и выполнять мелкую бумажную работу с возможностью забрать ее на дом. В недлительное отсутствие его гость смиренно пребывал в одиночестве, занимаясь стиркой, уборкой, готовкой; читая книги, проводя время в интернете. И история браузера (которую, безусловно, Джун проверял каждый раз) с трудом походила на заметки убийцы: ничего, кроме простых видео на Ютубе, каких-то онлайн игр, комиксов и фэнтезийных книг она не содержала. Не исключено, что тот хитроумно заметал следы, но с каждым проведенным вместе днем места для паранойи и подозрений становилось все меньше. Что ж, пожалуй, Ёнджун безнадежно и обреченно тонет в зарождающемся доверии. — Понимаете ли какой любопытный момент, — в соседнем кабинете за дверью мужчина говорит тихо и приглушенно, но хриплый и необычно низкий голос выдавали в нем либо усталость, либо пристрастие к алкоголю прошлым вечером. — Причина возгорания уже установлена – взрыв газа, а первичным источником огня, скорее всего, явился камин. Трубы находились на кухне и в подвале, однако неясно, что могло спровоцировать утечку. Мы не можем возбудить дело умышленного поджога… Да, я понял. Он разговаривал по телефону, тяжеловесно и грузно обхаживая весь кабинет из угла в угол, хмурясь, потирая затылок. Голос на другом конце провода был громок и резок, очевидно обозлен и категоричен, посему старший инспектор испытывал крайнюю степень нервозности, что явилась причиной его безостановочного гипнотизирующего топанья. Ёнджун подслушивал намеренно, ради угождения собственному бездонному любопытству, примечая для себя некоторые вещи – вероятность умышленного преступления очень мала. Для начала нужно отыскать человека, уехавшего в тот вечер. — Автомобиль оформлен на отца семейства, верно. Оснований для объявления в розыск Чхве Донгю недостаточно, но мы пытаемся с ним связаться, да… Родственники не знают, да… Извините. Дело – сущий пустяк, и скорее бы его замять. В расследовании остается слишком много дыр, которые обращают на себя внимание вышестоящих, благо до столичного отдела пока не дошло. И, дабы избежать неприятных последствий, стоит скорее закрыть его, желательно под вердиктом несчастного случая. Привычные местечковые инспекторы, пустые оболочки и видимость активной деятельности. Важно, чтобы все было в порядке. Однако сомнения закрались в прежние суждения безвольно, поглощая все больше – и теперь Джун не знал, какого исхода ожидал. От былого запала остались лишь крупицы, настойчиво пробуждающие желание узнать подробности жизни Бомгю, да и только. Его личное расследование должно продолжаться. — Младший инспектор Чхве, — миловидной внешности девушка бережно коснулась плеча парня и, поймав чужой взгляд, робко принялась поправлять выбившуюся прядь рыжеватых длинных волос, — Вы выглядите взволнованным. У Вас все в порядке? Нанесенный на губы бледно-розовый блеск очаровательно засверкал от неожиданно явившейся улыбки, и Ёнджун немного завис – опешил, потупил взгляд. Он пытался отойти от услышанной информации, хотя бы отчасти ее переварить, и в довершении избавиться от роя мыслей в голове. — Да… Да, все хорошо. Думал о работе. — голос выдавал очевидную робость, и дело ли в том, что Ён для среднестатистического парня слишком редко общается с красивыми девушками, или же в ее чувствах к младшему инспектору, о которых знал не то, что весь отдел, но и каждый таракан в столовой. Пожалуй, у нее был бы шанс, не будь Ёнджун… — Вечно Вы только о ней и думаете! Мы, вот, пиццу хотим заказать, поужинать в отделе. Не хотите с нами? — Отличная идея! — глаза девушки озарились ответным блеском. — Закажите мне две на толстом тесте с пеперони и курицей. Заберу их домой, как закончу, — заметно потускнела, сжала губы. Ёнджун отдавал себе отчет в легкой грубости, но, честно говоря, его мысли занял тот факт, что спустя уже почти две недели пребывания Бомгю сможет поесть хоть что-то вкусненькое, а не пресную, здоровую пищу и овощи. Создавалось ощущение, что этот парень питался лишь огурцами и морковью. В конце концов, вся та мелкая работенка быстро иссякла к моменту прибытия доставки, а Джун, радостно распрощавшись, под недоуменные взгляды удалился в машину. И в какой-то из моментов – возможно, выходя из ближайшего супермаркета с набитыми пакетами – осознание внезапно озарило голову: наконец, впервые за долгое время он действительно стремится домой, радостно, с улыбкой на лице. Причина крылась в Бомгю, и то было очевидно, пребывало на поверхности и тем даже не смущало старшего – да, ему нравилось делать своего гостя (сожителя?) счастливым, дарить приятные моменты и вызывать улыбку самыми глупыми мелочами, ведь, пожалуй, ни на что другое он никогда способен не был. От Ёнджуна, как от подающего надежды красивого юноши, требовали слишком многого, чего-то сверхъестественного, и давление то тянулось сквозь всю его жизнь, с детства до момента принятия на работу, а вскоре ему было сложно признаться даже самому себе – в желании простоты, спокойствия, всепоглощающего, умиротворяющего. Он боялся кого-то разочаровать, однако, разочаровавшись в самом себе, безразличие одержало верх. Тяжело признавать, но жизнь стала проще после смерти отца. Однако вместе с тем он потерял и часть себя, цель существования, волоча за собой нечто бессмысленное и тяготящее – одиночество и тоску, которые моментом были развеяны одним человеком, терпеливо ожидающим в квартире. Наивно, глупо. Как и, пожалуй, воссиявшая на лице улыбка, когда на пороге дома его встретила хрупкая фигура с очаровательно взъерошенными волосами, в собственной большой домашней футболке, с надутыми в милой обиде губами. Ёнджун больше не мог скрыть тот факт бесстыжего наслаждения внешностью Гю, отныне открытого. Надоело врать самому себе. — Я же сказал, что задержусь, почему ты обижен? — старший не был в состоянии сдержать улыбку, хотя очень пытался внушить серьезность. Бомгю достал из заднего кармана телефон и нервно потряс им у лица полицейского. — Чего, ты про сообщения? Я видел и все купил, просто не смог ответить за рулем. И вообще, я принес вкусняшек, — протягивает удивленному юноше две крупные коробки с пиццами и ставит пакеты на пол. — Предложил бы тебе пиво, но ты несовершеннолетний. Поэтому купил газировку. Дома было удивительно чисто, в корзине для грязного белья Чхве не обнаружил и вещи, на полках – ни одной пылинки. Быть откровенным, Ён действительно не хотел, чтобы младший занимался чем-то столь изнуряющим, разгребая чужой беспорядок, но тот никогда не спрашивал разрешения, а на любые уговоры отрицательно мотал головой. Все же ему скучно, и в целом казалось, что натура его с небольшим перебором педантична. Впрочем, безусловно, невозможно было отрицать – появилось внушительное удовольствие от пребывания в собственной квартире. Со всех сторон, со всех аспектов: все благодаря Бомгю. — На улице потеплело, мы могли бы прогуляться на выходных, — Ёнджун мычит задумчиво, разливая напитки по стаканам. «Зачем?» — появляется на экране телефона, и старший переводит недоуменный взгляд. — Ну, просто так? Как люди гуляют, наслаждаются погодой, компанией друг друга. Можем пойти вечером и избегать людных мест, если тебе некомфортно. «И мы сможем поесть ту вкусную еду на улице? Я видел в дорамах» — глаза Гю озарились мелким блеском, словно россыпь звезд – и хён обомлел, наслаждаясь. Он мелко кивнул и вновь несдержанно улыбнулся, ловя взгляд и на себе, отныне лишенный робости, стеснения. — Конечно. Можешь поискать еще места, в которые ты хотел бы сходить, или какие-нибудь развлечения, парк аттракционов, например. Составь список, а я все сделаю. Напиши туда все свои пожелания. Энергичные кивки, широкая улыбка. Джун аккуратно погладил младшего по голове, а затем они оба отправились в гостиную чуть ленивым шагом, чтобы насладиться жирной пиццей и вредными газированными напитками – Ён все же решил прибегнуть к алкоголю в середине недели. Но в конечном итоге их идиллия и скромные посиделки обернулись воплощением кошмара. Это то, чего полицейский ожидал меньше всего – они съели злосчастную пиццу, от которой Бомгю стало невыносимо плохо. Боль в животе, повышенная температура, тошнота и рвота, сильная дрожь обуяла беззащитное тело, а Ёнджун был готов провалиться: из-за вины, растерянности. Он уже был готов сесть пьяным за руль, но скорая подоспела вовремя, покидая их квартиру через некоторое время после определения диагноза – отравление. И отчего-то оно настигло лишь Гю, полностью обходя даже слегка охмелевшего старшего. «Наверное, у парня слабый желудок, осторожнее с его рационом, с жирной пищей» — сказал врач перед уходом, оставляя рецепт на некоторые препараты, которые придется употреблять в течение недели после жалкой пиццы – да в чем же дело? Может, поэтому тот питался лишь овощами, ведь был осведомлен о собственном состоянии здоровья, а тут старший подсунул нечто вкусное – мог ли он отказаться? Как же много ответственности, черт, это терзает изнутри, мучительно ввергает в отчаяние каждый раз. — Бомгю-я, извини, я виноват. Должен был понять, — резкие боли больше не беспокоили младшего, но тот жалобно свернулся калачиком на кровати, все еще слегка подрагивая и тяжело вбирая ртом воздух. — Все будет хорошо, я куплю лекарства, и мы тебя вылечим. До выходных точно придешь в норму, — Ёнджун пытался нащупать ладонь юноши, дать понять о своем присутствии, но лишь в который раз убедился в сильном неспадающем жаре. Тогда он вновь виновато поджал губы и шумно вздохнул. — Тебе холодно? Хочешь, поспим сегодня вместе? И ты можешь будить меня в любое время, если тебе снова станет плохо, — аккуратно ложится рядом, тихонько шурша одеялом и, наконец, привлекая внимание Гю, вырывая из мучительного состояния слабости и мерзкой тошноты. Он откликнулся, незаметно кивнул, спрятал взгляд – точно в робости – но Ёну столь неважного жеста было достаточно. И вот он уже выключил свет, укутал того в теплое небывало мягкое одеяло и лег рядом, прижимая дрожащее тело к себе с силой, устраивая руки на талии, а подбородок на макушке. — Если будет неудобно – можешь потрясти меня. И в целом не бойся разбудить, я буду рядом и помогу тебе в любом случае, хорошо? Бом-и нужно выспаться и восстановиться, — он не стал сдерживать себя в необдуманном порыве оставить скромный поцелуй на охваченном жаром лбе, что еле ощущался, но все же грел самим фактом близости; дрожь чужого тела вскоре унялась в реакции на спокойствие и комфорт, заботливо водруженные для него старшим. Ночь была тяжелой.

* * *

— Не думаю, что это возможно… Честно говоря, нам кажется, этому ребенку будет лучше в детском доме или в психушке… Куда там таких отправляют, — в своих выражениях она себя не ограничивала, намерений не скрывала. Женщина, тётя Бомгю, должно быть, персона яркая – и без остановки постукивающие по стеклянному стакану длинные ногти, окрашенные в кислотно-оранжевый, явно выдавали в ней ту черту нелепости и глупости. В этот раз она пришла одна, другого родственника с собой не взяла; принарядилась, очевидно, не для встречи с полицейским, надела пестрое платье с какими-то вычурными узорами-бабочками… Вот-вот, и Ёнджун ослепнет от столь искристой дамы. — Вы уверены? Он все же ваш родственник… — Да я этого ребенка два раза в жизни видела, в детстве и пару лет назад в больнице. Мать его дома содержала и не выпускала, вечно таблетками пичкала, лечила от чего-то. Такой же больной была, и нашего Сонгюна довела. Тоже с ума сошел. Чхве Сонгюн – отец семейства. С ним также не все было так гладко, он почти разорился год назад, а затем наблюдался у врачей из-за алкогольной зависимости и каких-то психических расстройств. Может, вся семья и правда была не в себе? — А чем Бомгю болен, Вы не знаете? — Джун спрашивал осторожно, в легком прищуре осматривая даму и нервно болтая трубочкой в уже остывших остатках американо. — Чем он только не болен, даже вспомнить страшно. Слабоумие, хотя, если подумать, до четырнадцати лет он ходил в нормальную школу, а потом началось это. Ну, больницы, бесконечные пособия. Сонгюн часто звонил и жаловался, — она вздохнула, поправляя усердным трудом завитые пряди – казалось, слой лака настолько плотный, что волосы вот-вот поломаются, — Короче, не нужен он нам, о’кей, господин полицейский? Братцу отдайте, хотя нет, лучше не стоит, — подозвала официанта. — Что Вы имеете в… — Извините, нужно идти, у меня самолет, семья, ну, вы должны понять. Не звоните больше по такому поводу, и в органы опеки передайте. До свидания. — она даже не поклонилась – кинула какие-то купюры официанту в руки и ушла, поправляя платье, разглаживая отсиженные складки сзади и судорожно проверяя свой телефон. Что ж, это было тяжелее, чем представлялось изначально. Не то чтобы Ёнджун расстроился отказу, хотя нечто грузное легло на его плечи – теперь Бомгю в полной мере его ответственность, и с трудом он мог бы отказаться от нее. От мыслей о печальном лице младшего, о его слезах и больших напуганных глазах неприятное ощущение вины пронимало каждую конечность и ноющей болью отзывалось где-то меж ребер. Сам подписал себе этот приговор, безотказный, эмпатичный, сопереживающий. С Бомгю хоть и тяжело, не менее интересно и комфортно. Возможно, так нужно. Но что же с матерью? Не выпускала из дома, лечила, а еще парень все же ходил в обычную школу – соответственно, разговаривал, был обычным подростком. История приобретала все более интересные обороты, в то же время, заведенное дело о возгорании уже почти умяли, а еще Чхве Донгю удалось отследить где-то в Сеуле по показаниям коллег. Вот-вот состоится разговор; несчастный случай подтвердится, и нечто мирное водрузится над их головами, вновь размеренное, обыденное. Будет ли там место для Гю? Вскоре после отравления ему стало легче, и они сошлись на диете, которой не отказался придерживаться даже Ёнджун. Овощи, неострые супы, иногда жареное мясо и никакого кимчи – чертовски тяжело, но то будет лучше для обоих. Полицейский даже стал брать с собой здоровые обеды, приготовленные Бомгю, но на все удивленные возгласы заявлял, что сам решил научиться готовить, и то было отчасти правдой, ведь порой они вместе чем-то занимались на кухне, славно проводя время. Та легкость между ними… окрыляла. Они стали спать вместе. После того случая и еще одного дня тяжелого состояния парни так и не разошлись по комнатам – лишь обзавелись двумя одеялами, и то частенько забывали об этом, зарываясь в одно на двоих. Отчего-то это не казалось странным или неправильным, скорее наоборот; и теперь Ёнджун улавливал каждый кошмар Бомгю, помогая ему успокоиться и вновь мирно уснуть, вытирая слезы, укутывая в одеяло, даря поцелуй в лоб. То уже стало обыденностью. Очевидно, не совсем нормальной, по крайней мере потому что восприятие Джуном младшего разнилось с братским или чем-то родственным в целом – нечто смутное царило в их отношениях. Но сей факт, кажется, смущал лишь полицейского. Вечерняя погода была чудесной, слегка прохладной, отрезвляюще свежей, благоприятно воздействовала на загруженный работой мозг и вселяла расслабление. Темнота затмила их город, и лужа блеклого света фонаря возле какой-то парковки оказалась чудесным местом для совместного времяпрепровождения. Бомгю был очаровательно укутан в пушистый шарф, в широкую куртку Ёна, а еще в его довольные объятия, ведь он все же немного замерз (да, отдал тот самый шарф). Даже несмотря на неудобства – домой не хотелось. Говорил Ёнджун много, в основном о мелочах, о работе, о фильмах и одежде; Гю слушал внимательно, вдумчиво, активно кивал и даже что-то выстукивал окоченевшими пальцами на своем мобильном. Но один из таких моментов идиллии был неожиданно прерван раздражающе оглушающим звонком – полицейский вывел громкость нарочно, чтобы не пропустить ничего важного. И то важное на самом деле прогремело басом из динамика телефона. — Чхве Донгю сбежал, скрылся от полиции в Сеуле. Мы все еще не можем объявить в розыск, но придется очень постараться, чтобы его найти. Нам нужны показания, — голос старшего инспектора чудился непривычно нервным и растерянным, в то же время пугающе громогласным. Конечно, ведь ему снова попадет. — Моя помощь нужна? — Завтра в участке поможешь ребятам сопоставить какие-то зацепки. На дежурство отправлю вместо тебя кого-то другого, — Ён закатил глаза, вздохнул – очередная пресловутая бумажная волокита предвкушалась тугим комом в горле. Телефонный разговор был закончен под вопросительный взгляд Бомгю. — Мы ищем твоего брата для сбора показаний… Он только что сбежал от полицейских, — Джун нервно зачесал в кое-то веке уложенные волосы назад, запутываясь в них пальцами. — Честно говоря, это уже проблема. Мы не можем закрыть дело, с другой стороны, возбудить уголовное тоже не можем из-за недостатка улик. Возможно… Ты что-то знаешь о брате? Сможешь как-то помочь? Я в любом случае не буду вплетать тебя в дело, так что не волнуйся. В глазах Гю возгорелась неистовая паника – ровно с момента начала разговора о брате он растерялся, стал словно сам не свой, испуганный, загнанный в угол. Заметно, как на него влияет любое упоминание родственников, касательно даже дальних. «Мы не были близки с Донгю-хёном. Все детство у нас были стычки, а потом мама запретила мне с ним общаться. Не помню, когда это произошло» — напечатал это и отвернулся, прижимая ладонь к губам – задумчиво, отрешенно. Впрочем, через какое-то время он решился написать кое-что еще. «Я бы не хотел с ним встречаться. Он как папа, нет, даже хуже» — и вновь отворачивается, скованно пряча руки в карманы. С каждым днем вскрываются все более ужасающие подробности их семейной жизни, больной отец, больная мать, теперь еще и больной брат «даже хуже», и Ёнджун не знает, что думать. С трудом это можно было назвать достойной зацепкой, однако одно он осознал точно – поднятие любого упоминания семьи чревато паническим состоянием юноши, неловким молчанием и нависшим напряжением, словно мелкие разряды тока навязчиво щиплют кожу. — Все нормально, тебе и не придется, — в привычке старший ищет слегка покрасневшую от холода руку Гю, крепко ее сжимая, вселяя мимолетную толику успокоения и расслабляя плечи. — Я этим делом не особо-то занимаюсь. Только с тобой здесь. Несколько минут, Бомгю так и не повернулся, не подал никакого знака. В глубоких размышлениях он завис, а старший не решался выдернуть из этого омута, прерывать поток, к тому же, цепкая обездвиживающая неловкость мешала выдавить хоть что-то. Через еще некоторое время перед лицом Ёна резко возникает яркий экран телефона. «Почему ты не отдашь меня в больницу?» — взглядами они не встретились, но всем своим телом старший ощутил прибившую его к земле тяжесть. Слова в такой ситуации подобрать сложно, он не готовился к ответу, нет, он и сам не знал четкой причины. Из жалости, из симпатии, сочувствия, желания заполнить собственную жизнь, желания помочь кому-то, – правда, но с его уст будет звучать слишком уж прямолинейно. Они стояли так, облокотившись на металлический прочный забор, отделяющий их от небольшого обрыва; глядели под грустным светом фонаря вдаль на погружающийся в сон город, собирались с мыслями, подбирали слова. Им уже стоило бы пойти домой. — Я не знаю. Сначала мне стало тебя жаль, а теперь все это ощущается правильным. Просто хочу видеть твою улыбку и знать, что ты хорошо себя чувствуешь. И кажется, будто кроме меня никто не сможет тебе помочь, — он склонил голову, — я потерял важного мне человека, и жизнь опустела. Ты же видел, в каком я был состоянии? Грязный, неухоженный, запустил квартиру и себя. А теперь будто появился смысл. Возможно, я груб и выражаюсь неверно, но я пытаюсь быть откровенным с тобой. Ты этого заслуживаешь. Бомгю молчал, реакции не последовало. Это ли он хотел услышать, чего он ожидал, задавая подобный вопрос? Ёнджун, чужой для него человек, единственный в мире, кто заботится о нем без намека на корысть или взаимовыгоду, внимательно и чутко. Даже если дело в жалости – она не играет роли, особенно сейчас, ведь он мог бы избавиться от парня любыми способами, но пока лишь дает несметное количество сверкающих, сказочных надежд, которые помогают ему просыпаться по утрам и ждать возвращения старшего каждый день. Он нужен кому-то, он волнует кого-то; Бомгю многого не понимал в жизни, но конкретно этот факт четко визуализировался в голове теплым взглядом Ёнджуна и ощущался прикосновением больших, теплых ладоней. Старший осознал воздушную растерянность на чужом, мило покрасневшем от колющего холода лице, на чуть сжатых пухлых губах и в смотрящих куда-то точно в пустоту округлых глазах. Взгляд его был ясен, трезв; он глубоко размышлял о чем-то своем какое-то время, а Джун не заметил, как утонул в наблюдении за ним, в любовании и наслаждении. Бомгю прекрасен, настолько, что старшему было сложно держаться за рамки приличия и не углубляться в вязкие, трепетные чувства. — Я расстроил тебя? — он подходит ближе, прижимается к боку юноши; чуть опускает голову в желании встретиться взглядами, но тот прячется, отворачивается. Блестящая слезинка неожиданно коснулась щеки, тогда Ёнджун запаниковал – хоть Гю и плакал достаточно часто, на то всегда были причины. И вновь тянущее беспокойство накрывает волной. — Бом-и, я… Младший торопится избавиться от влаги, мило растирает свою щеку до красноты упорными, повторяющимися в волнении движениями, а затем в несдержанном желании поворачивается к Ёну и оставляет на его щеке поцелуй. Робкий, нелепый; он чмокнул, точно клюнул где-то возле носа и спрятал свое лицо в шарф. Хён сегодня был красив. Безусловно, он привлекателен всегда, его внешность сильно выделялась из толпы и приковывала взгляды, но этим вечером, когда он уложил свои волосы по пробору легкой небрежностью, оголив лоб, стилем этим заставил Бомгю ахнуть: страсть к эстетике в нем сидела всегда. И они отдавали себе отчет в том, к чему это все ведет. Сильно обеспокоен был лишь Ёнджун, его напугал этот порыв, вверг в ступор; но как же гадко, когда противоречия навязчивым мучением бьются внутри. Он слишком глубоко погрузился в себя в этот момент. «Хён, все хорошо. Обо мне впервые искренне заботятся. Честно говоря, даже моя мама всегда думала лишь о себе.» Думала о себе? «Пойдем домой? Я замерз, горло начинает болеть.» Гю не дождался ответа, уже было отвернулся, чтобы удалиться – неловкость за произошедшее все еще билась в груди. Тогда Ёнджун замешкался, остался на месте, а его телефон вновь завибрировал в кармане, и на этот раз звонок не явил ничего хорошего, по-настоящему заставил встрепенуться. Полицейский сильно зажмурился, сжал челюсть и накрыл глаза ладонью; и без того напряженный момент норовил утерять последнюю каплю надежды на спокойное завершение вечера. — Бомгю-я… Нам завтра нужно заехать в участок. Новость вспыхнула медленно разрастающейся паникой, между ними с того часа и до самого утра воцарилось точно осязаемое напряжение, столь тяжеловесное, гнетущее. Они не общались друг с другом, и даже сон бок о бок не разрядил гложущее предчувствие чего-то недоброго, волнение, тревогу. Ёнджун постарался разложить для себя кое-какие вещи, например, причины, почему он не хотел бы разоблачения липового диагноза Бомгю. Зародятся ненужные подозрения, несчетное количество исследований, вновь младшему придется пройти сквозь все тяжбы психологического давления, вспоминать и прокручивать смерть собственных родителей. Прежнее волнение и разбушевавшаяся в самом начале интуиция – то скорее оправдывалось азартом – в отношении вины Гю стихли, опасений не осталось. Судя по истории его семьи, вероятно, окончательный трагичный расклад со смертельным исходом не удивителен, ибо неясно, в каком состоянии они находились; с другой стороны, теперь, зная, что Бомгю человек сознательный и дееспособный, он все же мог бы рассказать о случившемся. Но не так… Не под давлением. Ведь, несмотря на отсутствие умственной отсталости, с трудом можно заявить, что психика его отличалась завидным здравием. В участке царили суета и легкий хаос, кто-то без остановки громко разговаривал по телефону, кто-то бушующим басом вопил в закрытом кабинете; все носились, шуршали бумагами, нервно били пальцами и ногтями по клавиатуре. Бомгю такой шум напугал – Джун поспешил аккуратно приобнять его, попытаться успокоить, но в подобной ситуации бесполезнее были разве что сломанная в углу кофемашина или уже как пару лет вставшие часы под потолком. Еще большая дрожь проняла юное тело – Ён ощутил изменения собственной рукой, подобно вибрации телефона – когда в комнату вошла высокая женщина в деловом брючном костюме горчичного цвета. Волосы ее были заплетены в тугой высокий хвост, она была по-своему привлекательна, но холодом взгляда отталкивала любого, кто осмелился слишком долго пялиться на нее. Узкие глаза своим прищуром выдавали в ней легкое чувство отвращения, и в нетерпении она подала голос, тотчас приковывая удовлетворяющее внимание. Ёнджун в момент глянул на Бомгю, замечая в ужасе бегающие по комнате глаза и болезненно побелевшие от сильного сжатия кулака костяшки. Он испугался ее не на шутку. — Здравствуйте, а вы… — Психиатр, меня вызвали для беседы с… — она обвела затхлое помещение взглядом, цепляясь за нужную жертву и легкой ухмылкой ее встречая, — Чхве Бомгю. Младший инспектор сильно нахмурился, поджал губы; не в его полномочиях было возражать, но в мгновение, когда он намеревался дать ответ, на место явился уже старший коллега, радушно встречая гостью. — Да-да, здравствуйте! Мы уже обговаривали все по телефону, нам лишь необходимо, чтобы вы- — Я говорила, что дело бесполезное, его диагноз ужасен и должен вызывать лишь сочувствие, — она покачала головой, кладя ладонь на чуть распушенные волосы младшего Чхве, — к тому же, это большой стресс, и он может обернуться для него непоправимыми последствиями! Но я выполню вашу просьбу, — женщина кивнула, словно напряженно растерев ярко-красную матовую помаду меж губ, проходясь по ним языком. — Извините, а вы кто? — раздражающее игнорирование Ёнджуна закончилось в тот момент, когда она все же соизволила перевести взгляд на человека, к кому с таким упорством жался ее пациент. Парень фыркнул. — Я приглядываю за ним какое-то время, — не нашел ничего лучше, но ответ удовлетворил всех; Бомгю даже не слышал его, в ушах бушевал лишь белый шум, оглушающим писком порождая отчетливое головокружение – и только сильные руки старшего удерживали от сокрушения. — Ясно, — безразлично отвернулась, даже не заострив внимание; подошла к Гю и немного опустилась, чтобы оказаться лицом к лицу. Эта женщина и правда была удивительно высокой. — Привет, Бом-бом, вспомнил меня? — елейно и сладко, губы ее растягиваются в небывало широкой улыбке. Стойкое ощущение лукавости и наигранности жжением засело у Ёна в горле. — Нам нужно будет поговорить, как раньше. Ты же помнишь, как будет лучше для всех, верно? Не переживай. Что означала эта фраза – «лучше для всех»? Глаза Джуна слегка округлились, и довольно мельком, но он ощутил, как юноша явно вспотевшей рукой провел по его собственной, в очередной раз пытаясь отыскать необходимую поддержку. Однако все, что он мог сделать – это проводить три удаляющиеся фигуры в комнату для допроса, а после устремиться в помещение для наблюдения за стеклом. Перед сном Ёнджун несколько раз повторил младшему, что будет рядом с ним и всегда поддержит. Тот ничего не ответил, и неизвестно, знает ли он, что его хён собирается наблюдать поодаль все то время. Они оба бились в панике, старший заметил, что лицо Гю сильно побледнело, сам он сгорбился и сжался, сидя за стулом. Допрос вот-вот начнется. — Почему его вдруг вызвали? — голос Чхве чуть ли не срывался от волнения, он прочистил горло, потряс головой. — Попросили еще раз убедиться в том, что пацан больной и не сможет дать показаний. Это изначально должно было быть многоэтапным процессом, но отчего-то все забили. По нему ж видно было, — другой младший инспектор в сильно смятых брюках и внушительным животом наперевес вальяжно расхаживал по комнате, в частности у двери, словно не хотел здесь находиться, — брат его скрывается, люди сверху волосы на голове рвут из-за незакрытого дела и беспомощности. Вот и придумывают себе что-то, — влага с его холодного латте стекала прямо на брюки, разбиваясь о ткань крупными каплями, добавляя еще больше нелепости к его виду. Но Джун боле не мог оторваться от Бомгю, грузно склонившегося над столом. — Диагноз тяжелой умственной отсталости многократно подтверждался различными тестами, также Чхве Бомгю официально стоит на учете, имеет инвалидность. Он не способен говорить и обслуживать себя самостоятельно, с трудом одевается, иногда может написать отдельные слова, но обычно бессмысленные, познавательная деятельность почти отсутствует, как и абстрактное мышление. Больной обладает рядом неврологических расстройств, все подробности указаны в медицинской карте. — Да, херово звучит, — выплевывает коллега Ёна, когда тот сильно хмурится, выслушивая бесконечную нелепицу, льющуюся уверенным потоком поражающей лжи. От привычки грызть ногти он отказался еще в детстве, но под давлением не заметил, как уже «съел» один. — Возможно, он способен написать что-то о своем брате? Или о семье? Как к ним относится? — у старшего инспектора не было и толики энтузиазма в голосе, он был вынужден проводить сей сюр, глядя на измученного мальчика. То – нелепый приказ сверху, и записи допроса должны быть доставлены сегодня к вечеру. На столе через какое-то время оказалась бумажка, Ён смотрел на развернувшееся за стеклом внимательно, порой забывая моргать. — Бомгю, ты можешь написать нам о братце Донгю? Помнишь его? Или о своей маме? Гю дали ручку, он постарался взять ее – криво, нелепо, убедительно неумело. Следом накарябал что-то совершенно неразборчивое, пару букв и правда можно отличить, но все остальное походило на каракули трехлетнего ребенка. Инспектор вздохнул. Достал несколько фото из какой-то потертой папки и пододвинул их к юноше. — Здесь есть твой старший брат, Чхве Донгю? — ласково спросила женщина. — Покажи пальцем. Бомгю тянет руку, показывает на нужного человека; Джун вглядывается и понимает, что впервые воочию видит их семейное фото. Кажется, на нем также присутствовали и отец с матерью. — Хорошо, а здесь? — психиатр меняет изображение, на этот раз на какое-то размытое, трудноразличимое. На нем уже был мужчина более грубой внешности, сильно хмурый, в черной толстовке и с тлеющей сигаретой меж пальцев. Чхве долго смотрел на нее, хлопал ресницами непонимающе, дышал спокойно, кажется, больше не дрожал. Вопрос прозвучал еще раз, и тогда парень отрицательно помахал головой, в очередной раз вызывая шумные вздохи уставших, отчаявшихся людей. Вскоре, задав еще пару вопросов буквально в пустоту, они пришли к решению закончить нелепицу с гордым названием «допрос», затеянную «для галочки». Старший инспектор поклонился и попрощался, уходя со своими папками, женщина вывела Бомгю за руку. — Вы молодец, что заботитесь о нем, — хоть голос доктора и звучал громко, все, на чем Ёнджун делал особенный акцент – это на негласное, почти невидимое желание Гю отделаться от этой женщины. Он тоскливо смотрел в пол, опустил голову неестественно низко, и вновь до посинения сжал свободную руку в кулак. — Он хоть и многого не понимает, может быть очень чутким и догадливым. И ему может быть очень тяжело от смены обстановки, — она отпустила юношу и ступила в сторону выхода. — Мне рассказали, что вы ухаживаете за ним. Если решитесь оформить опеку – обращайтесь, я вам помогу, — улыбнулась в последний раз, а старший надеялся, что впредь Бомгю не придется встречаться с ней – с тем, кто побуждает в нем тревогу и вновь расшатывает то, что с таким упорством выстраивает Джун. Их отпустили домой вместе с младшим; внимания было слишком много, и трудно было закрыть глаза на неустойчивость и хрупкость состояния «больного», посему и приняли такое решение. Возможно, немного опрометчивое для сложившейся ситуации и образовавшейся горы работы, но Ён и сам бы настоял в желании не отходить от Гю и на метр, держаться близко так долго, как того требует состояние. А оно было печальным. Бомгю не разговаривал, не писал ничего, молчал и не шевелился почти всю дорогу, не смотрел в небо, не изучал чудаковатые пушистые облака, как он любит. Даже не искал взглядом кошек по дороге, а еще не брал старшего за руку - совершенно никаких взаимодействий с окружением. Складывалось ощущение, что тот избегал полицейского всеми силами, уклонялся от внимания, которое Ён упорно старался не навязывать. Все, про что он спросил – и на что не поступило ответа – это о самочувствии и желании перекусить. Хотя вопросов была уйма. Как и всегда, Ёнджун не собирался допытывать, не планировал выяснять, почему и как он столь умело притворяется умственно отсталым, как с этим связана та женщина, и по какой причине он настолько сильно ее боится. Чхве намеревался разузнать подробности и детали своими силами, возможно, подключить некоторые связи, как минимум дабы понять, что означала фраза «как будет лучше для всех». Мучительно любопытство точно душило, но он, стиснув зубы, терпел, подавлял любые всплывающие догадки, заставлял себя сосредоточиться на Бомгю, ведь ему это необходимо. Теперь его приоритетом стал юноша, и только он; желание геройствовать, как и совать свой нос тут и там, медленно уменьшалось по мере становления и укрепления трепетной привязанности. — Я у тебя, конечно, уже много раз спросил, но все же как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? Может, стоит поесть? Есть еще немного каши, супа с соевой пастой, твоего любимого… Могу вскипятить воду, сделать имбирный чай, — он был растерян, не знал, куда себя деть и как угодить, чтобы юноше стало легче, и тот перестал биться в дрожи. Все, что сделал Гю, зайдя в квартиру – это снял куртку и сразу побрел на диван, подрагивающими холодными руками укутываясь в пушистый плед под горло, почти с головой. Он даже не плакал, жевал губу и смотрел в пустоту, забившись в угол и сжавшись, словно котенок, впервые попавший в чужую квартиру, в свой новый дом. У Ёнджуна сердце сжималось болью от такой картины, дыхание перехватывало, и слезы невольно наворачивались – та женщина, вероятно, достала из него нечто покоящееся глубоко, возможно, вынудила Бомгю сыграть свою роль и надавила собственными, невидимыми способами, а яркая, бурная реакция младшего на все это отозвалась подобным состоянием. Точно транс. Ён избавился от полицейской формы, сел рядом, на угол дивана – бережно, чтобы то не показалось давлением с его стороны. Он все же принес чай, аккуратно поставил его на шатающийся журнальный столик со стороны юноши и вновь отодвинулся, не сводя взволнованного взгляда. — Я могу хоть что-то сделать? Бомгю, пожалуйста… Спустя томные моменты ожидания он неуклюже, с трудом восстанавливая контроль над руками, выудил телефон – и начал печатать что-то, долго, упорно. Ёнджун следил за каждым действием с открытым ртом, даже не дышал в ожидании, настолько его волновало все то, что происходит. Тогда Гю положил телефон рядом с собой, а тот медленно подобрал, пробегаясь по экрану глазами. Несколько опечаток. Волнуется. «Почему ты ничего не спрашиваешь? Не задешь вопросов? Ты же полицейскй, это и твое дело тоже.» Джун потупил взгляд в телефон еще немного, поджал губы, слегка нахмурил густые брови. Его щеки были искусаны изнутри до мелких ран, и он то и дело без остановки водил по ним языком, собираясь с мыслями. Но ответ выдался до смешного банальным. — Если бы ты хотел или мог рассказать – ты бы уже сделал это. Я жду и могу подождать столько, сколько понадобится. А можешь не рассказывать вовсе. Ты же тут с ума сходишь, и я вместе с тобой от волнения, — он отложил телефон, пододвинулся ближе к младшему, устало облокотившись на спинку дивана и попытавшись еще тщательнее укутать того в мягкий лимонного цвета плед. — Ты был так напуган, а я думал лишь о том, как уберечь тебя. Был рядом и смотрел за тобой. Ты мог бы просто рассказать мне о том, что чувствуешь, а я… — глаза Ёна расширились в легком удивлении, когда младший начал медленно, нерасторопно и в привычной манере неуклюже перебираться на его бедра, крепко обхватывая шею и прижимаясь всем своим телом. Он спрятал лицо в спинку дивана позади и уже через мгновение расслабился, когда руки парня смело обхватили его худую талию. Даже через плед и теплый кардиган ощущались бьющие по телу остатки волнения, но когда Гю начал тихо плакать, все стало куда хуже. Юноша долго держал в себе эмоции, тревога и страхи копились, а теперь, ощутив себя в полной безопасности, как обычно, вылились наружу. Оголенная душа, каждая эмоция, скрытая за маской безразличия «умственно отсталого» юноши были точно на ладони для старшего, и тот ценил момент безмерно, успокаивающе гладил того по худой сгорбленной спине, ласково проводил пальцами по каждому позвонку. — Ты очень стойко пережил все, большой молодец. Гляди и на сцене выступать сможешь, еще немного потренироваться, — чуть хрипло смеется, получая в ответ легкий удар по плечу; Гю поднял голову, являя свои заплаканные глаза, красные пухлые щечки и немного размазанные под носом сопли – Ёнджун поспешил вытереть все салфетками, наблюдая, как очаровательно хмурится его тонсен. Старший вновь уставился бессовестно – так ли это заметно? — Думаю, тебя больше не вызовут участок, мы можем спать спокойно. Так или иначе, я обещаю, что с любым твоим стрессом я помогу справиться. И тебе не обязательно мне что-то рассказывать, даже не обязательно говорить в целом. Хотя нет, все же я хочу знать, когда тебе плохо, — он качает головой, обхватив лицо Гю двумя ладонями и начав аккуратно поглаживать его щеки большими пальцами.