потерянный портсигар

Цигарка тлела в испачканных кровью пальцах. Алая жидкость стекала неаккуратным ручьём из носа, касаясь обветренных и больных губ и подбородка. Антон ощущал металический привкус на языке — безумно знакомый и невозмутимый, почти колюче родной. Порыв неугомонного ветра неуклюже касался кровоточащих ран, выдирая с корнем новую пульсирующую струю боли. Шастун больше не пускал волны слёз, он уже не был мелким птенцом, что каждый раз надрывался и падал в океан из-за сильного удара громадного сокола при полёте. Он вяло поднял голову, устремляя томный взгляд в чёрные тучи, пропитанные влагой и холодом, и мучительно прохрипел: — Я спасу этот мир. Обязательно. Шастун почти давится произнесенными буквами и мгновенно ощущает едкую тошноту в горле. Тускло склоняет голову, чуть не отпуская сигару в грязную почву, и отчетливо слышит знакомые голоса солдат, что в дали леса синхронно маршировали, задорно повторяя строчки из одной известной русской песни. Закипит тогда войною Богатырская игра. Строй на строй пойдет стеною И прокатится «ура». Сформированные эшелоны шли в такт вдали с детским оркестром впереди. Антон мог поклясться, каждый солдат, что смотрел в сторону поручика, пропускал коварные насмешки, которые болезненно обжигали уши до окровавленных волдырей на коже. Молокососы стучали по барабанам деревянными палочками, и Шастун чувствовал их удары на затылке, словно он стал музыкальным инструментом в руках бешеных детишек, которые грозят уничтожить любую вещь в бредовой игре. Сапоги стучали об грунт в аккомпанемент солдатской песни народного значения, что всё так же ясно врезалась в уши. Взвейтесь, соколы, орлами, Полно горе горевать! То ли дело под шатрами В поле лагерем стоять. Антон слышал эту песню с рождения. Он повторял слова солдатского гимна в высшей кавалерийской школе, при каждом строе, в армии и даже на войне — в глубоких окопах, где за горизонтом таился алый оттенок бессмысленности и жестокости. Там, где человеческая сущность угасла, срастаясь в корни громадных деревьев. Раздирая к черту горло, солдаты кидались на врага под шум тех строк. Антон бежал рядом, подражая звукам. Бил противника, а позже видел труп с окровавленным лицом, на котором застыла гримаса неописуемого ужаса. Глаза наливались оцепенением, рот раскрывался в немом крике о помощи и сострадании, а сердце, вырываясь через китель, больше не содрогалось в ударе. Оно было расплюснуто на горячей земле, и никто не заметил. Никто не опустил отчаянного взгляда. Даже не обернулся. Кто-то бесследно исчезал, не оставляя за собой памяти и скорби, а Шастун должен был знать наизусть слова той песни, которая застряла занозой в традициях царской армии. У Антона было и будет воспаление, а у других бойцов и офицеров останется дикое ликование при упоминании этой песни. И поручик пел, потому что обязан. Обязан родине и братьям, что отбывали службу и мужественно прощались с жизнью на поле боя, спасая товарищей. Шастун вспоминает наставление отца, обжигающее до костей и чересчур грозное. Забудешь хоть одно слово из песни — потеряешь честь и звание. Бери знамя и зови всех на бунт против врага под пение этого гимна. Взгляд скверный, хмурый. Слова прозвучали как-то отдаленно, а родительская рука мимолётно легла на плечо. Он слышит раздражённый старческий кашель, практически переходящий в груду ненависти к собственному сыну. И больше ничего не улавливает, видит лишь удаляющуюся и прямую осанку. И Антон произвольно кивает, машинально отчеканивает в пустоту: «так точно». Страстно целует младшую сестру в лоб на прощание и торопливо покидает дом, алчно надеясь, что в родное гнездышко вернётся не сломленным мальчишкой. Шастун сглотнул, строевая колона неистово приближалась. Каблуки стучали по грунту грозной мелодией, оттачивали идеальный ритм скорой катастрофы. Вахмистр на вороном куцехвостом коне шёл в такт рядом и поддерживал колону громкими воплями и наставлениями. Антон выплюнул папиросу и тотчас придавил её каблуком, отбирая последние крупицы властного пламени. Шмыгнул носом, так как на улице было прохладно, а без табака в такое время очень тяжко и невыносимо. — Шастун, доброго вэчерка, — задорно крикнул мужчина на угольном жеребце. — Продолжать маршировать, рэбята. Он всегда добавлял звонкую «э» в начале слова, что забавляло солдатов. Даже офицеры сдержанно посмеивались над нелепым и произвольным акцентом вахмистра, который с гордостью управлял животным и параллельно выкрикивал приказания. В глазах Антона да и других дядя Митя был славным мужиком, который всегда поддерживал солдат в особенно трудное время адаптации и унижений. Искренне сопереживал и верил в лучший исход. Каждому нужен тот одинокий маяк, стоящий посреди волн невозмутимого моря; он будет подавать свет, подсказывая направление в нужную сторону — против скал и мелководья. Так и дядя Митя — всегда с задорной улыбкой и добрыми утешительными словами в кармане, которые не просто застревали в разуме мертвой птицей, а являлись настоящей панацей от угроз и ненастья. — Здравия желаю, дядя, — проговорил Шастун, пытаясь натянуть здоровую улыбку, ведь с дядей Митей он всегда бессознательно улыбался, а сейчас им управляло что-то другое, нечто более мрачное и жуткое. Радость давно исчезла, теряясь под каблуками солдат, образовалось лишь больное отчаяние. — Мальчик мой, что с тобой произошло? — искренне удивляется мужчина, ловко слезая с коня. — Это Сэмёныч? Шастун внутри отпрянул от имени, словно от опасного ожога. Судорога вновь сковала тело, раны запульсировали. — Если и он, то вы, дядь Мить, ничего не предпримите, — усмехнулся Антон, перекрывая вопль. — Антошка, ты бы до госпиталя подался, — не отступает вахмистр. Его куцехвостый конь громко завизжал. — Болячэк много, подхватишь чэго-нибудь. В период войны за такие «ранения» остальные лишь звонко бы рассмеялись. Антон хотел сказать это, но проглотил слова где-то под рёбрами. Во рту пересохло от таких мыслей, а в гортани образовался тот ядовитый ком, что мешал нормально концентрироваться на вещах, напоминая о своей угрозе за счёт смертельных шипов. Шастун осторожно подходит к вороному жеребцу, кладя ладонь на храп, он игнорирует слова вахмистра насчёт неуравновешенности зверя, слепо надеясь на понимание в столь усталых, но спокойных глазах животного. Конь вдруг послушно ластится под холодную руку человека, согревая ее своим дыханием. Вздыхает медленно и размеренно. Антон может поклясться, как детально улавливает чужое сердцебиение. Однако не ощущает собственного ритма в груди, словно там перестали работать даже механические вековые шестерёнки. Всё уничтожено, стянуто до удушения. Только лишь в сердце животного есть оттенок естественности и живности, какой-то кусочек яркости в туманном поле. — Расскажи мнэ, что произошло. Антон недовольно сглотнул и отошёл от коня. Животное отпрянуло в ответ, заводя шею вверх, пытаясь выбраться из уздечки, что так раздирала кожу при человеческой власти. — Я лучше пойду, дядя. Вы не упустите отряд, вижу: двое сбились с ритма. Он указывает на толпу, норовя найти источник провала, однако ничего не видит. Тыкает в каких-то солдат, чтобы вахмистр развернулся, и сам быстро уходит. За спиной слышит недовольный возглас и не думает оборачиваться — нельзя, категорически. Поскольку стыд мгновенно опаляет кожу, и Шастун прикрывает лицо руками, печально вздыхая. Такую тревогу перед близким человеком он не испытывал никогда. Даже перед отцом. Потому что не привык. Однако приспособился чувствовать тяжёлые и стальные удары штабс-капитана, который невозмутимо оставлял синяки и потоки крови на молодом лице поручика. Раны заживали быстро, как у дворового пса. Зарастали с грязью и глубокой инфекцией. Ощущать себя дряхлым и костлявым псом, не сумевшим побороться даже за маленький глоток воды — раздражало Антона до адских чёртов, пляшущих у котла с его конечностями. Невыносимо. Стыдно. И мерзко. Вот и несколько часов назад у поручика проводил проверку тот штабс-капитан. Он осматривал каждый шаг солдата при снарядах, кричал во все горло: «это недопустимо!» и наращивал страшную бурю внутри, чтобы потом нанести серьёзный урон на юношей. Шастун стоял рядом и молчал. Подавать хоть любой звук — самоубийство, никак иначе. Он мысленно молился за ребят, которых усердно готовил в последние и напряженные недели. Чуть натягивал улыбку, пока мужчина отворачивался, и кивал, мол, молодцы, но самое страшное ещё впереди, не расслабляться. Его сердце пропустило удар, когда один солдат запнулся и полетел со снаряда. Старший по званию мигом подбежал к нему, помог подняться и расспросил о состоянии. Мальчишка только что-то пискнул нечленораздельное и тут же получил оплеуху по щеке. Команда вздрогнула, а Шастун остался с равнодушным видом, болезненно кусая язык. — На войне так у снаряда упадёшь и в миг сдохнешь. Останется от тебя лишь переломанные кости и кровь на сослуживцах. И даже никто опознать тебя не сможет, понимаешь? Солдат ответил еле уловимое: «да». Штабс-капитан коварно улыбнулся и пробил ему губу. — Никто не давал команды на открывание рта, — сквозь зубы проговорил старший по званию. — Вот теперь будешь знать, как скверно ты выполняешь приказы. — Господин штабс-капитан, оставьте его! Это не в наших полномочиях! — крикнул Шастун, когда увидел ещё один стальной размах за спиной. Он нервно выдохнул, поправил ремень с кобурой и направился в эпицентр жестокой сцены. Штабс-капитан опустил руку, толкая солдата в песок. Медленно развернулся к поручику, терпеливо ожидая, когда Антон подойдёт ближе. — Какое твоё собачье дело бью я твоих солдат или нет? Твоя команда самая худшая из всех! Они подохнут на войне, как мухи при ударе или как щенки в водоёме! И вина будет здесь только твоя, — гнусно прокричал штабс-капитан, небрежно выплёскивая слюни в сторону Шастуна. Его опасные, наполненные кровью глаза с громом и молнией, смотрели на бледное и невозмутимое лицо поручика. Мужчина пыхтел, его ноздри бешено раскрывались. Он хотел ответный удар. Хотел услышать яростные возгласы. Ждал нападения. — Вы не в праве бить моих солдат, — хладнокровно проговаривал Антон, не ощущая никаких эмоций в собственном сердце. — Покиньте участок, прошу Вас о благоразумии. Он стоял ровно, держал осанку прямо с чуть напряженными плечами. Слова выходили произвольно, без грамма эмоций и сожалений. — Ну-ка, собачий детёныш, подойти поближе. — Поманил мужчина к себе, и Шастун сделал роковой шаг в его сторону, держа осанку уверенно и зыбко, поскольку обязан подчиняться. Штабс-капитан усмехнулся сдержанности мужчины и ударил его в нос. Антон отшатнулся, почувствовав импульс в висках. Кровь водопадом хлынула из ноздрей, перекрывая потоки воздуха, и поручик забыл, как правильно дышать. Без чистого воздуха, без кислорода, только лишь с ядовитой кровью и гнетом в лёгких. Он прямо сейчас захлебнётся в собственной крови, утонет в реке отчаяния и беззащитности перед родным отрядом. Шастун медленно поднял взгляд на мужчину, тот довольно потирал руки, очищая их от тёплой крови. Едкая ухмылка образовалась на его заплывшем от сражений лице — дурная и уродливая. Желтые зубы так и намеривались вцепиться в антоновскую шею, чтобы с громким хрустом поломать её, как стебель молодого бамбука. Он схватил Антона за ворот шинели, и притянул к себе на столько близко, чтобы отлично рассмотреть свежие раны на лице и поймать каждый дюйм боли. — Если я ещё раз услышу твои бестолковые нападки — посажу на цепь, — проговорив, мужчина плюнул в поручика и кровожадно улыбнулся. Как сторожевую собаку на короткой цепи. С пустой миской и дырявой будкой. С кровяными глазами и шрамами на морде. С отчаянием и разбитыми рёбрами. Он ударил поручика ещё раз, однако теперь с большей силой и пылкостью. Шастун лишь повёл головой в другую сторону, удерживая презренный вопль и кровь на языке. В глазах образовалась дурная пелена, которая закрыла видимость темными и неаккуратными красками. Мир потух, погряз во тьме удара и поносных слов. Человеческая слизь стекала по его щеке. Тело непроизвольно потянулось вниз к холодной земле. Антон ощутил коленями эту неприятную поверхность. Кровь капала на грязную почву, впитываясь в песок. Он уже предчувствовал, как будет глотать это месиво с алой жидкостью. Как песок будет щипать глаза и зарастать вместе с кровью в ранах. — Я доложу полковнику о твоей дисциплине, пусть он решит, что с тобой сделать. Убить. Пусть лучше убьёт выстрелом в лоб, ибо терпение иссякает с каждым новым ударом. Тело не слушается, пальцы алчно хотят потянуться к кобуре, чтобы наконец-таки закончить необдуманную вакханалию. Поднести оружие к подбородку и ежесекундно выстрелить. Без колебаний и сожалений направить пулю прямо в мозг, чтобы больше ничего не чувствовать. Мгновенно исчезнуть. — Прошу, — простонал поручик, но его перебили. — Не сметь! Шастун зажмурился и поднял руки. Его бесстрашие улетучилось. Кровь прилила в мозг. Он задрожал, как ягнёнок, окружённый стаей голодных волков. Колени подкосились, и он сжал голову в плечи, чтобы удар был не настолько чувствительным. Смертельно замер, ощущая как слёзы образуются на глазах, и тотчас зажмурился. — Дохляк, — довольно крикнул штабс-капитан и зарядил поручику железным каблуком в нос. Антон упал. Тело задрожало, а в ушах образовался неприятный скрежет. Кровь полностью заполнила разум и легкие. Душу раздирали ядовитыми когтями, что принадлежали свирепым тиграм. Песок попал в глаза, и Антон простонал от колючих песчинок, чем от боли, что разрасталась пожаром по всему телу. Этот стон стал отчаянным криком о помощи, сигналом к милосердию. Мужчина приоткрыл веки — перед ним возвышался довольный облик штаб-капитана, а за его плечами — невозмутимый отряд его бойцов. Слёзные потоки выплеснулись произвольно, оседая на коже. Антон ненавидел себя. Он сглотнул и ту же выплюнул кровь. Попытался подняться, становясь на локти, однако почувствовал новый толчок боли в висках и носовой полости. Опустился на землю, вдыхая с кровью её сырой запах и слыша зловещий смех мужчины где-то наверху. Взглянул ещё раз исподлобья на размытый облик штабс-капитана и отчетливо разглядел зловещую и дурную усмешку на ядовитом лице. Эта игра будет длиться вечно. Антон зажмурился, яркие картины той жуткой сцены всё ещё всплывали в сознании, а голос старшего по званию дико вопил где-то совсем рядом. Шастун достал тканевый мешочек, развязал одним неуклюжим движением и увидел последнюю закрутку, что так меланхолично покоилась на дне. Дрожащими пальцами поручик извлёк ее, соорудив ничтожную папироску, которой, казалось, хватит на одно чахлое затягивание, и изобразил нелепую гримасу на лице. Засунул гильзу в рот и закурил, осторожно пропуская дым в легкие. На участке никого не было — дикая пустошь для разгула зверей. Антон слабо улыбнулся, ибо давно не был один. В его глазах часто мельтешили солдаты и люди по старшему званию. Кричали, устраивали мордой или же плясали под гармонь старичка-часового, сумевшего сохранить в лучшем виде любимый инструмент даже во время войны. Всё было в действии и в ярких красках, что осознанно выжигали глаза. Однако сейчас было туманно и тихо. Именно этого пытался найти Шастун за годы военного и гражданского времени. Хотя бы слабого покоя и простого уединения. Обыденной тишины за окном, где нет места для снарядов и жестоких убийств. Поручик глубоко вдохнул дым, прикрывая глаза. Заморозил рассудок от дурных мыслей и резко выпустил табачную смесь в безликое пространство. Струи быстро растворились под танцем ветра, и мужчина открыл глаза, слыша неуверенные шаги совсем рядом. Попытался развернуться, но, почувствовав неожиданную боль в пояснице, делать этого не стал. Так и замер. — Есть закурить? — бархатный голос прозвучал совсем рядом. Незнакомец встал рядом, практически касаясь плеча поручика. Антон не вздрогнул, он лишь тоскливо перевёл взгляд на мужчину и чуть ухмыльнулся. Ибо у него совсем не осталось сил хоть как-то двигать телом и эмоциями, ибо у него всё стремительно уничтожили и перемололи в отвратные куски безжизненности, что кучей лежат на дне ямы. Антон не может больше управлять настроением, он лишь ощущает ржавые иглы на коже, что впиваются и протаскивают толстые нити, чтобы управлять телом солдата, как хрупкой марионеткой на сцене с безжизненными и чужими взорами в темном пространстве. — Держи. — Шастун вынул курево из кровоточащих губ и протянул мужчине, засматриваясь на его офицерские погоны на плечах. — Это последняя и, кажется, не очень надежная. Незнакомец усмехнулся, понимая о чем предупреждает поручик, и вальяжно взял папиросу из чужих пальцев, мгновенно и глубоко затягиваясь. Антон по-детски зевнул, ибо без табака в груди стало невыносимо холодно и скучно. Он невесомо дотронулся до запекшейся крови с примесью грязи и отчаяния, провёл большим пальцем по застывшему ручью, ощущая едкий дискомфорт. Почему я ещё не умер от большого количества табака в лёгких? — задаёт немой вопрос в сознании и едко ёжиться. — Четыре дня я не курил, — бессознательно откровенничает офицер, величаво выпуская клубы дыма в пространство. Ядовитая смесь ненароком дотрагивается тёплой рукой до антоновской кожи и побуждает зычно вдохнуть поток смертельной иллюзии, оседающей в лёгких атомной бомбой. Антон невольно засматривается на холодные очертания мужчины: бледная кожа от жестокого дождя не сияет лучиком света, а лишь тускнеет унылым снегопадом; короткие смоляные волосы небрежно выглядывали из-под козырька фуражки нелепым представлением, а мелкие и обветренные губы сильно стискивали папиросу с бумажным мундштуком, словно боялись потерять малые пятна долговечности и удовольствия. Множество родинок усыпаны на худом лице сумасшедшим художником, пытающимся показать, как можно больше деталей в образе — неосознанно их разоблачить. Сухие черты вперемешку с небольшими ссадинами на лице докучали Антона, ибо таких ран во время воинской службы он видел тысячи раз. Он видел миллиарды синяков и переломов на разнообразных молодых телах. Он видел смерть во всех очертаниях и кровавых интермедиях. Антон видел несколько концов света за свои короткие лета. Отвратительные исходы, иллюзионные постановки театра об отважных солдатах, что грудью закрывали своих товарищей от наконечника врага. Искалеченные тела в ямах. Туши офицеров, которых побоятся закопать в землю. Братоубийственная война. Война, которой нет конца и начала. Война, продолжающаяся вселенными. — Кто тебя так? С шашкой справится не сумел? — чуть смеётся молодой офицер, возвращая в реальность, и отдаёт обратно курево поручику. — Уже не важно, — равнодушно отвечает тот и сует табак в зубы, его ненароком уже раздражало, что каждый второй интересуется о произошедшем со штабс-капитаном. Лучше бы с наганом не совладел, чем с ней. Пусть лучше бы пуля пробила лоб, — отчеканивает где-то в сознании азартный текст. Антон хотел рассказать, что происходит, но не мог. Он улыбался, подавляя нестерпимую боль в открытых ранах. Кровь с ветром болезненно щекотали кожу, завербовывая на откровения. Но Шастун держался. Терпел до последней капли крови. А ведь ему так хотелось поделиться с произошедшим, издать вопль печали и зарыться в чье-нибудь тёплые объятия. Ибо ему осточертело. Осточертело попадать под кулаки бесчеловечного штаба, невозмутимых солдат, что просто глядели на избиения и также терпели пытки над собственном телом, теряясь в границах гуманности. Антон вспомнил образ матери, родной и безболезненный. Голос женщины так сладко убаюкивал наивного ребёнка, в руках которого всегда была вышитая в ручную кукла, больше похожая на неуклюжего и больного медведя. Но столь уродливая игрушка притягивала. Оседала в ручонке или под мышкой, напоминая о безопасности и родном доме. Она всегда была рядом, даже когда не стало мамы. Всегда была другом до мирового ужаса, а потом бесследно исчезла в окопах. И сейчас в руках Антона лишь пепел и патроны. Искалеченные пальцы держали револьвер уверенно, даже искусно, словно знали как пользоваться этим оружием с самого рождения. Шастун играл с ним, рисковал на изнеможённой рулетке, проверяя истоки судьбы, и всегда оставался без пули в виске. Пистолет стал для него игрушкой, обреченным вызовом. — Ротный командир не должен увидеть тебя в таком состоянии, уж позаботься об этом. Шастун вновь вяло усмехается, выпуская пары дыма из ноздрей. Мучительно затягивается ещё раз, чтобы впитать всю желчь с кровью глубоко под рёбра, и передаёт табак молодому капитану. Тот коротко и миловидно кивает и забирает тлеющую папиросу. Антон чувствует его обеспокоенный взгляд, недобрую улыбку на лице. Он хочет отвернутся и просто уйти, но что-то заставляет его остаться — поделиться табаком в столь тяжелое бремя и меланхолично игнорировать встревоженный облик мужчины, выдавливая из себя лишь уловимые звуки, чуть больше похожее на здоровое состояние. — Как тебя по имени-то называть? — интересуется мужчина, выплевывая слюну. — Из какой роты? — тычет очередным вопросом. — Антон Шастун, вторая рота, — скупо отвечает поручик и переводит усталый взгляд на мужчину. — А Вас? — Арсений Попов, шестая. Где-то Антон слышал эту фамилию, она даже секундой показалась ему родной, словно поручик знал этого человека много лет. Он вспоминает последние осмотры, на которых собираются все восемь рот. И видит отчетливый образ Попова на гнедом породистом коне, что так яро выделялся среди остальных офицеров, которые чинно восседали на седлах чистокровных жеребцов. Его конь, кажется, породы гунтер, отличался английской кровью и особой выносливостью. Животное считалось лучшим офицерским подарком, олицетворяющим честь и достоинство. Антон в лошадях не мастак, хотя обязан разбираться в них в пределах военной теории, но тот статный конь ему был очень хорошо знаком. Шастун мельком рисует портрет Арсения в те дни, но получается изобразить лишь красивый профиль с геометрическим и приплюснутый носом и чёрную фуражку, что специально была натянута козырьком на глаза. — Я видел вас на осмотрах. — Щурится Антон, ещё вылавливая тусклые эпизоды из головы. — Но что Вы здесь делаете сейчас? Это же не ваш участок. Шастун видел его прямую осанку, его великолепный стан — худой, уточенный, однако крепкий на вид. Его чёрная, как рассыпчатая пропасть на холсте в руках искусного художника, шинель спокойно лежала на плечах, обхватывая стройное тело. И мужчине казалось, что Арсений — великое произведение искусства сумасшедшего творца. Ибо Антон привык всматриваться в бородатые и опухшие лица солдат и офицеров, их грязные шинелешки, скудно волочившиеся по грязной земле. А Попов иной, подобно иностранцу или сумрачному гонцу, что на чёрном коне приносит вести в участок и призрачно исчезает за секунду после объявления важных речей, оставляя после себя лишь вихрь болезненной пыли в глазах. — Я портсигар потерял, посему блуждаю по всем четырём взводам, — уже тускло произнёс мужчина, и Антона немного залихорадило от столь изменчивого голоса. — Там был табак? — бессознательно спрашивает Шастун, слепо надеясь на окончание разговора. — Собственно — да. Ещё это реликвия, связанная с отцом, — Арсений недовольно осекся и печально вздохнул, пуская струи дыма играть с ветром, — очень ценная для меня вещь, дескать, единственное, что остаётся хранить больную память. — Как он выглядит? — интересуется Шастун ради любезности. — Разумеется, нет возможности, что он окажется на моем участке, но всё же. — Обычный серебряный футляр, там выгравирован год, 1905. Мой отец участвовал в одной трагичной операции. Японцы выиграли тот бой. — Голос мужчины все так же играл тоскливым нотами. Его взгляд стал затуманенным, а губы сжались в тонкую трубочку обреченности. — Он не выжил из-за ранения, пуля прошла чересчур глубоко. Антон вдруг подумал о собственных родных. Воспоминания вскрыли старые раны, впуская лезвия как можно дальше — в самое сердце. Картины битвы с японцами Шастун видел лично. Трупы, раненые солдаты с пробитыми конечностями, голод и бесконечные взрывы совсем рядом. Кругом запах смерти, который не спутаешь с другим. Обмякшие тела со вспоротыми животами и куски плоти, которые лежали ненужным объектом на раздроблённой земле. В глазах лишь бесконечные потери и кровавый бунт за правителей, что дипломатично не разрешили конфликт. — Мой дед погиб в плену, а отец получил серьёзное ранение в ногу. Теперь сидит дома пожизненно, воспитывает внуков младшей сестры. — Мы потеряли самое ценное на войне, осталось не проиграть нам самим, — тускло отчеканивает мужчина, сильнее зажимая папиросу в пальцах, и Шастуну кажется, что сейчас капитан сломает фильтр. — Вы правы, — без капли сомнений соглашается Антон. — Если увижу портсигар, то обязательно отдам Вам лично в руки, — проговаривает поручик, жадно смотря на еле-еле тлеющую цигарку в чужих губах. Попов кивает и отдаёт табак хозяину, заметив недовольный взгляд Шастуна. — Заранее благодарен, — нежно улыбается капитан и суёт кулаки в карманы длинной шинели. — И умойся, выглядишь как рядовой на псарне. Тяжко глазеть на тебя, дружок. Антон вновь бесчувственно улыбается и алчно затягивает последние остатки ядовитого дыма. Он и есть забитый щенок на собачьих боях, беззащитный и хрупкий. Осталось только опуститься на колени, принимая больное поражение, и тяжко заскулить, чтобы показать обречённость его затхлой жизни. — Возьми. — Молодой офицер протягивает блеклый платок в руки поручика. — Благодарность за цигарку. И перестань подчиняться моему званию, можешь говорить со мной открыто. Субординация сейчас вовсе не кстати. Антон переводит взгляд на платок и ощущает сухость во рту. Ярость врезается в гортань, болезненно щекоча. Раны вновь раскрываются. Он выплёвывает гильзу с характерным неприличным звуком. — Я не стою вашего внимания, — холодно отвечает Шастун, прозрачно рассматривая чистую ткань. — Чепуха и вздор, можешь вернуть мне на осмотре. У вас небось даже тряпок нет для умывания. Антон поднимает взгляд чуть выше и болезненно сталкивается с чужими глазами. Блестящий океан сильнейшей волной врезается в Шастуна, уничтожая целые города и прогрессивные цивилизации. Ещё никогда прежде поручик не видел столь прекрасной голубины чистых глаз. Океан, наполненный тяжёлыми испытаниями, войнами и конфликтами, блуждает в человеческих глазах. Среди серого сброда, могильника и красных пятен этот голубой огонёк надежды порхает перед Шастуном, пытаясь наполнить багряный мир новыми приятными красками. Чужие глаза льнут, притягивают к себе с жалкой медлительностью. Почему он тогда скрывал свои глаза? Это же безумие! Они волшебны. — Ваши глаза… весьма великолепны, — на одном дыхании выговаривает Антон и болезненно кусает свой язык. Взгляд напротив заблестел новым пламенем, обжигающим и разрушающим. Шастун неприятно сглотнул, не ожидая ни капли благоразумного. Отпрянул чуть назад, еле удерживая равновесие. — Сантименты, друг мой, ещё никогда не спасали мир от разрухи, — хладнокровно проговорил Арсений и натянул фуражку на брови, вновь скрывая очертания безмолвного и тёплого океана. Шастун недовольно свёл брови, услышав такие рассуждения. — Мне всего лишь понравились Ваши глаза, не преувеличивайте, — глупо усмехнулся Антон, не веря в сухие слова капитана. — Наш мир давно истреблен, без сомнений. Однако знаете почему? — Шастун осекся на мгновение, но позже продолжил, отвечая на мнимый вопрос Арсения. — Стремление быть в первенстве сделало людей жестокими вождями, оно завербовало их на насилие. В их глазах бушуют лишь чёрные тучи и гнев раската грома, а в Ваших глазах я впервые увидел клочок жизни. Это звучит очень странно, понимаю. Но мне кажется, что Вы не такой, как те животные, — он указывает на безжизненный пустырь, вдали которого шагала колонна солдат. — Поэтому Вашим глазам я хочу доверять. Вы единственный незнакомец, который заметил мой вид и не отступил. Антон замер, потирая больные костяшки. Выворачивать правду было смелым, но опасным поступком. Арсений чуть вздёрнул подбородок — воспаленно и дико. Чужие глаза сощурились, ещё сильнее теряя собственную красоту бескрайнего океана. Они затуманились, стали чёрными, как громадная тень штабс-капитана при падении. Взгляд изуродованный и скверный. Почти ядовитый. Поручик сглотнул, сжимая кулаки. Приготовился атаковать в случае нового конфликта. Идиот, идиот! Наивный мальчуган! — дребезжит в разуме, и Шастун ощущает, что снова готов на падение. — Я польщен, Антон, — сдержанно проговорил Арсений и сделал шаг чуть ближе. — Мы знакомы всего несколько глупых минут, а ведём себя, словно добрые приятели на балу. Тебе не кажется это странным? — поинтересовался тот с шёпотом, словно боялся, что их могут подслушать. — Вы правы, прошу прощения, — тускло пролепетал Шастун. — Я попросту, — поручик болезненно осекается, смекая, что растолковывать неизвестному капитану о своих идеях крайне неразумная задача и оскорбительное дело. — Я лишь просто устал, простите. Лучше я пойду. Шастун чуть наклоняется в знак прощения и думает шагать в другом направлении, ибо коварное смущение вновь образуется на щеках. — Обожди, — ласково просит Попов и хватает поручика за рукав шинели. — Сейчас нет войны, так что уж побереги себя до следующей, — проговаривает Арсений и ловко засовывает платок в карман чужой одежды. Он нежно хлопает мужчину по плечу и отпускает ткань тёплой шинели. — Неподалёку есть родник, на девяносто градусов от патрульной башни; там, где начинается покров леса с двух громадных сосен, одним словом сориентируешься, — это последнее что объясняет капитан и разворачивается, чтобы наконец-таки оставить поручика наедине. — Басурман, — тихо ругается Антон, когда высматривает лишь удаляющуюся и прямую спину Арсения Попова. Тянется в карман, чтобы извлечь платок, и замирает на мгновение. Странно, а где же сейчас его гнедой конь?