Феномен клана...

      Рёв зверя стоит у него в ушах. Игра воображения? Все это так далеко сейчас, лишь едва подрагивает под ногами земля и чуткий слух ловит гул и грохот, который перекрывают голоса других детей. Детей… Он давно не думал о себе так, очень давно.       Отец Куренай убеждает дочь в том, что им всем сейчас самое место здесь, за пределами границы Конохи, а после — разворачивается, покидает их, направляясь в сторону деревни. За ними остаются присматривать двое молодых чунинов и один джонин. Какаши думает, что можно попытаться сделать иначе, но его мысли прерывает уверенный голос:       — Подождите, Шинку-сенсей. Я джонин, и мне восемнадцать.       Какаши смотрит на Изаму: подбитый глаз сощурен из-за отека, ссадины на локтях, порез на щеке и взгляд, полный уверенности в своих словах.       — Ага, будет через полгода, — усмехается отец Куренай, повернувшись к Изаму. — И ты спецджонин. Толку там от тебя будет немного, особенно — от уставшего.       — Стоило попытаться, — тот разводит руками, приподнимая уголки губ, но улыбка не касается глаз.       Какаши помнит, что они знают друг друга по Отделу Дознания. Юхи Шинку, мастер не только кендзюцу, но и гендзюцу, часто участвует в допросах. Нет, их и вправду не пустят сражаться сейчас. Им можно умирать в сражениях с другими деревнями, но нельзя пить алкоголь, читать взрослые книги и защищать собственную деревню от собственного же хвостатого. Это даже могло бы быть смешным. Он мог бы засмеяться, если бы не знал, кто был джинчурики Кьюби и что означает для джинчурики потеря хвостатого. Он не позволяет себе верить в пустые надежды по поводу Кушины-сан, но Минато-сенсей…       Какаши чувствует тепло чужого плеча, прислоненного к его. Ведет носом. От Акане, стоящей рядом, пахнет землей. Едва различимо пахнет пылью, поднятой в воздух над деревней. Они все будто стоят у края могилы, вдыхая тяжелый запах смерти. Он думает, что должен быть не у края, а внутри, в пыли и комьях земли, но делать хоть что-то, сражаться хоть как-то.       Акане нащупывает ткань его перчатки, зажимает ее между своими ледяными пальцами, и этот контраст между теплым плечом и холодом ладони отрезвляет его. Он поворачивает голову, но не встречается с ней взглядом — она смотрит в сторону деревни, вытянувшаяся в струну, напряженная, с упрямо сжатыми губами и нахмуренными бровями, на лице — грязные разводы, на шее — след от веревки, хозяин которой наверняка мертв. Гай ощущается таким же собранным и раздосадованным, лишь каплю менее мрачным, чем он сам.       — Мы должны быть там, — тихо и зло говорит Керо, даже в тусклом свете слишком бледный.       Какаши с ним согласен.       Вдруг все стихает. В тишине, разбавленной шелестом листьев, слышно прерывистое дыхание каждого из них. Не видно новых облаков пыли, не доносится грохота рушащихся зданий. Некоторые из собравшихся вздрагивают, когда перед ними появляются двое.       — Кента, — выдыхает Акане, и в ее голосе облегчение.       Ее брат смотрит на джонина и передает тому сообщение. Кьюби запечатан. Разрушено много зданий, под завалами есть люди. Всех шиноби, кто может участвовать в разборе завалов, нужно поделить на группы и направить в районы разрушений.       Йондайме-сама мертв.       Какаши не может пошевелиться, не может вдохнуть. Не может поверить.       Тело под руками холодное, как обломки стен и заборов, как куски разрушенной дороги, и такое легкое. Из размозжённой правой ноги почти не текла кровь, когда она подняла ее, чтобы унести отсюда. Она не помнила всех лиц в деревне, а мертвые лица узнавать еще сложнее, ей уже кажется, что у мертвых они совершенно одинаковые. Спустя десять часов подобной работы показаться может и не такое.       Кента стоит прямо перед Акане, отчитавшийся, передавший распоряжения Третьего, но явно не завершивший здесь свои дела.       — На три минуты, Акане! Ты вообще понимаешь, что я говорю? Отец потерял правую руку, кости до локтя в кашу вместе с мышцами! Да она на лоскуте, ирьенин прям на месте по нему резанул, чтобы не болталась!       — Как только нам отдадут команду, я уйду на эту миссию, — Акане хмурится. — Отец уже в безопасности. А другие люди — нет.       — Мама поражена! Ты не видела ее, когда она помогала отцу идти, почти закинув его на себя…       Акане слушает брата в пол-уха, Какаши — тоже. Девушка-чунин, имени которой он не помнит, стоит с висящей плетью правой рукой, смотрит на Керо, и ее губы дрожат, и ее голос дрожит, но и Какаши, и Акане разбирают слова:       — Мне жаль. Кавамори-сенсей поддерживала барьер, пока Учиха эвакуировали детей и гражданских из здания. Она сама не была защищена…       — Она жива? — это можно было бы принять за злость, то, как грубо звучал его голос.       — Нет, Керо-сан…       Им только начинают раздавать указания, когда Керо срывается с места. Акане, все это время стоявшая с расстерянным лицом, больше не смотрит на брата, да и на себе Какаши не чувствует ее взгляд. Краем глаза он замечает Изаму, слышит его: «Я буду с ним. У тебя другая…» Последнее слово не слышно за всеобщим шевелением, Какаши не понимает, что делает, но движется туда, куда приказано. Завалы плохи не тем, что придется восстанавливать разрушенное, а тем, что под ними все еще есть люди.       Она думала, что найдет очередное мертвое тело. Паккун был мрачен и сосредоточен, как и все нинкен сейчас. Нинкен Какаши все-таки еще справлялись. Куромару же выглядел куда более подавленным, чем даже его хозяйка Цуме, которая, оскалившись, с дрожащими губами, тащила на себе крупного мужчину. Акане обрадованно, почти испуганно выдохнула, когда поняла, что девушка под грудой досок была жива и даже в сознании. Дышала тяжело и болезненно морщилась, но, освобожденная, даже смогла с поддержкой встать на ноги и поковылять в сопровождении Гая в сторону медиков. Не очередное мертвое тело.       Акане обернулась к Какаши, увидела только его спину, неестественно прямую сейчас, когда хотелось сгорбиться от груза горя. Он передал еще одно тело, подозрительно маленькое на вид, подоспевшему чунину и вернулся к делу. То, что творилось у него в голове, Акане одновременно и хотела знать, и боялась всего, что могла бы услышать от него. Она краем глаза старалась присматривать за ним, прислушивалась к каждому звуку, не только к тем, что издавал Какаши, но солгала бы, сказав, что частота ее воображаемого приёмника не настроена на него. Гай тоже крутился неподалеку, мрачно пышущий энергией, которой, наконец, было найдено применение. Какаши то ли делал вид, что не замечает их ненавязчивое, но упрямое присутствие, то ли и вправду не замечал — как что-то, не имеющее значения, вроде старого дерева, которое всегда росло около дома и сейчас никуда не делось. Что-то обычное. Был еще один вариант, о котором не хотелось думать, но который был наиболее вероятным: Какаши, занимаясь механической работой, слишком уходил в себя, и для него в этом не было ничего хорошего. Вряд ли он думал сейчас о чем-нибудь приятном и отвлекающем… Акане выдохнула сквозь зубы. Она была не сильно лучше. Работала, спасала, а думала о чем угодно другом. Об отце, который уже у ирьенинов, наверняка с большой потерей крови, но живой, и о матери рядом с ним. О наполовину разрушенных домах клана, кучковавшихся раньше уютно и аккуратно. О Керо, разбитом потерей Керо, рядом с которым, Акане надеялась, сейчас был Изаму, какой-то гибкий и несгибаемый одновременно. О Какаши, которому хотелось раскрутить череп, вынуть мозг, вымыть от вредных мыслей и закрутить это все обратно. Она засмеялась, но выдала короткий смешок за усталое фырканье. Под грудой кирпичей и досок была рука, отдельно от тела. Нет, после всего этого никто из них не был в порядке. Некоторые уже и не будут.       Они все не покладали рук всю ночь, все утро, и только после обеда было объявлено, что спасательная операция закончена. Последние выжившие были освобождены из-под завалов, последние трупы были доставлены в морг. Акане и Какаши вместе с Цуме и Изаму были одни из тех, кто не брал перерывов вовсе: за счет шарингана легко было ориентироваться в темноте ночи и ловить малейшие всполохи чакры через небольшие препятствия. Собаки тоже могли обходиться крохами ночного света, ориентируясь на запах. Цуиоши-сенсея не было видно нигде за все эти долгие часы, и Акане начала нервничать еще и из-за него. Он не был на миссии сегодня… вчера, поправила она себя, а значит, они должны были увидеть его хотя бы раз или два: бьякуган был полезен сейчас не меньше, чем шаринган.       Какаши надвинул на левый глаз маску. Его черная форма стала серо-коричневой от пыли и грязи, на бедрах и голенях видны были темные пятна — где кровь, где вода или жидкая грязь, сложно разобрать. Он взял из рук подошедшего к ним Генмы бутылку с водой, но так и остался держать ее, не открывая. Сама Акане тяжело выдохнула, потерла шею и направилась к нему. От усталости немного пошатывало, миссия вымотала ее еще до того, как она с Керо и Изаму добралась до деревни, а бессонная ночь, полная тяжелой физической работы и постоянного использования шарингана, казалась уже не вторыми, а третьими сутками без сна.       — Давай, — Акане протянула руку к бутылке.       Какаши без колебаний отдал, бездумно проследил, как Акане крупными глотками ополовинила ее, а после — утерла рот перепачканной ладонью, оставляя новые разводы на лице.       — Акане!       Оба вздрогнули от громкого окрика и синхронно повернули головы. Слегка запыхавшийся Кента уже стоял рядом, уставший и раздраженный, такой же перепачканный, с покрасневшими от ночи без сна глазами. Акане сглотнула, в горле снова пересохло.       — Скажи, что ты без дурных вестей, — тихо сказала она, желая потереть глаз, но прерывая движение руки — пальцы были слишком грязными.       — Смотря что ты считаешь дурной вестью, — мрачно глянул на нее брат. — Отец жив, мама с ним, но без руки он шиноби не будет…       — Достаточно того, что он жив, — прервала она. — Ты не видел Цуиоши-сенсея?       — Видел, валяется в больнице, тоже жив, — резко ответил Кента и сделал короткую паузу. — От нашего дома почти ничего не осталось.       Она неопределенно кивнула. Дом — последнее, что ее волновало сейчас, когда она знала, что родители и Цуиоши-сенсей все еще с ними.       — Ты должна идти к ним, — серьезно сказал он. — На маме лица нет. Я останусь помогать в больнице, им лишние сильные руки не помешают.       Акане огляделась вокруг. Разрушенные здания и уцелевшие чередовались не слишком упорядоченно. Перед глазами иногда все плыло, но не настолько сильно, чтобы терять равновесие. Замерший рядом Какаши так и держал в руке отданную обратно бутылку с водой. Гая видно не было.       — Я не могу. Не сейчас, — она покачала головой. — Скажи родителям, что я в порядке.       Кента возмущенно посмотрел на нее, но не стал спорить, только раздосадованно махнул рукой и скрылся. Его беспокоило произошедшее с отцом, но и что-то еще тоже. Времени обдумывать это сейчас не было.       — Какаши! — Гай затормозил рядом, подняв клубы только недавно осевшей пыли. — Всех немедиков пока отпускают по домам. Я уже сходил, посмотрел — с твоим все в порядке, с моей комнатой в общаге тоже.       Какаши поглядел на Гая так, словно не понимал, зачем ему эта информация, будто это был очередной странный и условно бесполезный поступок его самонареченного вечного соперника. Гая этот взгляд и молчание не смутили.       — Вот только… знаешь, я ее уступил. Ну, тем, у кого дом разрушен. Можно пока остаться у тебя?       Какаши кивнул и протянул Гаю бутылку. Тот сделал пару глотков и как-то облегченно вздохнул.       — Я с вами, — Акане подошла ближе. — Все мои в больнице: отец ранен, мать с братом помогают с ранеными. Дом… Судя по всему, от него мало что осталось.       Акане от неожиданности вздрогнула, поймав первый осмысленный взгляд Какаши за всю эту долгую ночь, продолжившуюся еще более долгим днем. Он медленно моргнул, всматриваясь в нее внимательно и немного растерянно. Набрал в легкие воздуха чуть больше, чем обычно.       — Конечно, — кивнул, пока Акане гадала, что именно он увидел в ней, — идемте.       — И еще, — Гай подал голос, когда они уже направились вперед, огибая куски бетона и перескакивая поваленные деревья, — я встретил Изаму и Керо, им тоже не куда пойти, кроме пунктов сбора пострадавших. Я сказал, чтобы зашли к тебе. Хотя бы перекусить и передохнуть.       Какаши второй раз окинул Акане нечитаемым взглядом, особенно задержавшись на ее спине и ногах. Она постаралась выпрямиться, унять дрожь в коленях от перерасхода и усталости, но выходило из рук вон плохо.       — Пусть тоже остаются, меньше нагрузка на места размещения, — бросил он, отворачиваясь.       У Акане едва хватило сил, чтобы удивиться этому решению.       Они добрались к нему быстро, по пути оценивая и запоминая разрушения. Деревня казалась новым, чужим местом. Зелень деревьев словно потускнела, припорошенная пылью и мелкой бетонно-кирпичной крошкой, щепками разрушенных заборов и деревянных построек. Акане поймала себя на том, что отчаянно хотелось дождя, чтобы он смысл все это, унес в реку, далеко по течению, вот только для тех, кто остался без крыши над головой, это было бы не самым удобным событием. Она подняла голову и посмотрела вверх — в осеннем голубом небе, высоком и ярком, не было ни облака. Сегодня будет сухая теплая ночь. Теплая для октября.       Какаши, Гай и Акане, умывшиеся, но не ставшие более бодрыми, дожевывали свой обед, когда услышали стук в незакрытую дверь. Гай первым унесся открывать и через минуту пришел обратно в компании Изаму и Керо. Стульев на кухне не хватало, поэтому оба они, приветственно кивнув, опустились у стены рядом с сидящей здесь же Акане, медленно доедающей онигири и иногда надолго прикрывающей усталые глаза. Гай, и сейчас не расстерявший свои силы, суетился больше остальных и, никого не дожидаясь, сунул по онигири каждому из них в руки. Керо хотел было отказаться и вернуть рисовый шарик с полоской нори обратно Гаю, но Изаму придержал его за запястье, качая головой.       — Нужно поесть, мы только с миссии, — тихо сказал он, и мягко убрал свою руку с его руки.       Какаши смотрел, как Керо, замерев на секунду, качнул головой, соглашаясь, и откусил, через силу и явно не чувствуя вкуса. Самому тоже нужно было доедать, и он засунул в рот последний кусочек и, едва прожевав, с трудом проглотил. Пять разномастных кружек и стаканов, исходящих паром на столе, пахли зеленым чаем с мятой и мелиссой. Какаши понял, что даже не заметил, как заварили и разлили чай, только тогда, когда Гай всунул ему в руки одну, а другую отнес клюющей носом Акане. Сам взял третью, с немного уродливой коричнево-зеленой черепахой, и уселся на стул напротив Какаши. Акане, Керо и Изаму сидели рядом, тихие, усталые и неправильно печальные. Самым живым здесь казался Гай. Какаши проследил, как Керо, чуть поднявшись и потянувшись, отложил на стол несъеденную треть онигири и виновато прошептал в сторону Изаму: «Извини, не могу». Ему кусок в горло не лез, и это не было удивительно. Глаза его были красными, немного пыли осело на ресницах, и эта же пыль выделяла размазанные по щекам дорожки слез, уже высохшие, но все равно заметные в ярком дневном свете. Какаши запил комок в горле остывающим чаем, но легче не становилось. Тишина, прерываемая лишь ветром, задувающим в окно, была тяжелой, траурной. Нарушила ее Акане, засыпая сидя и едва не уронив полупустой стакан. Гай снова проявил чудеса реакции, а Какаши мысленно обругал себя за медлительность. Реальность казалась бесконечно далекой. Они вдвоем отправились готовить комнату, расстилать на полу два футона и пару больших одеял — этого должно было хватить, чтобы удобно устроить пятерых человек, хотя укрываться пришлось бы только простынями. Он понадеялся, что ночью не будет слишком холодно.       Когда они с Гаем вернулись на кухню, Керо и Изаму по-прежнему сидели у стены, рядом стояли две пустых кружки. Акане спала, привалившись к Керо плечом и низко опустив голову. Какаши подумал, что так шея затечет за пару минут. Он бросил взгляд в окно: солнце уже было близко к горизонту и красноватыми лучами окрашивало пол и стену кухни.       — Можете ложиться. Все расстелено, — сообщил он, потирая глаз, не скрытый хитаем.       — Надо перенести Акане, — тихо ответил Керо, кивая. — Не хочу будить.       — Да, сейчас, — Какаши направился к ней и едва не оступился на втором шаге, тут же подхваченный рукой Гая, ловко ухватившего его за плечо. — Нет, ты едва на ногах стоишь, — покачал головой тот. — Ты вместе с Акане всю ночь использовал Шаринган.       Изаму согласился с Гаем, встал и сам поднял Акане на руки, а та от перемены положения тела только сморщила нос. Керо тяжело поднялся следом, хрустнув затекшей спиной и коленями. Какаши пошел за ними, краем глаза замечая, как Гай составлял посуду в раковину, но кран так и не включил. Видимо, не хотел шуметь.       — На футон, — тихо сказал Какаши, когда Изаму на секунду замер с Акане в руках.       Он осторожно переложил ее на футон, почти скраю, рядом с расстеленными одеялами. Справа и слева от нее как раз оставалось место, чтобы лечь по двое.       — Вы тоже, — Какаши кивнул на футон и перевел взгляд на Изаму и Керо.       Те не стали спорить и растянулись рядом с Акане: Керо справа от нее, чуть дальше — Изаму. Они натянули на себя простыню. Какаши поднял из стопки вторую, думая укрыть Акане, но она пошевелилась во сне, пробормотала что-то про тугой хвост и стянула с себя футболку, так и не проснувшись. Футболка осталась лежать у ее головы грязной бледно-красной кучкой. Теперь из-под топа-сетки выглядывали пара синяков, начинающих желтеть.       — Точно, Акане, тугой хвост, — пробурчал Керо и стянул с ее волос резинку, закидывая ее к снятой футболке.       Какаши накинул на подругу простыню, а потом ровно сложил ее снятую одежду, сунув между складок резинку для волос. По ощущениям, это отняло последние силы, и он не слишком аккуратно завалился рядом на одеяло, стягивая хитай и складывая на полу около головы. Уже сквозь дрему он слышал, как Гай предлагает Изаму и Керо хотя бы вытереть лица, их тихие голоса и вялую возню, но уже ничего не видел — сил открыть глаз не хватало. Последнее, что он почувствовал — то, как Гай опустился рядом, так, что не касался, но отчетливо ощущался как источник тепла, и прохладное прикосновение простыни к открытым плечам.       Пробуждение было внезапным и неприятным. Какаши, вздрогнув, открыл глаза и не сразу понял, где он находился. Сон совсем не запомнился, но было четкое ощущение, что это к лучшему. Сердце сильнее и чаще обычного бухало в груди, во рту пересохло, а одежда липла к телу от холодного пота. По телу второй раз прошла дрожь, уже от пробирающего сквозь простыню сквозняка, и Какаши с трудом ровно выдохнул. Пошевелил руками. С правой не вышло — он с трудом ощущал ее и скосил глаз, стараясь понять, что не так. Акане спала, завернувшись в простыню почти по глаза, и обнимала его руку, как обычные дети обнимают во сне игрушку. Она почти скатилась с футона к нему на одеяло, видимо, в поисках тепла. Приподнявшись, Какаши осторожно вытянул расслабленную руку из ее рук, сел, провел ладонью по волосам и ощутил пыль и редкую каменную крошку, застрявшую в спутанных прядях. От этого ощущения передернуло, и события прошедшие вновь показались куда более реальными, чем то, что происходило сейчас.       Краем глаза Какаши замечает Изаму, повернувшегося к Акане, слышит его:       — Я буду с ним. У тебя другая…       «…забота» — мозг Какаши спустя минуту сам расшифровывает из какофонии звуков последнее слово. Какаши не понимает, что делает, но движется туда, куда приказано. Лишь оказавшись в нужном районе Конохи он понимает, что проделал этот путь не один. Акане и Гай приземляются рядом, она сразу указывает Гаю, где видит неясное движение чакры или ее следы, и он берется за дело. Ее глаза в неясном лунном свете блестят красным. Какаши поднимает хитай и идет к первому замеченному движению чакры, слабому и дрожащему — то ли из-за препятствий перед ним, то ли из-за состояния пострадавшего. Поднимает обломок за обломком — куски черепицы, потолочные балки, разбитые стекла… Он думает, что мог бы что-то исправить, нарушив тот приказ. Он должен был быть там. Он не смог спасти Обито, не смог защитить Рин, но он мог попытаться помочь Минато-сенсею. Попытаться нарушить приказ… И вслед за ним устремились бы другие: подготовленные хорошо и подготовленные недостаточно, джонины — меньшинство — и чунины — большинство. И всех их, в том числе не готовых к подобному бою, не смогли бы остановить. Тогда он стал бы виновником и их смерти. Косвенная вина — тоже вина, особенно когда изначально осознаешь ее. Если бы в сражении разрешили участвовать юным джонинам, оставив в безопасности остальных детей, все было бы проще. Правильней.       Он почти не видит движение чакры, когда освобождает лицо девушки, а следом грудь, живот и ноги. И тут же осознает, что зря — поздно. Кусок стекла, широкий и острый, лишь немного виднеется в ране на животе. Одежда и земля под девушкой пропитаны кровью, лицо — спокойно и восково-бледно. Если бы он был быстрее, она могла выжить? Логика подсказывает, что нет, но он сомневается, не верит, и его руки снова в крови, когда он вытаскивает еще теплое тело из обломков. Чувствует пальцами, что острый кончик стекла прошивает ее одежду на спине.       Какаши встал и сморгнул встающие перед глазами картины. Шорты Акане лежали у нее в ногах — видимо, как и футболку, она стянула их во сне. Мешались? Он пожал плечами, сложил их на ее футболку и укрыл Акане своей простыней. Спать больше не хотелось. По коже каталась тяжелая земляно-цементная пыль, и собственный запах раздражал. Какаши думал, что ему сейчас должно быть все равно, но оказалось, что его буквально тошнило от этого: от запаха пота, смытой с рук чужой крови — она никогда не смывается до конца, — от оседающей в носу вездесущей пыли.       Уже открывая седзи, он обернулся и замер. Гай спал на боку, подложив под голову согнутую руку, и Какаши впервые видел, чтобы напряжение не отпускало его даже во сне. Обычно с Гая все беды скатывались, как с гуся вода, и утекали его слезами в землю. Иногда бывало завидно, что он не умел также, а потом вспоминалось, что Гай и не заслужил, чтобы боль и вина мучали его действительно долго. Он был чист и честен, и продолжал оставаться таким всегда.       Керо тоже спал на боку — так легче было сохранять тепло. К нему сзади прижался Изаму, дыша в шею и, кажется, закинув на него руку. На виске и вокруг подбитого глаза синяк, заметный даже в свете луны, едва начал зеленеть по краям. Какаши почти не видел их лиц, но знал, что на них выражение той же измученности, какое лежало на лице Акане изломанными тенями, на лице Гая — нахмуренными бровями и чуть поджатыми губами.       Он прикрыл за собой седзи, прошел в кухню и закрыл забытое ими вчера окно. Щелкнул выключатель, свет загорелся — если его и выключали, то только в то время, когда они искали людей под обломками. Какаши открыл кран с горячей водой, но ее все еще не было. Он набрал холодной, поставил на огонь полный чайник и встал около раковины с грязной посудой. Шум воды никого не должен разбудить, а посудой он стучать не будет, даже если дрогнут пальцы. Очень хотелось чем-то занять руки, пока закипал чайник.       Когда Какаши оказался в ванной, ладони были совсем замерзшими, и чуть теплая ручка чайника почти не грела. Он слил кипяток в ведро, добавил холодной воды, а потом неловко снял одежду. Руки двигались тяжело, усталость после сна притупилась, но не прошла, и сейчас ему казалось, что он никогда не сможет привыкнуть к сколь-нибудь долгому использованию Шарингана. Холодный кафель под ногами почти заставлял поджимать пальцы. Какаши вылил на себя ковш теплой воды, намылил волосы и тело быстро, торопясь, чувствуя, как от ночного воздуха по коже ползут мурашки, и передернул плечами. По шее стекали мутноватые пенные струйки, остывающие слишком скоро. Закончив, он вылил на себя еще несколько ковшей, вымывая, наконец, из волос всю грязь, и избавляясь от остатков пены, которые начинали стягивать кожу, высыхая. Вода вместе с пеной бесшумно утекала в слив в полу. Рядом темнела старая деревянная ванна, видавшая как минимум три поколения Хатаке. От прикрытых окон под потолком тянуло ночной сыростью.       Какаши поспешил вытереться и, одеваясь, вздрогнул. Гай стоял у двери, хмурясь, щурясь и потирая со сна глаз.       — Разбудил? — не глядя на него, спросил Какаши и натянул водолазку.       — Нет, — Гай улыбнулся от неловкости, но его обычной энергии в этой улыбке не было. — Я… Вообще, я уже второй раз просыпаюсь. Может, пойдем и чего-нибудь горячего попьем?       Какаши только кивнул и захватил с собой чайник. На кухне Гай его забрал, наполнил и снова поставил на огонь. Конденсат на стенках скатывался вниз и шипел, соприкасаясь с синим газовым пламенем. Тихо похрапывал кто-то из команды Цуиоши в соседней комнате.       — Знаешь, Керо с Изаму чуть не ушли на пункт для пострадавших, я случайно их перехватил, — произнес Гай, сидя напротив и гипнотизируя чайник.       Чайник гипнозу не поддавался и все не закипал.       — Изаму, как я, уступил свою комнату в общаге трем гражданским, думал, он с Керо к нему уйдет и еще кого прихватят — там теперь пустует комната… — Гай замолчал, вертя в руках пустую чашку.       Уродливая черепаха на чашке уставилась на Какаши обвиняюще. Он посмотрел на нее и согласился. Кружка в ладони Гая сменила положение, и черепаха отвернулась.       — Оказалось, что его квартира все же пострадала, — продолжил он, — часть стены и крыши как хвостом смахнули. Или даже без «как», — Гай почесал в затылке.       Вода в чайнике забурлила. Какаши залил простой черный чай кипятком и поставил заварник на стол. Он не знал, что отвечать на рассказ Гая и нужно ли это вообще. Спустя минуту они, разлив чай по чашкам, продолжили сидеть молча. Ощущение намертво приставшей к телу грязи притупилось, но холод не отступал, несмотря на горячий чай, руки подрагивали, а ноги хотелось поджать под себя, забраться с ними на стул, согреться, подтянув колени к груди. Последний глоток в чашке был уже едва теплым.       — Ты же знаешь, что не мог ничего сделать? — вдруг серьезно спросил Гай.       Поднять на него глаза Какаши не смог, только неопределенно тряхнул головой, и это могло значить что угодно: «нет», «да», «напишите нужное или подчеркните предложенные варианты»… Он и сам не мог понять, что именно ответил и на какой вопрос. Когда именно он не мог ничего сделать? Когда спорил с Обито, теряя время? Или когда позволил Рин умереть? Какаши выдохнул сквозь сжатые зубы, и лишь мгновение спустя понял, что получилось слишком громко. Гай явно понял этот звук как-то по-своему, потому что тут же поднялся, обошел стол, а в следующую секунду Какаши обнаружил себя в объятиях Гая, утыкаясь лицом ему в грудь. Он повернул голову в сторону, уменьшая давление на нос.       — Гай, отпусти, — устало и тихо произнес он.       — Ты замерз, — будто не услышав, пробормотал Гай. — Давай ляжем, обнимемся, как Изаму с Керо, и будет тепло…       — Нет, — в этот раз Какаши все же выставил ладони вперед, отталкивая. — Изаму и Керо не обнимаются. И я с тобой обниматься не буду.       — Уже обнимаешься, — тем же тоном пробубнил Гай, но послушался отталкивающих его рук и отстранился. — Ладно, если хочешь, иди спи, я тут сполосну чашки и тоже лягу.       Какаши молча ушел, чувствуя, что горячий чай помог: руки стали теплее. Когда он вошел в комнату, Акане уже перевернулась на другой бок. Когда ушел он, основной источник тепла, она потянулась в его поисках к Изаму. Какаши растянулся на своем прежнем месте и, как хотел еще на кухне, подтянул колени ближе к себе. Непривычная поза для сна, к его удивлению, не помешала ему быстро заснуть.

***

      Запах хризантем забивался в ноздри. Именно белые хризантемы из всех цветов он по-настоящему ненавидел. Каждые похороны он вдыхал этот запах, вызывающий тошноту, и теперь он не знал, это его тошнит от похорон, от белых хризантем или от комбинации того и другого… Какаши тяжело сглотнул. Он чувствовал спиной взгляд Акане, стоящей позади него. Рядом с ней замер Керо, который, судя по напряженному сопению, сдерживал то ли слезы в глазах, то ли подступающие к горлу всхлипы. Какаши оторвал взгляд от портретов Минато-сенсея и Кушины-сан, немного поискал и нашел портрет Кавамори-сан. Женщина солнечно улыбалась с фотографии. Гай рядом всхлипывал, перекрывая тяжелый вздох Изаму, стоящего за его спиной. Темно. Будто не утро, а глубокий вечер. По позвоночнику проскользнул холодок — ночью будет гроза, что только подтверждал сегодняшний багрово-красный рассвет.       Вокруг слишком много людей. Они не смотрели на него, не было привычных обвиняющих взглядов, но в этой толпе словно бы тяжелее было дышать. Все они вели себя тихо, не издавали громких звуков, но монотонный гул из сливающихся вместе вздохов, подавленных всхлипов, шорохов одежды и шелеста листьев давил на уши. Хотелось сесть и заткнуть уши пальцами, закрыть их ладонями, но все, что Какаши позволял себе, — сильнее ссутулить плечи и сжать в карманах кулаки.       Он долго не уходил после окончания церемонии — ждал, когда уйдут другие, или не хотел идти по улицам с разваленными зданиями и разбитыми в щепки заборами, он и сам не знал. Когда он все же двинулся вперед, сопровождаемый молчаливыми Гаем и Акане, с удивлением услышал стук молотков и поскрипывание подъемных механизмов. Время скорби коротко, когда нужно восстанавливать столь многое… И сколько же они там простояли после прощания? Он с трудом припомнил, что Акане перекинулась парой фраз с братом, когда тот уходил, но о чем они говорили, так и не понял.       — Иди, Гай, — сказал он, не глядя на друга. — Штаб направит туда, где нужны лишние руки сегодня.       — Да, да, я это… — Гай замялся, подбирая слова. — Я просто думал зайти к тебе, немного посидеть. Или на вынос чего взять…       — Иди, Гай, — повторил Какаши бесцветно и ощутил, как Акане и Гай кинули взгляд сначала на него, а потом переглянулись, краем глаза он заметил кивок Гая, обращенный, скорее, к Акане, чем к нему.       — Да, да, верно… Пока, Какаши! Акане.       Эти двое молча о чем-то договорились, и Какаши догадывался, что это касается него. Навязчивое внимание раздражало, и он едва сдерживался, чтобы не сказать лишнего, но пока молчать было куда легче, чем говорить.       — За мной не нужно присматривать, — он остановился и нашел в себе силы поглядеть на Акане.       Она замерла рядом, повернув к нему голову. Темные глаза смотрели настороженно, словно ожидая борьбы. Он только повел плечом.       — Я знаю, — она кивнула, будто подтверждая свои слова, — но тебе может быть нужна поддержка…       — Я приду, если она будет нужна.       Это не то, что он хотел сказать, и это ложь. Он не будет нарушать ни ее хрупкий и краткий покой, ни Гая, и это будет правильно. Акане смотрела на него и, кажется, сомневалась. Слишком хорошо знала его. Но тому, что ему поддержка не будет нужна никогда, она бы не поверила точно.       — Иди к своим, — продолжил он. — Ты редко бываешь у отца, хотя ему это нужно.       Он угадал. Возможно, об этом же с ней говорил ее брат, потому что Акане дернулась, стала прямее и напряженнее, опасно сверкнула глазами. Какаши не хотел обидеть, и балансировал на грани. Когда он запретил ей приходить к нему на ночь, было иначе — хуже, намного хуже. Сейчас он сможет удержать нужный тон, подобрать слова и не причинить боль. Как же это сложно — держать их на расстоянии, держать на расстоянии ее…       — Правда придешь, если?..       — Да, — «нет». — Но пока — просто оставь меня. Пожалуйста.       Уверенный голос, четкий от первого до последнего слова, но движения расслабленные. Он умел лгать, особенно, когда это нужно было не ему самому. О нем ни к чему беспокоиться, он не заслужил, но эти слова Акане не примет, во что их ни облекай, а значит, будет звучать то, что устроит ее.       — Хорошо, — она кивнула, сомневаясь, и бросила на него тяжелый встревоженный взгляд, от которого под ребрами что-то неприятно сжалось.       Для него в деревне тоже нашлась работа, и в ближайшее время так должно было быть постоянно. Если не миссия — то помощь на стройках. Весь день он потратил на разгрузку брусьев, подъем стройматериалов на верхние этажи зданий, которые не были разрушены до основания, и бесконечной чередой мелких дел. За физической работой день тек незаметно, Какаши забывал про еду и необходимость прерываться, и на закате он обнаружил себя на кладбище, у мемориала, вздымающегося вверх всполохом огня.       Там же его обнаружил Данзо-сама.