Часть первая. Глава 20
6 апреля 2025 г., 07:26
Это полу-отстроенное жилище сложно было сравнивать с тем их домом, что был раньше, но все же это снова была своя крыша над головой, а их деревня восстанавливалась после буйства Лиса довольно быстро. В начале ноября все еще не чувствовалось дыхание зимы, только листья с поразительной скоростью желтели и рыжели на ветках, а некоторые и облетали.
Акане утерла пот со лба, закончив с разгрузкой брусьев. Пара плотников и несколько строителей горячо поблагодарили ее, когда она развеяла своих клонов и подошла к ним с вопросом, нужна ли им еще ее помощь. Близилось время обеда, и ее уверили, что на ближайшее время это — все. Она смогла сдержать вздох облечения, направляясь внутрь, к кухне, откуда восхитительно тянуло карри с рисом. На входе она столкнулась с Кентой, таким же уставшим, как она, и стабильно недовольным, как и во все прошедшие недели. Они оба замерли на входе в кухню, глядя, как отец раскладывает рис по тарелкам. Он учился пользоваться одной — левой — рукой, было заметно, как он по привычке двигает культей правой руки, будто желая ухватить что-то несуществующей ладонью, а потом останавливается посреди этого движения, понимая, что руки нет. Акане едва слышно вздохнула и взглянула на Кенту. Он сжимал челюсти и кулаки, думая, что никто этого не заметит сейчас.
Очень не хватало старых вещей: стол с множеством мелких царапинок и потертостей, занавески с забавным цветочным узором, большая прозрачная кружка… Многое оказалось похоронено под обломками того, что когда-то было их домом. Теперь же они сидели за низеньким столиком на жестковатых подушках, да, все вместе, все живы, и все же отсутствие множества их привычных вещей не давало расслабиться. Не отпускало ощущение, что что-то не так. Наверное, все они сейчас чувствовали нечто подобное. Даже снаружи, за окном, деревья были совсем другими. А тот абрикос, что стоял недалеко от их старого дома, и вовсе был сломан и наверняка засыхал неровным пеньком.
— А вот и обед! — довольно улыбаясь, сказал отец Акане, ставя на подставку сковороду с тушеным мясом. — Всё попереломалось, а этой сковородке хоть бы что! Даже ручка целая, в отличие от моей.
Акане прыснула под осуждающий взгляд брата, но ничего со своей реакцией поделать не смогла — напряжение давало о себе знать. Да и отец, очевидно, хотел разрядить обстановку, которая тяготила его.
— Не смешно, — пробубнил Кента, накладывая в свою тарелку мясо и добавляя сверху карри.
Хаджиме потянулся к тарелке культей и вновь остановил бесполезное движение. Взял палочки в левую руку и тоже подложил себе мяса, управляясь с палочками немного неловко, но вполне сносно. Ему придется долго привыкать к этому, но он справится. Акане подумала, что они с братом украдкой наблюдают за отцом с похожими чувствами — смесью сожаления, смущения и бессилия. Последнее ее особенно злило. Она видела, что отец не страдает, помогает деревне в меру своих возможностей, но многие вещи стали даваться ему куда сложнее… О сражениях же и речи не шло. Правда, о последнем он не слишком переживал.
— Мне не нравится это место, — спустя долгую паузу продолжил бубнить Кента, не переставая жевать. — Отселили куда подальше…
— Значительная часть домов Учиха были разрушены, — пожала плечами Акане, не давая собственной тревоге проявиться в лице или голосе. — Разбирать завалы и строить на их месте заново действительно было бы дольше, чем подготовить под застройку свободное место здесь.
— Мы на окраине деревни, отсюда кучу времени идти в любое другое место. Будто изоляция, — Кента проглотил и перевел на Акане внимательный взгляд, — и это явно неспроста.
— Только не начинай опять, — Акане закатила глаза.
— Ты не хочешь слышать правду, — хоть брат и говорил ровно, можно было различить нотки обиды в его голосе.
— Я ничего не хочу слышать, я жрать хочу, — Акане громче обычного опустила кружку на столик.
Сейчас очень не хватало мамы, которая усиленно занималась восстановлением мясной лавки, пострадавшей во время нападения Кьюби — фасад был разбит, но внутри сохранилось почти все.
— Ну-ну, спокойнее, — Хаджиме поднял вверх единственную ладонь. — А то придется мне в карри что-нибудь успокаивающее подмешивать.
— Я спокоен, — Кента чуть вздернул вверх подбородок.
— Если ты спокоен, то я актриса театра Но, — фыркнула Акане, не удержавшись от колкости.
— Может, и так. Играть роль слепой ты умеешь, — Кента повернулся к Акане, отставив пустую тарелку.
— Что ты имеешь в виду? — она выгнула бровь и вернулась к своей еде.
Вкус прекрасного карри вмиг стал вещью второстепенной, и дальше есть пришлось через силу. Ей еще до самого вечера работать, через пару дней ждет миссия, и пренебрегать изумительной пищей было бы огромной глупостью.
— Ты понимаешь. Ты не можешь не видеть, будучи джонином, — деланно равнодушно Кента пожал плечами, сосредотачивая внимание на своей чашке.
Они продолжили сидеть молча некоторое время. Акане и Хаджиме доедали, Кента неспешно тянул из чашки воду, медленно водя пальцами по гладкому стеклу. В воздухе чувствовалось напряжение.
— Давайте я уберу посуду, — Хаджиме привстал, но его опередил Кента, жестом попросив его остановиться.
— Я сам, — сказал он, но не сдвинулся с места, — но через пару минут. Отец, через два дня собрание клана.
— Мы уже это обсуждали, — покачал головой Хаджиме, а Акане насторожилась. — Я уже не могу быть шиноби, и на собрание клана не пойду по этой же причине.
— Какая разница? — Кента нахмурил брови и чуть наклонился вперед. — У тебя голова шиноби, все остальное тело — тоже. Да, на миссии ты уже не пойдешь, но участвовать в собрании…
— Нет. Ты не можешь заставить меня.
Кента вздрогнул, не ожидая подобных слов, и покраснел — то ли от сдерживаемого гнева, то ли от стыда, а спустя секунды вскинул голову.
— Тогда должна идти ты, Акане. И я.
— Что? — Акане едва не поперхнулась водой. — Мне-то там что делать?
— Участвовать в жизни клана, — развел руками брат. — На собраниях клана должны присутствовать все достаточно взрослые шиноби, все остальные — по возможности.
— Многие женщины не ходят на собрания клана, — пожала плечами она. — Почему я должна?
— Многие женщины клана не шиноби, в отличие от тебя, — не отступал он.
— Тише, Кента, — прервал его отец. — Не пытайся заставить сестру. Она действительно не обязана идти на собрание, как теперь не обязан и я. Фугаку-сама не присылал за ней, никак не дал понять, что ждет ее на очередном собрании. Значит, она вольна пропустить его. По крайней мере, пока.
Акане тяжело вздохнула и посмотрела на отца, усталого, выбитого из колеи всем произошедшим. Никто из них не был в порядке. Возможно, никогда, но в последнее время — особенно. Она перевела взгляд на брата, сжимающего кулаки и уставившегося в стол перед собой. Им было нечего делить, им было незачем ссориться, но сейчас она не знала, как сгладить эту ситуацию, не знала, способна ли она вообще сделать это в своем нынешнем состоянии. Хотелось миссию, да посложнее: уйти на пару недель из деревни, забыться в пути и в сражениях, израсходовать все силы, вернуться и уснуть долгим и спокойным сном без единого сновидения. Акане вздохнула еще раз.
— Извини, Кента. На собрание я не пойду, но, если ты считаешь нужным, иди сам. Я уверена, все самое важное ты нам передашь.
Она улыбнулась через силу и поймала ободряющий взгляд отца. Кента не улыбнулся, но кулаки разжал и стал выглядеть чуть более расслабленным.
— Они ведь отселили нас, Акане. Нас всех. Это не может быть случайным. Раз вы не хотите знать, что происходит, я возьму это на себя.
Он встал, выпрямился и твердой походкой вышел наружу. Акане и ее отец вздохнули почти синхронно.
— Отчасти Кента прав, — тихо сказал Хаджиме, Акане же только качнула головой в знак согласия.
— А еще он, кажется, потерю тобой руки переживает куда острее, чем ты сам, — заметила она и отхлебнула еще воды.
— Ему кажется, что это катастрофа, — криво усмехнулся ее отец, ощупывая гладкий шрам на культе. — Для него быть шиноби — это буквально все, в то время как для меня… Я потерял лишь одну из граней своей жизни, и далеко не самую любимую.
— Из тебя шиноби всегда был так себе, — улыбнулась в ответ Акане и произнесла это так ласково, что никто не мог бы расценить ее слова, как упрек. — Но из тебя всегда был отличный отец, ты был замечательным мужем для мамы, и еще я не знаю никого, кто готовил бы вкуснее тебя.
Она пересела ближе, кладя голову ему на плечо.
— Да. И именно поэтому с этой рукой я потерял не так уж много, — он приобнял ее левой рукой.
— Кенте тяжело это понять. Может, он никогда и не поймет. Он ставит на твое место себя, вот только ты — не он.
Акане стало жутко от того, что Кента не видел своей жизни без руки, не видел себя не шиноби, и еще хуже было от того, что она сама не знала, кем станет без своей способности сражаться. Она реагировала не так остро, как Кента, но стоило представить себя в ситуации, в которой оказался отец, и оставалась лишь пустота. В этом они с братом были похожи. Ей хотелось быть кем-то еще помимо куноичи, но отделить себя от этой роли она даже мысленно не могла. Вряд ли брат переживал о чем-то подобном. Вряд ли он что-то подобное осознавал. Она потерла глаза, встала, потянулась и, махнув отцу на прощание, поспешила вернуться к работе.
***
Облако закрыло собой почти полную луну, и кроны деревьев и кустов вокруг сразу стали черней и будто гуще. Акане была близка к своей цели и сбавила шаг, став тихой и незаметной в насыщенных ночных тенях. Она подошла ближе к окну и взглянула в него, ожидая увидеть Какаши спящим в постели, но все же не слишком надеясь на это. Луна вновь показалась на небе, заливая своим тусклым светом все вокруг. Акане медленно выдохнула, рассмотрев, как Какаши, стоя у раковины, мыл руки. Очертания угадывались смутно, зато шум воды слышался вполне отчетливо даже через закрытое окно. Какаши выключил воду, оперся руками о бортик раковины, явно приводя в порядок дыхание, но потом замер и напрягся. Акане поняла — почувствовал ее чакру, но спросонья, возможно, не успел идентифицировать, и она негромко постучала в окно. Он тут же повернул голову на стук, смотря на нее обоими широко раскрытыми глазами, но тут же расслабил плечи и закрыл шаринган. Губы его дрогнули то ли в улыбке, то ли от отступавшего напряжения, и он открыл окно, впуская внутрь ночную прохладу. — Домой тебя сегодня решили не пускать? — сказал он, видимо, пытаясь за беззлобным сарказмом скрыть свое истинное состояние, скорее, по привычке, чем осознанно. — Очень смешно, — Акане фыркнула, облокачиваясь на подоконник сложенными руками. — Теперь мне после миссий до тебя идти ближе, чем до дома. Последняя фраза повисла в воздухе напоминанием о недавней трагедии. — Но не волнуйся, на ночь я у тебя оставаться не собираюсь, — она усмехнулась и отвела взгляд, заставляя Какаши вспоминать еще и о последней их крупной ссоре. — Мы ведь уже говорили об этом тогда… — начал он, тщательно подбирая слова. — Да, говорили, и сейчас я об этом говорить точно не хочу. Акане легко перемахнула высокий подоконник, приземляясь босыми ногами на гладкий деревянный пол. Сандалии так и остались стоять на улице рядом с окном. — А это что? — Какаши выгнул бровь, глядя на прозрачную стеклянную бутылку в руке Акане. — Всего лишь гранатовый сок, — она пожала плечами, и жидкость в бутылке колыхнулась вслед за движением ее руки. — На миссии дали в благодарность. Они прошли от кухни дальше в комнату и, не сговариваясь, сели друг напротив друга недалеко от смятой постели Какаши. Акане еще раз оглядела его, взъерошенного, усталого и какого-то даже подозрительно тревожного в слабом свете старой лампы под потолком. — Что-то не так? Кроме кошмаров? — спросила она и обняла свою согнутую в колене ногу. Какаши не смог ответить, только покачал головой, не говоря ни нет, ни да. — Если это касается АНБУ, ты и не сможешь мне сказать, — вздохнула она, и он снова промолчал, подтверждая ее догадку. — Что ж, с этим я ничего поделать не могу. Акане открутила крышку с широкого горлышка бутылки и протянула ее Какаши. — Держи, он почти не сладкий. Скорее, терпко-кислый. Какаши кивнул, принимая бутылку, и приложился сухими губами к горлышку, делая несколько мелких глотков, после чего отдал обратно ей. Акане старалась ненавязчиво следить за каждым движением, за ритмом дыхания, и почувствовала дрожь его прохладных пальцев, соприкоснувшихся с ее. — Ты не думал купить котацу? — сказала только для того, чтобы заполнить неуютную тишину. — Сейчас прям тянет холодом. — Нужно было плотнее прикрывать окно. Его покрасневший глаз в полумраке казался таким же черным, как и ее глаза. Гранатовый сок защипал язык, когда она отхлебнула из бутылки, чуть поперхнулась и лишь чудом не закашлялась. Теперь щипало еще и в носу, и она правда считала, что это гранатовый сок. Нос сам сморщился, а губы покривились от кислого вкуса. Какаши, когда пил, ни единым мускулом на лице не пошевелил (кроме тех, которые нужны были непосредственно для того, чтобы глотнуть из широкого горлышка). Она сделала еще один глоток, чувствуя, как сок раздражает горло и приятной прохладой прокатывается вниз по пищеводу. Вкус кисловато и терпко осел на языке во второй раз. Губы жгло. Акане облизнулась в попытке сделать жжение менее ощутимым. Нижняя губа была сухой, с несколькими маленькими трещинками. Акане поймала взгляд Какаши, долгий, сосредоточенный на ней, и наклон его головы и выражение глаз выдавали задумчивость, если даже не озадаченность. Ее дыхание сбилось на мгновение, в которое они рассматривали друг в друге что-то свое. — Что-то не так? — она тоже чуть наклонила голову, подражая его позе. — Все хорошо, — он чуть тряхнул головой, прогоняя ее наваждение. Еще один глоток сока обжег губы и горло, но в этом было даже что-то приятное, в этом колючем ощущении, остающимся с ней еще на несколько секунд. Как образ чего-то яркого, предстающий перед закрытыми уже глазами. — У тебя сок окрасил губы, — произнес Какаши, и Акане, бездумно смотревшая все это время на него и сквозь него, вздрогнула от неожиданности. — У тебя тоже, — она присмотрелась и, словно в подтверждение своих слов, еще и кивнула. — Мои, кроме тебя, никто и не увидит… Он улыбнулся без тени веселья, и на его бледном лице улыбка смотрелась особенно ярко, бордово-красно расцвеченная гранатом. Места, где губы были обветрены или обкусаны, окрасились особенно сильно, будто сами по себе кровоточили. Акане остановила себя от того, чтобы прикоснуться и убедиться, что это не так. — …в отличие от твоих, — закончил фразу Какаши, а Акане не могла понять, что всё это должно значить. — Что-то еще не так, кроме всего этого дерьма с лисом, кроме Минато-сенсея… — невпопад произнесла она, почти жалея. — Но ты не скажешь, потому что не можешь, наверное. Я понимаю. Это тревожит. Она сцепила пальцы в замок и сжала их до побеления. Они и так от холода часто становились бескровными, заставляя ее часто гонять чакру по ладоням, а в последнее время, на холодном воздухе и пронизывающем ветре, это случалось еще чаще. — Обо мне не стоит беспокоиться, — просто сказал он, пытаясь заглянуть ей в глаза, но она не смотрела. — Ты один из немногих, за кого действительно стоит, — она покачала головой, чуть спутанные с дороги волосы рассыпались по плечам. — Ты будешь защищать кого угодно, но только не себя. Но при этом почти все думают совсем наоборот! Она рассмеялась, но смех ей самой показался скрипучим, а на глаза выступили слезы. — Убийца друзей… Я чуть не сломала руку придурочному чунину. — У нас, конечно, не такой дефицит кадров, как во время войны, но все же не выводи наших шиноби из строя, пожалуйста, — казалось, ее слова на него не произвели никакого особенного впечатления. Акане сжала зубы от обиды — не на него, а за него. Сколько раз он уже ловил краем уха подобные разговоры? В АНБУ, в деревне, тихие перешептывания, отдельные громкие фразы, непрошеные советы… Он не мог переваривать все это настолько легко, зато мог отлично притворяться. — Как отец? Какаши не хотел продолжать тему, и в этот раз Акане была только рада этому. Она тихо выдохнула, повела плечами, расслабляясь, и воздух между ними двумя будто перестал звенеть и прояснился. — Хорошо, — она приподняла уголки губ в намеке на искреннюю улыбку, — действительно хорошо. Ему недавно предложили место в Военной Полиции — бумажки разбирать. Он отказался. Нам дома сказал, что, наконец, чувствует себя на своем месте, — она даже хихикнула, вспоминая довольное лицо отца, сидящего посреди почти до конца отделанной кухни. — Кента не понял, но совсем уж беситься не стал. — Я рад, — в этих двух коротких словах было так много тепла. — И я так и не поблагодарила за подарок, — вспомнила Акане. — Мне… Нам всем было не до дня рождения, через три дня после нападения Кьюби… Плащ отличный — легкий, теплый и незаметный. Пригодился на миссии. Какаши склонил голову, серьезно и спокойно, но Акане смогла разглядеть в этом жесте крохотную нотку самодовольства. И он снова, вроде бы на миг придвинувшись, отодвигался обратно: лицо, по которому сложно что-то прочитать, обманчиво расслабленные движения, натянутая до переносицы маска… Отойти на шаг и построить стену. Он не говорил ей уйти, но он думал об этом, и этого было достаточно. Она встала, хрустнув затекшей поясницей, и вернулась к окну, около которого на улице стояли ее сандалии. — Спокойной ночи, — она улыбнулась, пряча за этой улыбкой неуверенность. Сделать шаг навстречу к нему — отпугнуть его еще больше или приблизиться? Акане видела, что что-то тревожило его, и этим чем-то он не мог поделиться. Тем, что тревожило ее, она поделиться могла, но пока не хотела: о своих страхах, о брате, о растущем градусе напряжения вокруг, о трудноуловимом чувстве одиночества, преследующего ее со смерти Рин… Она расскажет об этом матери чуть позже, наверное, а Какаши и так сверх меры переполнен чем-то, от чего у Акане мурашки ползут между лопаток. — Ты… Ты снова игнорируешь Гая. Произнося это, Акане не решилась взглянуть на него. Эта констатация факта казалась куда более личным делом, чем любые их разговоры за последние несколько месяцев. Если Какаши и мог игнорировать Гая, то она не могла игнорировать то, что Какаши игнорирует Гая… Мысли путались, бутылка с соком покрывалась испариной у нее в руке и становилась скользкой. Капли срывались с донышка, и первая из них ударилась об пол почти оглушительно громко в ночной тишине. — Он скучает по тебе, — еще тише добавила она и ловко перебралась через оконную раму. Какаши не изменился в лице, не издал ни звука и не сдвинулся с места, но она знала, что он услышал ее, даже не видя его. Она помахала на прощание, почти удивленно уловив ответный кивок. Его покрасневший, усталый глаз провожал ее напряженным взглядом, пока она не скрылась из виду. Акане так и не смогла определиться, холодил этот взгляд спину или прожигал, но перестать чувствовать его на себе было даже немножко одиноко. Она сделала еще глоток из бутылки и скривила губы от терпко-кислого вкуса. Едва различимая сладость осела на языке, на фоне всех остальных вкусовых оттенков она казалась еще более яркой. Акане тяжело вздохнула и отпила еще, кутаясь в плащ от ночного холода, щекочущего пятки и забирающегося под короткое кимоно и шорты. — Надо попробовать сделать соус к мясу с гранатовым соком, — пробормотала она, подходя к дому и отпила еще. В бутылке оставалось меньше стакана сока, казавшегося в темноте почти черным. — Вот уж не думал, что буду встречать тебя, попивающую подозрительную жижу из подозрительной бутылки, — усмехнулся Кента, свешиваясь из окна и зевая. Акане фыркнула и поднесла горлышко поближе к лицу брата. — Понюхай. Тот принюхался и нахмурился. — Ладно, алкоголем не пахнет. Почти ничем не пахнет, на самом деле. — У граната слабый запах, — она закрыла бутылку пробкой и убрала в рюкзак. — Открой мне дверь. Кента впустил ее, она доплелась до своей комнаты, ощущая, что все же очень устала с дороги, оставила рюкзак у стены — разобрать завтра — и отправилась умываться и переодеваться. То ли гранатовый сок, то ли недавняя нескладная беседа продолжали горчить на языке.***
Дождь лил, как из ведра, и последние работы снаружи дома пришлось приостановить. Крыша обнаружила слабое место, и с потолка в тазик с тряпкой капала мутноватая вода. Котацу приятно согревал ноги. Отец уже спал, потому что встал сегодня еще на заре, Кента ушел на миссию со своей командой, и Акане ужинала в компании матери. Рис с карри — им обеим не хотелось особенно напрягаться и готовить что-то сложное. Пряным ароматом был пропитан воздух вокруг столика, а все остальное пространство — сыростью, просачивающейся в дом. — Меня всегда беспокоит то, что я чего-то не понимаю, — тяжело выдохнула Акане после долгого молчания — она обдумывала вопрос матери несколько минут. Что можно ответить на «Что не так?»? Да еще и так, чтобы ответ был искренним и не слишком тупым. — А не понимаю я сейчас слишком многое, — продолжила Акане. — Чем взрослее становлюсь, тем больше не понимаю. Это раздражает. Мама ее не торопила, и Акане мысленно поблагодарила ее за умение слушать. Будь на ее месте кто-то другой, Акане и вовсе не смогла бы ничего сказать, наверное. Такую безграничную готовность понять и принять она не видела ни у кого. Изаму был близок к этому, и все же ее мама была куда ближе. — Я, более мелкая я, думала, что почти со всеми вокруг что-то не так: у меня не получалось дружить с девчонками своего возраста, и я не понимала, почему. С мальчишками — тоже. Какаши был исключением, подтверждающим правило. — Почему? — Миюки склонила голову, ожидая ответа на своей вопрос. — А у него тоже были проблемы с общением. Со сверстниками — особенно, — Акане пожала плечами. — Я слушала разговоры одногодок, смотрела на их навыки и… считала себя лучше. Может, они чувствовали это, может, я просто не умею дружить, — Акане дернула плечом и поправила плед на плечах. — Я и с Изаму и Керо сдружилась только потому, что мы оказались в одной команде. Сомневаюсь, что они были бы со мной, окажись мы порознь. Они хорошие, но я… — Не думаю, что стоит называть тебя плохой, — Миюки отставила в сторону пустую тарелку, в то время как Акане заметила, что едва притронулась к еде. — Я не называю… Я, скорее, никакая. Поддержать разговор, выдать быструю и удачную реакцию… Разве что в сражении, но из них не вся жизнь состоит. Мне одиноко, и это не проходит. — Как давно? Голос матери был спокойным, даже успокаивающим, и Акане сглотнула ком в горле, постаралась заесть его рисом. Она могла назвать день и даже час. — Со смерти Рин, — Акане отвернулась в сторону окна, наклонила голову, и распущенные волосы скрыли от Миюки ее лицо. — Она… она была моей единственной подругой. За всю жизнь. В кулаке палочки едва не треснули от давления мозолистых пальцев. Акане тряхнула головой и откинула назад волосы, чтобы те не мешали есть. Они и не мешали, в отличие от кома в горле, который не хотел уходить, проглатываться. — И, хоть мы начали общаться из-за Какаши, в итоге все на нем не кончилось. Мы говорили о многом… Наверное, других я отпугивала, — она хихикнула, неловкость витала в воздухе, воспоминания вызывали одновременно улыбку и дрожь. — Я ведь никогда не понимала, о чем говорить уместно, о чем — нет, где эта граница… С Рин можно было говорить обо всем. Сомнительные решения, кровавые миссии, тело и все, что его касается — она ведь медик, не смутить почти ничем. Это было так легко, — Акане прервалась, подбирая слово. — Свободно. Она принялась есть, не особенно стремясь дождаться ответа от матери. Рис начинал остывать, а он вкуснее горячим, и надо съесть его скорее, эту и так маленькую порцию, пережевывать, проталкивать дальше… Рин нравилось, как она готовит, Рин улыбалась, пробуя очередное блюдо у нее в гостях… Акане никогда не была в гостях у Рин: ее родители придерживались более строгих правил и не пускали в дом посторонних, как родители самой Акане. Или, скорее, Хаджиме и Миюки не считали чужими Рин, Какаши и Изаму с Керо. И те, и другие заботились о дочерях, просто по-разному. «Как выглядит ее комната? Как она выглядела?» — Акане уставилась в стену за плечом матери. — Это все равно не сделало бы боль меньше. Даже если бы ты знала. Акане поняла, что задала свой вопрос вслух. Недовольно сжала губы, нахмурилась. Внутри, несмотря на доеденный рис с карри, было пусто. Ни одна еда не могла заполнить эту пустоту. — Ты скучаешь. Она только согласно кивнула на тихие слова матери. — Знаешь, я-мелкая ведь опережала в учебе остальных. С ровесницами и ровесниками бывало скучно, а дети постарше не относились серьезно… Не относились, как к равным. Может, я поэтому так ухватилась за Какаши еще тогда. И отпустила, только когда он послал меня прямым текстом. Акане говорила на одном дыхании, с трудом подбирая слова. Каждая формулировка казалась неправильной, неточной, не отражающей всего. — Со мной что-то не так. Я не умею дружить, заводить друзей… — В команде у тебя все довольно неплохо, — напомнила Миюки, ненавязчиво пододвигая к дочери стакан с мугича. — Мы все время вместе, — она пожала плечами. — Были, по крайней мере. Помогали друг другу. Это как семья — не можешь оставаться чужим. Это, вроде, дружба, но изначально — не совсем она. Были бы это другие люди, а не Изаму и Керо, все наверняка сложилось бы также. Хотя бы примерно. Акане выдохнула, потерла глаза. Прохладный мугича хорошо утолял жажду, но погода не слишком располагала к холодным напиткам. — Мда, надо было пить его горячим, я не подумала, — она покачала головой и натянула плед повыше на плечи. — Хотя с котацу и пледом тепло. Дождь барабанил по крыше, в таз с тряпкой капало с потолка. Успокаивающие, дремотные звуки. За пределами стен — мир, полный воды, беспрерывно движущейся, суетящейся, кипящей в лужах множеством пузырей. Какаши не в деревне, Изаму и Керо — тоже. И Рин так далеко, что ногами не дойти и руками не дотянуться. Возможно, она иногда появлялась во снах Какаши, но и туда Акане путь был закрыт. — Я не знаю, как помочь, — призналась Миюки, и голос ее сливался с шумом дождя. — Никак, — Акане пожала плечами, а голос ее прозвучал твердо и излишне резко. — На войне было проще. Так странно… Это было так тяжело контролировать: тон голоса, выражение лица и жесты, сонливость и боль в спине и ушибленной недавно ноге лишь усложняли задачу. Акане смотрела в серое небо за окном и видела будущее: такое же серое, туманное, дрожащее. Наверное, скрывающее в себе новых чудовищ. Внутри деревни, вне деревни… И, что хуже, внутри них самих.***
Какаши внешне держался хорошо, самообладание вообще редко когда ему отказывало, но при этом он признавал, что разговор с Третьим оставил его в смятении куда большем, чем самый первый короткий разговор с Данзо. То, что тот скрывал в рядах Корня шиноби, обладающего мокутоном… Какаши мог найти лишь одно оправдание подобному — носитель мокутона был еще совсем ребенком и Данзо хотел оградить его от опасности. Вот только Данзо не был похож на человека, глубоко переживающего о безопасности кого-то из членов Корня или других жителей Конохи. Да, он был одним из старейшин, он — по крайней мере, формально — заботился о благосостоянии деревни, но жертв было бы куда меньше, помогай в день родов Кушины-сан этот мальчишка. Просто на подстраховке, чтобы выиграть время при необходимости, а потом отступить и быть в безопасности: терять того, кто использует мокутон, действительно было нельзя. Генины, чунины, АНБУ, младенцы из окрестных поселений… Какой странный список пропавших. При воспоминании о неловком разговоре с Третьим накрывало не только смятение, но и жгучий стыд: пробраться ночью в личную библиотеку Хокаге, в закрытый отдел, и быть так глупо застуканным на этом. Редко когда Какаши чувствовал себя настолько идиотом, хоть день в календаре фломастером обводи. Он выдохнул сквозь зубы. «Не потому ли погиб Йондаме?» — голосом Данзо в голове. «Если бы в тот день на нашей стороне был кто-то, использующий мокутон, Йондайме не пришлось бы жертвовать собой», — голосом Третьего поверх слов Данзо. Прозрачный намек. Отчего-то нежелание Третьего изначально говорить прямо, что тот догадался, почему Какаши ищет информацию о Первом Хокаге, раздражало. Минато-сенсей… С ним было проще. Только слишком недолго. Какаши сжал кулаки, глубоко вдохнул. Данзо ранее казался просто опытным и необщительным шиноби, сейчас же Какаши видел его иначе — как очень опасного и проницательного человека, загадочного настолько, что спрогнозировать его действия не представлялось возможным. Дело даже не в том, что тот подобрал нужный момент для манипуляции — тогда, когда Какаши был слишком поглощен болью от потери учителя и готов был переложить вину за это хоть на кого-нибудь. На кого-нибудь, кто в день нападения Кьюби обладал достаточной властью, например, на самого Третьего. И не в том, что Данзо скрывал в Корне мальчишку, использующего мокутон. Какаши был потрясен планом Данзо убить Третьего. Это было не просто смело и это было не просто предательством. Даже внутри себя Какаши все еще не мог подобрать нужных слов. Так же он не смог их подобрать и в короткой беседе с Третьим при обговаривании миссии, где он должен был притвориться им. Какаши пытался сказать, что Данзо, если он действительно намеревается это сделать, должен быть убит. Иного наказания за попытку убийства Хокаге быть не может. Однако Третий четко, буквально парой слов, дал понять, что то не его, Какаши, ума дело. Какаши и сам понимал, что не знал всего, и все же видеть сейчас порой на улицах деревни Данзо было странно, было в этом что-то неприемлемое. Еще более неприемлемо было с самого начала поверить Данзо. Да, в календаре надо было бы обвести еще и тот день, и горе — слабое оправдание для подобной глупости, могущей стать роковой. Какаши и так редко когда чувствовал себя достаточно спокойно, уютно, а сейчас его не покидало ощущение, что за ним присматривают — внимательный темный взгляд он чувствовал кожей и не мог расслабиться в родной деревне. Из-за этого он едва не навредил Гаю, который слишком тихо приблизился к нему. Из-за этого, наверное, кошмары стали не просто частыми, а очень частыми, едва ли не чаще, чем сразу после смерти Рин… Насколько безопасно было Гаю и Акане общаться с ним? Этот вопрос заставлял его подолгу ворочаться в постели перед сном. Он не мог рассказать им, чему был свидетелем и участником, но и не мог оттолкнуть их, ничего не рассказывая. Они, наверное, могут защитить себя, особенно учитывая, что они ничего не знают и не могут быть опасны Данзо. Потеряв надежду уснуть прямо сейчас, Какаши встал, прошел к столу и выпил половину стакана воды — в горле пересыхало от тяжелых мыслей. Воздух казался душным, и Какаши открыл окно, впуская внутрь свежий ночной ветер, пахнущий тенистым садом. С узенького подоконника вниз спланировала бумажка, и Какаши, удивленный, поднял ее, подставил под свет лампы. «Улица 12, дом 36, квартира 17, присмотрись к нему», — было выведено аккуратным и совершенно неузнаваемым почерком, лишенным индивидуальных черт. Многие из шиноби умели так писать, этим Какаши не был удивлен. На записке успело собраться немного пыли, пролежала она здесь сутки-двое, а он даже не замечал… Любопытство взяло верх над усталостью, и Какаши, не оставляя себе времени на долгие раздумья, начал одеваться. Даже если это ловушка… Его жизнь сейчас не казалась чем-то настолько ценным, чтобы опасаться этого.
