Феномен клана...

      Какаши тогда не успел уйти к загадочной квартире: АНБУ вызвали на срочное собрание, и он, переодевшись так быстро, как мог, поспешил из дома. Ему повезло — указанный в записке адрес был по дороге, и он пошел на риск: приблизился к окну нужной квартиры незаметно и бесшумно, в окне третьего этажа горел тусклый свет, а из чуть приоткрытого окна не слышно было ни звука. Какаши замер, слился со стеной и тенью дерева на ней, слушал, гадая, к чему он должен присмотреться. К кому?.. В квартире было по-прежнему тихо, и Какаши, поддев затвор, полностью открыл окно, проскальзывая внутрь. Времени перед собранием у него мало — почти нет, и нужно оглядеться здесь. Обыкновенная квартира, маленькая, но не тесная, потому что почти пустая. Жесткий низенький диван, детская кроватка, чистая и пустая, пара открытых полок с пеленками и еще какими-то вещами, на стене — ночник с почти отжившей свое лампочкой. Не обжито, но никакой опасности не ощущалось. Озадаченный, он прошел дальше. На кухне в единственном настенном шкафчике с висящей на одной петле дверцей обнаружилась смесь для грудного вскармливания с пометкой «с рождения». Рассматривать подробней было некогда и незачем. В ящиках тумбы — немногочисленные столовые приборы, пара детских бутылочек, скудный набор посуды. Дольше здесь оставаться нельзя. Следующее помещение — и всё. Какаши открыл дверь ванной комнаты: совершенно обычный совмещенный санузел, в ванне — небольшая ванночка, видимо, для купания детей, полотенце рядом с умывальником, грязное белье на полу. На зеркале — тонкий слой пыли. Пора.       Вышел наружу Какаши так же тихо и незаметно, как и пробрался внутрь. Явился в итоге без опоздания, пусть и далеко не первым. Волнения от задания не было. Если нужно вернуть Орочимару, значит, надо сделать все возможное. Было недоумение. Ошибки не было, думал Какаши, несясь сквозь лес с темными, все еще почему-то не пожелтевшими листьями. Он пришел по нужному адресу, но никого из обитателей квартиры не застал, и присматриваться было не к кому… Орочимару не тот противник, в бою с которым будет время отвлекаться на мысли. Посторонние мысли не хотели уходить прочь, и пришлось прогонять их осознанными усилием. А еще вызвать Нинкен, потому что без их чуткого нюха идти по следу Какаши бы не смог.              Лоб саднило, быстро налепленный пластырь стягивал кожу. Повязку приходилось накладывать второпях. Какаши заставлял себя нормально идти, а не плестись, волоча подошвы по земле. Прошло не так уж много времени — пара дней, и все же эта погоня за Орочимару — увы, безрезультатная — вымотала его куда больше, чем он мог бы показать. Шаринган заставлял тратить немало чакры, и большая часть усталости наверняка была связана с этим, но Какаши все еще мог стоять на ногах, а значит, и в помощи медиков не было нужды. Он уже отчитался лично Хокаге о всем, что знал, в устной форме: письменный отчет Хокаге с него и не потребовал, пока не желая, чтобы имя Киноэ мелькало в документах. Улыбка чуть тронула губы при мысли о мальчишке. Тензо… Он забавно реагировал на это имя, надо запомнить. Внутри становилось спокойней от мысли, что теперь путь к сердцу мальчика с мокутоном нашел не только Данзо, но и сам Какаши, а также маленькая девочка с обсыпанным веснушками лицом. Члены Корня не должны иметь прочных связей с окружающими, и теперь мальчишка для службы там подходил еще меньше.       Какаши замедлил шаг. Ранее он думал, что записка предупреждает об опасности и что, возможно, она связана с Данзо, теперь же ему казалось, что это что-то совершенно иное. А значит, поделившись этим, он не должен никого подвергнуть опасности. После этого осознания ноги сами понесли его ближе к окраине деревни — к недавно отстроенному новому кварталу Учиха, лишь едва-едва пересекающегося территорией со старым кварталом.       Тихий стук в стекло — и Акане тут же открыла окно, словно все это время только ждала чего-то. Она не задавала вопроса вслух, но все было написано у нее на лице.       — Одевайся. Я думаю, тебя это тоже может заинтересовать.       Он не стал пояснять, о чем говорит, и Акане в ответ не произнесла ни слова. Лишь только через минуту замерла в шаге от него, одетая и обутая, с прежним вопросительным выражением лица. Он отдал ей записку и, когда она, уже на ходу, пробежала ее глазами, рассказал об увиденном ранее — о маленькой квартире, о ее убранстве и о том, что не застал никого внутри. По лицу подруги он видел, что Акане напряженно о чем-то размышляет, но не стал уточнять: был уверен, что позже она расскажет сама.       Они бесшумно приблизились к тому окну, за которым он наблюдал перед миссией по поимке Орочимару, и затаили дыхание, подглядывая сквозь чуть запотевшее стекло. Теперь внутри не было пусто: горела под потолком лампочка, что-то тихо булькало на плите, кто-то ходил по комнате, а еще слышался детский плач. Это не было удивительно, учитывая, что ранее Какаши видел здесь детские вещи. Ребенок продолжал кричать, и к кроватке приблизилась женщина, поглядела на него сверху вниз. Акане и Какаши навострили уши.       — И чего ты орешь, отродье ёкайское? — проворчала женщина, качнув кроватку. — Только из больницы выписан, и орешь. Я тебя накормила, вот и лежи довольный.       Она немного покачала кроватку, и плач сменился более тихим хныканьем.       — Во-от, не шуми, а то соседи докопаются, — сказала она и, накинув куртку, вышла из комнаты.       Акане и Какаши удивленно замерли, таращась друг на друга. По всей видимости, выходило, что некий «он» из записки — это младенец. Но почему Какаши к нему нужно присмотреться?       Дверь подъезда с шумом отворилась и женщина, выйдя на крыльцо, закурила. Из приоткрытого окна вновь донесся плач, который она должна была слышать, но явно решила не обращать внимание. Какаши, с его чувствительным слухом, раздражали эти крики и, выдохнув сквозь зубы, он принял решение. Присмотреться — так присмотреться. Присматриваться проще с близкого расстояния.       Он бросил на Акане быстрый взгляд, уже потянувшись к задвижке окна, и она согласно кивнула. Чтобы понимать друг друга, им не всегда нужны слова. Окно открылось, и они оба проскользнули внутрь, закрыв его за собой. Чуть морщась от громкого плача, подошли к кроватке. Какаши молчал, полный сомнений, потому что всё не могло быть так. Светловолосых детей в Конохе полно… Младенец открыл глаза, не прекращая плакать. Синь глаз так напоминала о… Но ведь все светловолосые маленькие дети до года были голубоглазыми? Где-то он это читал… Но эта записка, оттенок волос, примерный возраст…       — Ему ведь месяца три-четыре, да? — почему-то шепотом произнесла Акане.       Какаши, не находя слов, кивнул. Полоски на щеках, словно усы, «ёкайское отродье». Совпадений слишком много.       — Ты раньше меняла пеленки? — тихо спросил Какаши, потянув носом воздух.       — Нет, конечно. Когда бы я успела? — также тихо ответила она.       — У тебя младший брат есть, — пожал он плечами.       — У нас с ним разница в год, — Акане закатила глаза и потянулась откинуть одеяло с ребенка. — Думаю, как-нибудь справимся, — пробурчала она еще тише.       Кофточка на младенце задралась, и рука Акане дрогнула, выпуская из пальцев одеяло.       — Охренеть, — прошептала Акане. — Я такой печати не знаю, а я знаю много печатей…       — Я тоже, — кивнул Какаши.       Он, даже глубоко задумавшись, видел, что простыня и пеленки совсем мокрые, а также чуял, что дело не только в моче. Какаши незаметно поднял левое веко и активировал Шаринган.       — Снимай все мокрое и грязное, кидай это на пол и бери ребенка на руки, — Какаши тем временем снял перчатки, заткнул их за пояс и направился к полке с бельем. — Я перестелю. И голову ему держи.       — Я не совсем идиотка, — пробубнила Акане, но послушалась, убрав грязное белье и клеенку.       На руки младенца (оказавшегося, кстати, мальчиком) она брала неловко, но, вроде как, его все устраивало. Он даже плакать перестал, глядя на нее огромными голубыми глазами. Какаши прикладывал все мыслимые усилия, чтобы оставаться здесь, а не думать. Не думать, что на самом деле сейчас происходит. Он быстро положил в кроватку новую клеенку, застелил простыню, потрогал одеяло — оно, слава богам, не намокло — и поправил матрас. Только после он обернулся к Акане, застывшей со странным выражением лица, в котором мешались, похоже, испуг, неловкость, злость, отвращение и что-то еще. Ребенок, не отводя от нее взгляда, маленькой ладошкой схватил прядь ее волос.       — Уй-с-с! — прошипела не ожидавшая этого Акане. — Отпусти, мелкий!       Она кое-как выпутала волосы из маленьких пальцев, держа ребенка одной рукой и вынужденно прижав его к себе.       — Думаю, его надо искупать, — обреченно произнесла она, глядя то на грязное белье внизу, то на младенца в своих руках.       Какаши кивнул и повел ее в ванную. Он снял с ребенка кофточку, и от прикладываемых стараний пальцы едва заметно дрожали, набрал воды в маленькую ванну, ковшиком сначала смысл всё, что еще оставалось на ребенке, которого на весу держала Акане, а потом она опустила того в ванну, продолжая держать в области шеи.       — Искать детское мыло или пока так сойдет? — спросил он, пока Акане шевелила пальцами перед младенцем — исключительно для того, чтобы он отвлекался и больше не дергал ее за волосы.       — Да не надо, только время потратим, — она пожала плечом, чуть обернувшись к Какаши. — Вытирай давай.       Во время вытирания ребенок решил описаться — и Какаши едва успел заслониться полотенцем и отскочить с линии поражения, — так что пришлось ополаскивать того заново и брать новое полотенце, старое было отправлено в стирку.       — Вроде, сухой, — заметил Какаши, когда они принесли его в комнату. — Наверное, нужны какие-то детские присыпки и прочие детские штуки…       — Учитывая, как о нем заботятся… — протянула Акане, но так и не закончила мысль. — Давай пока так, разбираться с остальным будем потом.       Ребенок, который сейчас лежал в кроватке и смотрел на них, снова начал хныкать, но замолчал, когда Акане снова начала играть с ним пальцами. И как же она удивилась, когда Какаши, принесший чистую пеленку, очень сносно, а для первого раза — просто великолепно — запеленал младенца примерно так, как было до этого, а потом осторожно натянул на него чистую распашонку, швами наружу.       — Ты где этому научился? — почти восхищенно спросила она, когда он потянулся укрыть ребенка.       Какаши, повернув к ней бледное лицо, поправил маску, и Акане увидела, что оба его глаза открыты.       — Зачем тебе сейчас Шаринган? — нахмурилась она, не отнимая пальца у младенца, который, видимо, решил этот палец от нее оторвать.       — Я запоминал, как он был спелёнат до этого, чтобы повторить, — пояснил Какаши, уже глядя в окно и прикрыв левый глаз. — Ты тоже поиспользуй, погляди на печать.       Акане, совсем растерянная, спохватилась, кивнула и активировала Шаринган, запоминая рисунок чакры, который создавала печать, а потом моргнула — и глаза из красных вновь стали черными.       Какаши замер, прислушиваясь, и миг спустя шепнул Акане: «Идёт!» Дважды повторять не надо было: Акане освободила свой указательный палец, пнула в угол комнаты комок грязного белья и, когда женщина вошла в квартиру, они с Какаши уже сидели по ту сторону окна, переводя дыхание. Похоже, в них обоих их миссии вызывали куда меньше волнения, чем все, что они делали в прошедшие полчаса. Младенец снова начал хныкать, но уже не орал.       — Какаши… — шепнула Акане, точно глядя на него, но он не решился посмотреть в ответ.       — Понаблюдаем еще, — только и сказал он, вновь замирая перед окном.       Они вскоре услышали, что женщина обвиняла какую-то Наоко в том, что та оставила в углу комнаты грязные вещи, и Какаши заметил, как Акане покраснела — ведь это она, а не незнакомка-Наоко, оставила кучку грязного белья в комнате. Позже было довольно тихо: иногда хныкал ребенок, ворчала женщина, она читала что-то, иногда произнося фразы вслух, а на младенца, который, по всей видимости, был ее подопечным, внимания не обращала.       — Она так надолго его оставляла, когда ходила вниз, — шепнула Акане на ухо, — и явно не в восторге от того, что приходится о нем заботиться.       — Я бы даже не назвал это заботой, — прошептал он в ответ, и это прозвучало куда более зло, чем ему хотелось. — Идем.       Они спустились вниз, и Какаши, сам того не замечая, потянул Акане за руку вслед за собой — по направлению к башне Хокаге. Он шел быстро, широкими шагами, но Акане быстро подстроилась, с одинаковым ростом это было не сложно. Лицо его словно онемело, застыло в одном положении, и даже пальцы, которыми он стискивал запястье Акане, слушались с трудом. Он не был уверен, что легко сможет их разогнуть. Едва слышно скрипнули зубы.       — Какаши! — Акане дернула его за руку, и он остановился, осознав, насколько громким в ночной тишине был ее голос. — Я уже второй раз зову! Подожди и объясни все по порядку.       Он взглянул на нее, стоящую напротив, с выражением тревоги и непонимания на лице, которое было неплохо видно в свете фонаря. Выдохнул, опустил веко. Вновь открыл правый глаз, теперь готовый говорить.       — Куда мы сейчас идем? — задала она первый вопрос.       — К Хокаге, — ему казалось, что это очевидно.       — Почему ночью?       А вот это очевидным не было… Не было никаких объективных причин, почему все это не могло подождать до утра. Были субъективные — его злость, его непонимание, то, как внутри все холодело, когда он думал, что такой вечер не первый, что все это — не случайность, а закономерность, рутина для этого ребенка. Этого ребенка. Он сделал еще один глубокий вдох и долго, медленно выпускал воздух из легких. Иногда он сквозь зубы вырывался с шипением. Зрение начало казаться недостаточно четким.       — Какаши?       Он понял, что Акане придерживает его свободной рукой за плечо, потому что его зашатало. Больше двух суток без сна, прилично израсходованная чакра, та атака главы клана Ибури, когда тот буквально разрушал его изнутри… Он не дал себе возможности отдохнуть, и собственное состояние не вызывало удивления. И все-таки он потерял над собой контроль настолько, что Акане заметила.       — Я в порядке. Устал на задании, — не вся правда, но и не ложь. — Ты права, это может подождать до завтра. На самом деле, я бы завтра еще некоторое время понаблюдал перед тем, как идти к Хокаге.       — Ладно, — Акане отпустила его плечо и отбросила с глаз волосы. — В госпиталь не нужно?       — Нет, это просто усталость, — ответил он и на всякий случай добавил, — на лбу просто ссадина.       Она кивнула, еще раз окинула его встревоженным взглядом, чуть расслабила плечи. И уставилась на их сцепленные руки — пальцы Какаши, мертвой хваткой сжатые вокруг ее запястья. Только сейчас Какаши понял, что все это время так и не отпустил ее руку. Он разжал пальцы и засунул обе ладони в карманы, и от этого стало одновременно и легче, и тяжелее.       — Я провожу тебя, и ты как раз мне все расскажешь. Не хочу, чтобы ты прилег отдыхать где-нибудь посреди улицы.       Он не смотрел на Акане, когда она говорила это, зато слышал, как она подошла ближе и как сделала один шаг вперед, готовая продолжать путь уже в сторону его дома. Какаши кивнул, посчитав эту идею достаточно здравой. В том, что он доберется домой без происшествий, он и так не сомневался, но зато по дороге можно будет поговорить.       — Акане, мы оба видели эту печать на ребенке. Она мощная, должна быть очень надежной, — он начал издалека, говорить сразу прямо почему-то было сложно; Акане только кивнула в ответ, ожидая, когда он будет готов продолжать. — Что можно сдерживать такой печатью?       — Что-то очень… опасное, — уверенно произнесла Акане, довольно долго подбирая последнее слово. — Ты думаешь, что ребенок — джинчурики?       Что-то словно сжало горло, и Какаши кивнул. Акане заметила сходство? Или только он? Или ему показалось, потому что он так часто думал о Минато-сенсее? Теперь, находясь вдалеке от той квартиры, того ребенка, он начинал сомневаться в том, что видел.       — Печать сложная, кстати, — снова заговорила Акане, и Какаши поднял голову. — Ее наложил кто-то умелый.       Мысль об этом уже проскальзывала в его голове.       — Да. Например, Третий Хокаге или кто-то, сравнимый с ним, — тихо сказал он, вспоминая еще и Кушину-сан.       Это не могла быть она. Кроме того, что она умерла в тот день, кроме того, что ей бы после родов просто не хватило бы сил, она бы вряд ли стала это делать — она сама была джинчурики и…       — Осторожно!       Он чуть не споткнулся о кочку, встретившуюся на дороге, но окрик Акане заставил повыше поднять ногу. Все это отнимало слишком много сил.       — Акане, — он остановился, оглядел все вокруг, собираясь с силами и понимая, что они уже почти у его дома. — Акане, тебе этот ребенок не показался ни на кого похожим? Ему три-четыре месяца…       Он стоял напротив нее, смотрел ей в глаза и отчасти надеялся, что ему показалось. После тяжелой миссии, после бессонных ночей и дней, после воспоминаний, душащих тихими вечерами… Ему и вправду могло показаться.       Акане растерянно глядела на него с полминуты, пытаясь понять, что он имеет в виду. Вряд ли она могла прочитать что-то по его темному глазу, едва видному в свете тонкого серпа луны. Какаши увидел момент, когда она догадалась, когда сопоставила возраст младенца, внешность со всем остальным.       — Ты думаешь, — она замолчала, и ему показалось, что у нее дыхание перехватывало точно так же, как и у него, когда он начинал думать об этом. — Ты думаешь, это ребенок Минато-сенсея.       Она выдохнула это без вопросительной интонации. Не спрашивая, а утверждая, и явно соглашаясь.       — Тогда понятно, почему записку оставили именно мне, — добавил Какаши.       — Кому-то стало жаль ребенка, но он не мог вмешаться сам, — Акане задумчиво потерла лоб и запустила пальцы в волосы.       Кажется, теперь все это вызывало у нее головную боль и сильное беспокойство.       — Я согласна с твоим планом, — теперь она снова смотрела на него. — Завтра утром последим еще, и потом — независимо от результатов слежки — идем к Хокаге. Даже в случае с обычным ребенком мы не можем все оставить так.       Ее уверенность, даже если это было лишь видимостью уверенности, успокаивала его. Он не знал, как точно реагировал бы, не позови он ее сегодня с собой. Стоило бы сказать спасибо, но слова не шли, и даже в темноте глаз слипался и немного слезился. И хотелось сорвать уже со лба чертов пластырь.       — Ложись спать, Какаши. Я приду завтра утром.       Она в обнадеживающем прикосновении сжала его плечо, но отреагировать он не смог, даже не пошевелился. То, о чем он думал и что видел сегодня, казалось настолько неправильным. Он даже не знал, что ребенок Минато-сенсея и Кушины-сан жив. Он отмер, только почувствовав, что Акане стиснула его в медвежьих объятьях, и задавил в горле стон — все же после этой миссии он был не совсем в порядке, и мышцы отозвались болью. Акане отстранилась, видимо, уловив напряжение в его теле, но рук не убрала — сжала его плечи, немного встряхнула.       — Спать ложись! До завтра.       Только после этого она сделала шаг назад, пальцы соскользнули с кожи его плеч, оставив после себя бледные следы. Акане развернулась и последнее, что разобрал Какаши, было ее бормотание: «Завтра будет трудный день». Он молча согласился и направился к дому. Как бы мрачно и странно он себя ни чувствовал, спать прям под деревом не хотелось.              Когда Акане утром явилась к нему под окно, Какаши уже давно не спал. Он проснулся еще на рассвете после муторной, тяжелой ночи: да, до конца он не просыпался все те несколько часов, но беспрестанно ворочался, увязнув в кошмарах. Он уже даже не мог вспомнить, что именно снилось, разве что фразу шипящим голосом Орочимару «Мне нравится твой взгляд, но фальшивки мне не нужны», вот только проснулся он почти таким же уставшим, как и когда лег. Впрочем, прохладный душ прибавил бодрости наряду́ с излишне крепким, ужасно горчащим кофе. Засунуть в себя завтрак так и не получилось, и от большой кружки кофе на голодный желудок теперь подташнивало. Кажется, он сам сделал это утро еще более отвратительным, чем оно могло бы быть.       — Ты прям мрачнее тучи, — заметила на ходу Акане и, проследив за тем, как он чуть пошевелил челюстями и тяжело сглотнул, продолжила, — а еще явно пить хочешь. Держи.       Она достала из сумки бутылку с водой и протянула ему, в очередной раз удивленному ее проницательностью. Порой он забывал, что они знают друг друга настолько хорошо, что едва ли не мысли читают о всяких бытовых вещах. Усмешка коснулась губ перед тем, как это сделало горлышко бутылки. На улице ранним утром было пусто и тихо.       Они притаились у окна квартиры точно так же, как и вчерашним днем. Не вмешивались, наблюдали, увидели, как одна женщина сменила другую, вот только по сути своей ничего не поменялось: та занималась своими делами, оставляя ребенку лишь крохи своего внимания, и от его крика начинала болеть голова. Когда Какаши вспоминал, что это сын Минато-сенсея, помимо головы начинало болеть еще где-то под ребрами и тошнота подкатывала сильнее. Солнце взбиралось по небу все выше, опаляло кожу, но грело слабо, и никак не получалось найти в себе силы сдвинуться с места. Пора бы, теперь путь был только один — к Хокаге, но ноги и руки будто приросли к бетонной стене, а в ушах звучал-звучал-звучал этот крик. К крикам взрослых людей Какаши давно привык, но это было чем-то совсем другим.       — Идем к Хокаге, — Акане тронула его за плечо. — Смысла сидеть дольше просто нет.       Она говорила вполголоса, поглядывая в сторону чуть приоткрытого окна. Пальцы ее на его плече сжались сильнее, и это странным образом придало сил. Какаши кивнул, выпрямляясь около стены.       — Я могу сходить один, — сказал он ей, уже стоя на земле.       — Можешь, — согласилась Акане, направляясь в сторону башни Хокаге. — Я не сомневаюсь в тебе, — она замолчала на несколько мгновений, а Какаши тем временем поравнялся с ней, попадая в каждый ее шаг своим. — Никогда не сомневалась.       От этих слов внутри стало немного теплее, несмотря на зимний ветер и слепящее солнце.              Третий оказался занят. Они долго слонялись по коридору, не находя себе места. Какаши знал, что внутри у них обоих неспокойно, хотя Акане все же выглядела куда более уверенно. Какая часть этой уверенности настоящая? Нервно подрагивающие пальцы выдавали ее, но никто, кроме него, этого бы и не заметил.       Наконец, хлопнула дверь, и несколько шиноби вышли. Акане и Какаши поспешили внутрь кабинета Хокаге, дождавшись кивков АНБУ. Там было еще душновато после недавнего долгого собрания, но в открытое окно уже просачивался холодный ветер, от которого подмерзали пальцы на ногах. Внутри у Какаши все сжалось в тугой узел, когда он увидел рядом с Хокаге Данзо и других двух старейшин. Это было не лучшее стечение обстоятельств, и в иной ситуации Какаши отговорился бы совсем другой причиной визита, никак не касающейся ребенка, но сегодня выбора не было. Они уже пришли, рядом стояла Акане, и им оставалось лишь согнуться в поклоне и дождаться разрешения говорить. Под взглядами старейшин. Под взглядом Данзо. Похоже, отвратительное стечение обстоятельств — проклятие Хатаке в n-ном поколении.       — Что случилось, Какаши, Акане? — Третий расположился за столиком с письменными принадлежностями, старейшины же не собирались покидать своих мест.       — Хокаге-сама, — Какаши поднял взгляд, глядя в лицо Хирузену и стараясь не думать о реакции старейшин на предстоящий разговор, — думаю, нам нужна ваша помощь.       Третий удивленно вскинул брови, а Какаши решился — немного лжи, чтобы никак не подвести анонимного доброжелателя, загадочного автора записки, — необходимость, а не блажь. Если б здесь не было старейшин, можно было бы говорить прямо, но когда кроме Хокаге на них с Акане устремлены еще три суровых взгляда, рисковать нельзя.       — Не так давно я, возвращаясь домой, наткнулся на окно квартиры. Что-то меня там привлекло и не отпускало, — он отвел глаза, будто вспоминая, — и я заглянул в окно. То, что я увидел, сбивало с толку. Я позвал Акане, сомневаясь в себе.       — Что же могло заставить тебя сомневаться в себе? — Третий выпустил облачко дыма, медленно поднявшееся к потолку. — И о какой квартире ты говоришь?       — Улица 12, дом 36, квартира 17, — спокойно произнес Какаши, следя за реакцией на свои слова.       Глаза Хокаге расширились от удивления, и он крепче сжал зубами мундштук, в то время как Кохару и Хомура напряглись, а Данзо недобро прищурился. Впрочем, умел ли он щуриться добро?       — Что же заставило тебя прийти сюда? — долгие секунды спустя спросил Третий, выпуская изо рта трубку.       — Это была не внешность ребенка, — тщательно подбирая слова, начал Какаши, — не узор печати на его животе. Насколько я понимаю, сохранение тайны способствовало бы… безопасности, — он выделил последнее слово, незаметно наблюдая за каждым движением окружающих, и то, что он видел, ему не нравилось. — Однако часть этой тайны оказалась раскрыта.       Горло Третьего дернулось в напряженном глотке — это было видно по той части шеи, что не была скрыта широким воротом.       — Что ты имеешь в виду, Какаши? — произнес он.       Какаши чувствовал, что Акане, замершая в уважительно-официальной позе, напряжена, и надеялся, что это спишется всеми на нестандартность ситуации.       — Няни, ухаживающие за ребенком Минато-сенсея, знают, что он джинчурики, — голос ровный, уверенный, — но, полагаю, они все же не знают, чей это ребенок. Иначе относились бы иначе.       Акане рядом сжала в кулак побелевшие пальцы. Какаши заставил себя расслабить плечи.       — Хокаге-сама, — он сделал свой тон еще более официальным, но в сухость голоса добавил эмоций — это было не притворство, но дозированная заинтересованность и тщательно сдерживаемая ярость, — я прошу провести проверку того, как ухаживают за ребенком-джинчурики. По крайней мере, две няни исполняют свои обязанности… ненадлежаще.       Его слова повисли в воздухе, подобно дыму из трубки Третьего. Уже произнесенные, они сжали горло Какаши, и он медленно и ровно вдохнул. Запах табака раздражал нос, заставив выдохнуть быстрее, чем он хотел.       — Мы вместе с Акане были свидетелями, как одна из нянь оставила ребенка одного. Надолго. Нам пришлось позаботиться о нем самим.       — Вы контактировали с джинчурики? — впервые за все время разговора напомнил о себе Данзо. — Без разрешения?       — При всем уважении, Данзо-сама, — вмешалась Акане, и Какаши едва не качнулся вперед в желании встать между ней и Данзо, — не думаю, что нам нужно разрешение, чтобы подмыть и переодеть ребенка, которого оставили одного, плачущего, на час с лишним.       — Вы, как юная женщина, не могли остаться равнодушной к крику ребенка… — продолжил Данзо сухим и деловым тоном.       — Я, как любой нормальный человек, не могла остаться равнодушной к орущему ребенку, которого игнорируют часами! — прорычала Акане, добавляя в конце тише, смягчая свою грубость, — Данзо-сама.       — …кроме того, Какаши ваш друг, понятно, почему вы хотите ему помочь, — словно не заметив ее выпада, закончил он, и это было нехорошо — это его ледяное спокойствие.       — Я бы не назвал это дружбой, — Какаши звучал прохладно и контролировал каждую мышцу на лице, но его слова — почти не ложь, одного слова «дружба» перестало хватать их взаимной поддержке уже довольно давно, и он чуть сдвинулся вперед, все же отчасти оказываясь между Данзо и Акане. — Мы привыкли тренироваться вместе, — небрежно и равнодушно. — Но подобная помощь мне и вправду не помешает.       — Вы оба молоды, и ваши беспокойства могут быть вызваны неопытностью. Вы не воспитывали детей, — голос Кохару прозвучал почти обвинением — в самонадеянности, назойливости, мягкосердечии.        — Хокаге-сама, — вновь обратился Какаши, стараясь не думать об остальных старейшинах, — прошу, проследите за той квартирой, за тем, как заботятся об этом ребенке. Прикажите АНБУ или кому-то еще, если наших пары часов наблюдений недостаточно. Позвольте прийти завтра и вновь заговорить об этом.       — Ты и вправду этим обеспокоен, — произнес Третий задумчиво, а Какаши чувствовал, как плечо горит от взгляда Акане. — Что ж, я приставлю наблюдение. Жду вас завтра, в этот же час. Свободны. Кохару, Хомура, вас также не задерживаю.       Первыми вышли старейшины, имеющие теперь довольно озабоченный вид. Насколько эти невыразительные старики вообще могут выглядеть озабоченными. Какаши и Акане вежливо пропустили их и только потом сами оказались снаружи. Дверь закрылась, отделяя их от Третьего и Данзо. Дышать стало легче, но лишь на несколько мгновений: руку Какаши почти тут же ухватили цепкие пальцы Акане и яростно потащили наружу, прочь из здания резиденции, по малолюдным утренним улицам, в сосредоточенном и раздраженном молчании. Какаши чудилось, что в движениях Акане было не столько нетерпение, сколько обида. Он не объяснил ей свои слова — не при Хокаге и старейшинах. После всего, что он чувствовал в последнее время, ладонь Акане, сжимающая его предплечье, ощущалась так надежно и спокойно, что аж дыхание перехватывало. Как будто он был в воде без верха и низа, а теперь его вынули и поставили на твердую землю — тяжело, но приятно, и уже нет страха утонуть. Она вела его, а он следовал за ней, не пытаясь подобрать слов.       Какаши уловил тревожное ощущение — чужой темный взгляд следил за ними. Акане, если и заметила это, то проигнорировала, все еще таща его вслед за собой и явно не собираясь останавливаться ближайшую вечность. Он чуть приподнял хитай, открыл Шаринган. И облегченно выдохнул, наконец, узнав чакру: да, за ними следили, но следил старый знакомый — Киноэ. От этого мальчишки не чувствовалось каких-то дурных намерений, а никого другого поблизости больше не было. Плечи сами собой чуть опустились, а вырвавшийся из легких вздох пошевелил волосы на затылке Акане — только в тот момент Какаши понял, что они остановились, совсем недалеко от его дома, отрезанные от окружающих густыми зарослями кустарника, скрипящего почти голыми ветками.       — Какого хрена, Какаши?! Это что за финт ушами?! — яростно шепнула она, повернувшись к нему лицом, так близко, тыча пальцем в его грудь, упираясь в серую ткань жилета.       — Притормози, вредина…       Какаши выдохнул, чуть опустил голову, пряча глаз. Как объяснить, чтобы не пропустить в слова ничего лишнего? И место, где минуту назад были ее пальцы, будто горело. Наверное, она слишком сильно сжимала его руку…       — Ты молчишь, это связано с работой в АНБУ… — Акане не стала дожидаться его ответа. — Ты был напряжен, не чувствовал себя в безопасности. Опасаешься, что мне может что-то угрожать рядом с тобой…       Он видел, как она тяжело сглотнула, будто отодвигая в сторону свою обиду. Сейчас он ясно видел, что сделал больно ей своими словами. Не дружба? Это не ложь и не правда, но это было жестоко по отношению к ней. Он годами отказывался признавать ее подругой и теперь, похоже, напомнил об этом. Стоило ли ему выражаться тогда именно так? Он старался не думать обо всем этом, молчал, едва заметно кивнул головой, и Акане поймала это движение, тихо выдыхая.       — Понятно. Там были Третий, старейшины. Третьего вычеркиваю, остаются старейшины, это кто-то из них. Ты был напряженным, даже когда Кохару-сама и Хомура-сама ушли, — секундная пауза. — Я поняла. Ты не можешь объяснить, но я постараюсь быть осторожнее. И держаться подальше от Данзо.       Он облегченно выдохнул вслед за ней и, внезапно не зная, куда деть руки, протянул ладонь к ее плечу, сжал — благодарность, понимание, доверие. Ему не пришлось объяснять. Он ведь даже не смог бы объяснить, не имел бы права, а она так легко избавила его от этого выбора, этой ответственности. Ему вдруг захотелось согнуться под тяжестью благодарности ей, терпящей всего его «финты ушами».       — Прости, — выдавил он, не поднимая взгляд, а она только покачала головой и улыбнулась.       При Киноэ можно было говорить довольно свободно, но теперь в этом не было нужды. Нужно было лишь кое-что добавить.       — Акане, когда я сказал, что не назвал бы это дружбой, — он прервался так коротко, что многие бы и не заметили, но только не она, — я не был честен…       — Заткнись, язва, — хмыкнула она, заставляя его вскинуть на нее взгляд. — Пошли лучше сожрем что-нибудь, я не завтракала.       Урчание его пустого желудка, зазвучавшее после этих слов, было весьма красноречивым.              Следующее утро оказалось куда холоднее предыдущего. Какаши плотнее запахнул плащ, Акане вжикнула молнией куртки, застегивая ее до самого горла. Ветер растрепал ее волосы и запутал в них засохший лист. Не хотелось убирать его, оранжево-коричневый среди черноты, и Какаши промолчал, почти не отрывая от нее взгляда всю дорогу.       Когда они добрались, Хокаге и старейшины были уже на месте и ожидали. В этот раз Третий не курил и выглядел расстроенным и озадаченным, совершенно не скрывая этого.       — Для начала, я должен выразить вам двоим благодарность, — произнес он после обычного приветствия. — Возможно, что именно из-за пренебрежения нянь Наруто недавно оказался в больнице, и допустить такое во второй раз было бы ужасно с моей стороны. Только одна из нянь действительно заботилась о ребенке, остальные же две, — недовольство ярко отразилось на его морщинистом лице, но всего на миг, — будут уволены, сегодня же. Как именно к ним попала информация, что дитя — джинчурики, нам еще предстоит выяснить.       — Не думаю, что мы найдем здесь умысел, — заговорил Данзо. — Все эти женщины видели печать на животе ребенка, все они — жены или сестры шиноби, и им достаточно было просто спросить своих родственников, чтобы те предположили нечто, близкое к правде.       — И все же мы поищем, — глаза Третьего сверкнули, — хорошо, если мы не найдем утечки информации. Люди не должны были узнать, но теперь это уже обратно не засекретить.       — Хокаге-сама, — Какаши решился вставить слово, — две из трех нянь уволены. Вы ведь не можете найти кого-то еще достаточно быстро.       Какаши обдумывал это решение долго, еще с того момента, как увидел младенца в той маленькой квартире. Что-то внутри не давало спокойно дышать, когда он вспоминал об этом. Долг? Наверное, чувство долга было ближе всего к тому, что он ощущал. Минато-сенсей заботился о нем, о них всех, но о Какаши особенно — он один из команды остался совсем без родных, он один из команды так отчаянно пытался вылепить из себя идеального ниндзя, что с его-то перфекционизмом в любом случае вышло бы боком… Сколько бы Какаши ни отрицал, что ему не нужна забота Минато-сенсея, сейчас он просто не мог не ощущать себя должным. Ему тогда было так нужно знать, что рядом есть кто-то надежный и сильный, но признать это было невыносимо. Он ведь даже не сказал Минато-сенсею спасибо. Нет, Какаши не мог бросить сына учителя, когда ему нужна была помощь, а он даже попросить о ней не мог, потому что не умел говорить. Какаши вдруг представил гнев Кушины-сан, узнай она, что происходит с ее сыном, и ее слезы, и говорить стало враз сложнее — в горле что-то сжалось, и он зажмурил глаз под хитаем сильнее.       — Возможно, придется дать дополнительные смены оставшейся няне на время поисков — за повышенную оплату, конечно, — кивнул Хокаге, а Данзо же спокойно продолжал наблюдать, хотя взгляд его стал чуть острее. Едва видимая перемена.       — Хокаге-сама, не нужно дополнительных смен, — Какаши добавил в голос уверенности, выпрямил спину, — я бы хотел предложить себя в качестве няни. Я бы хотел заботиться о сыне Минато-сенсея. И мне не нужны за это деньги.       Удивление проступило на невыразительных лицах старейшин. Темный глаз Данзо приоткрылся и сверкнул, взгляд задержался на Какаши куда дольше, чем это было бы необходимо. Напряжение в комнате возросло так, что на загривке встали мелкие волоски.       — Какаши, ты молод… Впрочем, учишься ты быстро, — Третий внимательно глядел на него, будто задавал вопрос, не произнося его. — Но нам все равно придется нанимать хотя бы одну няню — я не могу уволить тебя из АНБУ сейчас, а значит, проводить подле ребенка по шестнадцать часов ты не сможешь.       — Он сможет проводить подле него восемь часов, — Какаши удивленно обернулся к Акане, и решительность, отразившаяся на ее лице, поразила его — она вовсе не обязана… — А другие восемь часов о Наруто-чан смогу позаботиться я. Если Какаши не будет получать оплату за эту работу, то и я готова… хм, поволонтерить.       Третий был явно удивлен ее инициативой, но поведение Данзо сейчас волновало Какаши гораздо больше. Он чувствовал опасность, рука так и тянулась сжать кунай, потому что, когда воздух вокруг так сгущается, быть сражению. Нет, это сражение будет в совсем иной плоскости. Ни кунаи, ни чидори не помогут. Но когда слова отчаянно нужны, их вдруг перестает хватать.       — Не думаю, что их кандидатуры приемлемы, — припечатал Данзо, сверля теперь взглядом Третьего, и Какаши стало чуть спокойнее, ведь Данзо теперь не смотрел на нее.       — Почему же? — все внимание Третьего теперь занимал Данзо, они будто перестали замечать окружающих, ведя наполовину вербальный спор.       Рука Данзо крепко сжалась на трости. Какаши следил не слишком явно и прикладывал усилие, чтобы расслабить плечи и руки. Он все еще удивлялся решению Акане. Он понимал, почему он сам готов был тратить свое свободное время на подобное, но Акане точно не была связана тем же чувством долга. Что двигало ею? Тяга к справедливости, в которую они оба на самом деле не верят? Она бросила на него короткий взгляд, который, видимо, должен был быть подбадривающим.       — Ты прекрасно знаешь, почему, Хирузен, — голос Данзо стал ниже, наполнился металлом, но Третий и бровью не повел.       — Тогда, думаю, тебе стоит озвучить причины, — он хитро взглянул оппоненту в лицо.       — Ни один пользователь Шарингана не должен влиять на джинчурики, — еще более непреклонно произнес Данзо, и быть свидетелем подобного спора было… тяжело. Какаши почувствовал, как Акане рядом напряглась.       — Сложно влиять на ребенка, который еще даже людей не различает, — пожал плечами Третий, и это выглядело бы даже слегка комично, если б не воздух, который можно было резать ножом.       — Я согласна с Данзо, — вмешалась Кохару, подаваясь ближе. — Как бы кому ни доверяли, но растить и сближаться с джинчурики мы им не можем позволить.       — Поддерживаю, — кивнул Хомура, и Какаши почувствовал, как сердце пропускает удар — похоже, у него ничего не выйдет. — Мы не можем допустить, чтобы они влияли на джинчурики, чтобы он был зависим от них в будущем.       Будущее? Так вот о чем они беспокоились? По крайней мере, эти двое, насчет Данзо Какаши не мог с уверенностью ответить. Если дело именно в будущем — какое все-таки смешное слово, когда вместо своего будущего видишь серую пелену, — то выход был. Он мог еще попытаться.       — Кохару-сама, Хомура-сама, — голос Какаши был ровным, — Данзо-сама. Я понимаю ваши опасения, и признаю их… логичными. В таком случае, могу предложить иной вариант: мы с Акане, — Какаши мысленно смирился, что она будет сопровождать его на этом отрезке его странного пути, — можем заботиться о Наруто до того момента, как он сможет запомнить нас. Скажем, до трех лет.       — В три года дети неплохо могут запоминать людей и события, даже проносить их через всю жизнь, — Кохару смерила взглядом сначала Какаши, потом Акане, и, похоже, нашла в них что-то. — Впрочем, в два года дело будет обстоять иначе.       — Не думаю, что он сможет запомнить их до двух лет, — Хомура задумчиво почесал подбородок.       Какаши глядел на Третьего, лишь краем глаза замечая, как Данзо сжимает в руке трость. Наверное, была б его воля, Какаши бы уже получил этой самой тростью по какому-нибудь особенно болезненному месту. Похоже, что он ломал планы Данзо. Снова. Страшно, что рядом с ним сейчас стояла Акане и самозабвенно помогала Какаши это делать.       — Я не думаю, что это хорошее решение, — заметил тот, обращаясь только к Третьему.       — И все же, можешь ли ты назвать стоящую причину, чтобы не подпускать этих молодых людей к ребенку до его двух лет? — Хокаге чуть приподнял уголки губ, едва заметно. Он знал, что возразить теперь нечего.       Данзо молчал. Третий кивнул.       — У нас нет причин не доверять вам двоим, — обратился он, наконец, к Какаши и Акане, улыбаясь им одними глазами. — Думаю, решение принято. Вы двое будете заботиться о Наруто, смены по восемь часов, как и у предыдущих нянь. Время работы единственной няни, думаю, останется прежним — с одиннадцати вечера до семи утра. Далее один из вас будет ее сменять, до трех часов дня, после — другой, до одиннадцати вечера. Полагаю, действующая няня сможет все вам рассказать и показать.       Они вышли, дверь за их спинами мягко закрылась, и они тут же переглянулись, не стесняясь дежурящих в коридоре АНБУ. Какаши видел, как в глазах Акане отражалось то же тревожное ожидание, что и в его. И во что они ввязались сегодня?.. Уже завтра они явятся по знакомому им адресу, чтобы целые сутки провести в компании единственной оставшейся няни и ребенка. Раньше Какаши никогда не боялся учебы, ему так многое давалось легко, что перед этой стороной неизведанного у него никогда страха не было, и все же было иначе сейчас. Ему было не по себе от мысли, что через сутки подготовки он должен будет оставаться на несколько часов с ребенком. Один. И это сын Минато-сенсея, которому он ни в коем случае не должен навредить, даже случайно. А дети довольно хрупкие. Этот ребенок казался хрупким.       — Идем, — он вздрогнул от прикосновения к плечу, холод пальцев едва ощущался через ткань плаща.       — Да, — ответил Какаши и кивнул, стряхивая последнее оцепенение.       Они шли в ногу по коридору резиденции, сквозь окна просачивался зимний воздух, и пальцы ног сами собой поджимались, по коже пробегали мурашки, поднимались волоски в попытке сохранить тепло.       — Так странно, что это будет считаться официальной миссией, — обронила Акане, спускаясь по каменным ступеням. — Мы вызывались безвозмездно.       — Нам назначили жалованье, вполовину меньшее, чем няне. Это выгоднее, чем искать и нанимать кого-то еще. И мы будем выполнять меньше миссий, эти деньги нам нужны, чтобы не начать голодать.       — Тебе, Какаши, — поправила Акана и взглянула на него как-то виновато. — Мясная лавка моей матери — довольно прибыльная вещь, а вот на тебе восемь нинкен, и пусть они становятся все более самостоятельными, ты все еще должен думать, на что им жить. Третий явно понимает это.       Они прошли еще некоторое время в молчании, пока прохладный воздух залезал под их одежду, заставляя ускорять шаг. В голове была мешанина из тревожных событий. Почему-то вспомнились шипящие слова Орочимару, сказанные тем, когда Какаши ранил его взрывной печатью: «Мне нравится твой взгляд, но фальшивки мне не нужны». О чем это он? Что имел в виду змей? Некоторые догадки были, но вот основание под каждой — все равно что карточный домик. Воспоминания о последней миссии отдались болью в груди — после той атаки Ибури грудную клетку порой сжимало и кололо, так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Помогала разминка, постепенное увеличение глубины дыхания или горячая ванна. Сейчас он не собирался делать ничего из этого — терпимо. Лишь слабый отголосок.       Где-то внутри ворочалась невысказанная обида. Третий не сказал, что сын Минато-сенсея жив. Секретность? Наверное. Вот только от нее почти ничего не осталось. Всплыла худшая информация из возможных, но при этом разглашать то, что могло бы защитить Наруто от недобрых взглядов, нельзя. От этого накатывала вина: Какаши знал, какого это — чувствовать чужое осуждение за то, над чем ты не властен, за то, что совершил даже не ты… Он сглотнул ком, вставший поперек горла. Старые воспоминания. Он давно об этом не думал. Он прибавил шаг.