потерянный портсигар

Ветер неуклюже касался пшеничных волос поручика, затягивая локоны в неопрятное гнездо на голове. Шастун недовольно поёжился и надел на голову фуражку. Инстинктивно взглянул на дом полковника, который вблизи казался горным утесом, мрачно возвышающимся среди неразговорчивого леса. Антон поразмыслил, на сколько ему сейчас достанется и выйдет ли он невредимым. Сколько конечностей уцелеет, и сможет ли он добраться до дома? Это необходимо непременно выяснить. Шастун громко выдыхает и открывает дверь, толкая тело в нагретое пространство. Половицы скрепят под весом, разлетаясь в воздухе надоедливым звуком. Коридор кажется бесконечно длинным и узким. Он давит в затылок нестерпимым ударом, побуждая Антона нервно схватиться за ворот шинели. Он завернул за угол, устремляясь в конец коридора. Присел на дряхлую скамью, что еле-еде выдерживала хрупкое тело, и начал обратный отсчёт. Тик-так. Стрелки настенных часов медленно отбивали известнейший ритм. — Ты Шастун? Грубый голос режет стальным ножом воздух. Антон поднимает взгляд чуть повыше, врезаясь в темные и старческие глаза, близ которых образовались ядовитые морщины и наследственные синяки. Взгляд холодный и надменный, брови, цвета ржавчины, нахмурены. — Он самый. — Господин полковник трапезничает, он примет тебя через пять минут. Шинель оставь здесь. И дверь с громом захлопывается. Антон лишь успевает деловито кивнуть в одинокую пустоту, сжимая колени через толстую ткань шаровар, подаренных на день мобилизации. Опять вздыхает так тяжко, что местные кошки с волнением в глазах оглядываются, пытаясь обнаружить источник безнадёжности. Поручик быстро справляется с пуговицами и снимает шинель, аккуратно вешая ее на неполностью вбитый гвоздь. Шастун облокачивается лопатками о холодную и плесневелую стену, всматриваясь в портреты офицеров, что навечно застряли в старых рамках. Полковник никогда не был ласков с подчиненными. При любой возможности он мог грубо указать на ошибки, тыкая мордой в лужу или дерьмо лошадей и коров. Шеминов не боялся солдатских бунтов и восстаний; мужчина терпимо сидел в мягком кресле напротив разбитого окна, вслушиваясь в гоготание, как он сам всегда выражался, трусливых петухов-молокососов, жаждущих не крови врага, а оторванной плоти от самих же себя. Дисциплина — приобретённая материя, просто так послушным стать не по силам даже самому образцовому солдату. Такое Шастун слышал при первой встрече, когда ещё был молоденьким ефрейтором. Тогда он впервые дерзнул капитану — мгновенно получил кулаком в глаз. Тогда ему повезло. Тогда он чуть не лишился зрения. Тогда он ещё чувствовал прилив патриотизма и юной бестолковости. Тогда он ещё мог хоть что-то чувствовать. — Тобой недовольны, — строго проговаривает Шеминов, засовывая табак в зубы. — Хочешь, чтобы сам император рассек твою голову? Шастун зябко вспоминает образ правителя. Дикие вопли вперемешку с неоправданным восторгом царили на площади, поглощая пространство в жутком кошмаре. Антон видел его величество со строгим, но грациозным взглядом, скачущим по разным истрепанным фуражкам. Император рассматривал каждого солдата, словно варварски пытал на прочность. Борода не шевелилась даже при грубом касании ветра, словно этот человек был сделан из настоящей стали. Без сердца и сожалений. Лишь с тонкой, но острой проволокой в руках. Императорский конь остановился по команде. Люди с ужасным ревом кинулись к животному, спешно падая на колени перед монархом. Антон смог размыто различить, как из уст одних отлетали исповедальные предложения, а у других грозным водопадом высыпались ругательства в несовершенстве царской власти. Юноша не смог детально вспомнить, как кипящую в безумстве толпу свирепо разогнали, поскольку в тот момент почувствовал взгляд монарха в свою сторону. Шастун, затаив дыхание, ждал. Ждал, когда взор уплывет, утаскивая за собой новую жертву в пучину морских глубин. Ждал, когда вновь увидит спину, окрылённую в белый китель. Однако император не думал отворачиваться. Он умело слез с коня, отдав поводья солдату. Всё вокруг стихло. Каждый, кто стоял на площади, несколько мгновений назад вырывал глотки с яростным воплем, однако сейчас они послушно захлопнули рты, молчаливо и покорно выжидая действий монарха. Тот с нарочито медленным шагом подплыл к Антону, уверенно держа осанку. Гордо и величественно, почти божественно. Шастун ослеп. Словно пересмотрел на диск солнца в жаркий день лета. — Звание. — Его голос не олицетворял приказа. Это было нечто простодушное. То, что обычный добрый офицер спросит у другого в кабаке с полупустой рюмкой в руках. — Подпрапорщик, ваше высокопревосходительство, — Антон произнёс это произвольно, умело играя буквами подобно на настоящем рояле. — Полк. — 26-й N-ный кавалерийский полк, ваше высокопревосходительство. — Ну и где же ваш жеребец, подпрапорщик? В кавалерии нынче коней не выдают? — улыбнулся император. Это не было пугающим жестом, как показалось Антону. Всё переросло в любознательность, живую и детскую игру. — Животному нет места на площади. Склонность к адекватному поведению в шумном сброде не подвластна моей лошади, ваше высокопревосходительство. Я оберегаю её. Император неоднозначно нахмурился. — Тогда почему мой конь спокоен, подпрапорщик? — кивнул монарх в сторону пятнистого жеребца. — Потому что это животное окутала война, ваше высокопревосходительство. Он не ведает, что такое тишина. — Вы умный и сообразительный человек. Не многие даже смогли бы заговорить в присутствии монарха, кроме Вас. Я искренне уважаю Вашу смелость. Он снял перчатку и тут же протянул руку. Антон секунду помедлил, но всё-таки дотронулся до чужих пальцев в уверенном пожатии. Почувствовал тепло ладони, сухость пальцев, что постоянно прятались в кожаной обивке. — Растите, подпрапорщик. Не стойте на мертвой точке, поскольку вы можете стать примерным офицером, — это последнее что прокричал император на площади — и слова были лично для Шастуна. — Никак нет, господин полковник, — отстранённо отвечает поручик, когда образ правителя с густой бородой растворился. — Я и не хотел услышать ответа, — внезапно ударил по столу полковник. — Кто давал тебе разрешение высовывать свой гнусный язык? — Никто, господин полковник. — Я не давал команды на разговор! — грозно выкрикнул Шеминов, ударив кулаками по столу. Шастун мог поклясться, что слышал хруст дерева под гнетом сильного удара. Внутри всё болезненно сжалось. — Третья жалоба за месяц. Сколько ещё мне рдеть из-за тебя? Шастун молчит, до боли прикусывая язык. — Молотова я отправляю домой. Видел каков он на снарядах? Его щуплое и исхудавшее тело не выдержит напора. Его даже малец переломит. Ткнёт пальцем в живот, тот и развалиться. Ты вообще умеешь выбирать качественных воинов? — Разве офицер не должен давать шанс каждому, кто желает отстаивать права своей страны? — Похвально-похвально, Шастун. Твоего невинного милосердия не описать, однако в армии такие хлюпики попросту не выживут. Их разрежут на кусочки, а плоть выбросят к бездомным псам, жаждущих наполнить свои желудки хоть любым съедобным куском, — полковник останавливается, чтобы сделать короткую затяжку, и продолжает: — хороших офицеров нынче не сыщешь, как только тебя вообще взяли в академию, — его голос всё больше наполнялся презрительным тоном. Антон чувствует как яро вскипает и лопается вена на шее. Пожар образуется в груди, крутым пламенем уничтожая легкие в прах. Шастун рисует в сознании, как кости вылезают наружу, рассекая эпидермис. Месиво скатывается на пол с бурлящими пузырями, добираясь до сапогов Шеминова. Полковник, вскользь ухмыляясь, размазывает каблуком ядовитую смесь. — Вы только что оскорбили моего солдата, — сквозь зубы проговаривает поручик. Вина. Ещё и вина беспрекословно режет брюхо, побуждая органам вывалиться страшным безумием наружу. Его мальчишки заслуживают большего. Его мальчишки не станут плодом для домогательств и оскорблений. — Ничуть, — усмехается Шеминов, довольно проводя пальцами по щетине. Антон хочет оставить громадный след на этом сгустке алчности и тирании. Хочет протолкнуть эту сигару как можно глубже в чужой рот. — Не столь примитивно…, — поручик не успевает закончить предложение, поскольку слышит громкий звук за стеной, словно кого-то насильно и зверски тащили по всему коридору. В дверь резко постучались. Шастун машинально дёрнулся, словно от огневого снаряда, и устаивался на объект шума, выжидая опасного взрыва. В животе что-то остро кольнуло, когда в помещение толкнули раскрасневшегося Арсения, глаза которого ещё гуще и страшнее наливались кровью. Он выпрямился, гордо вздёрнув острый подборок, демонстративно поправил кобуру, которая чуть не полетела на пол, и наконец-таки взглянул в сторону мужчины, сочувственно пожимая плечами. — Вашбродь, поймал его у казарм. Шлялся там, что-то выискивая, будто игловой в напряжёнке, — обьясняет старик в форме и грубо толкает капитана в глубь помещения. — Вы не понимаете, — Попов чуть не оскалился, однако, передумав, выдавил из себя дряблую улыбку, продолжив: — я был на задании… — Закройте рот, капитан. Вы ль не знаете о качествах истинного офицера. Арсений замолкнул, перекрывая чувства по приказу. Несложно было догадаться, что мужчина до этого плакал. Его глаза… глаза настолько покраснели из-за соленой жидкости, что можно было предположить: капитан действительно под действием опиума. Однако Антон чувствовал, что это всего-навсего кипящие бурей эмоции, что вольно и мучительно вырвались под гнётом личных переживаний. Ибо ощущение беспомощности может испытать каждый. — Сейчас я разберусь с поручиком Шастуном, а потом перейду к Вам. Сегодня дела обстоят похуже отечественной, почему я обязан терпеть всё это? — огрызнулся Шеминов и потушил сигару об стол. — Вы так любезны, господин полковник, — Арсений натянул уголки губ в самой дьявольской улыбке и перевёл взгляд на Антона. Шастун замялся и отвернулся. — Валерий Семёнович в ярости, Антон. Одним домашним арестом ты не ограничишься. Антон сглотнул. Сейчас Арсений всё узнаёт. Как он отреагирует? Будет довольно насмехаться над недисциплинированным поступком или окончательно озлобиться и потребует большего наказания? Шастун не знал. Он лишь ощутил весь пристальный и недоверчивый взгляд голубых глаз на коже. Прикосновение превратилось в ожог, в ужасающую и пылающую рану. Очаг пульсировал, норовил выплеснуться наружу горячей струей, полностью ломая стойкость Антона. Поручик замер, сжимая кулаки до безумно колючей боли. Нужно терпеть. Выстоять и гордо посмотреть в глаза-океаны. Ощущение тревожности не может раскрыться, всё должно быть запаяно глубоко внутри. Никто не должен увидеть страх, перерастающий в безмолвную и наивную революцию. — Твои мальчишки слабы, они стали бы отличными солдатами, дав ты им правильный урок, — нарочито медленно проговорил полковник, скрещивая пальцы в замок и опустив подбородок. Он выгнул бровь, прищуриваясь, словно хотел как можно детальнее рассмотреть морщинки на чужом лице, что образовались под гнётом недовольства. Цокнул демонстративно, расплетая пальцы, словно прочитал нечто настолько очевидное, что даже глупое дитя без картинок в книжке сможет понять. — Господин штабс-капитан не может унижать моих подопечных. Если так желает, то пусть избивает своих, а моих и перстнем не трогает, — теперь Шастун чуть не перешёл на крик. Несправедливость скопилась в горле саднящим комом. В глазах образовалась то едкое жжение, которое позже выпустит солёные потоки разбитости и беспомощности. Он перевёл взор. В глазах полковника читалась пугающая ярость. Ещё чуть-чуть и Антон точно почувствует, как лопатки остро врезаются в стену под действием сумасшедшего толчка, как в челюсть прилетает до безумия сжатый кулак и как его тело опять ошмётком полетит вниз. Унижение. Боль. Мрачность. Долго он обязан испытывать эти паршивые эмоции? — Твой тон оскорбителен для тебя же самого, понимаешь? — Нет, и я лишь выполнял приказ, господин полковник. — Какой к дьяволу приказ, поручик?! — бешено прокричал Шеминов и кинул в Антона металическую кружку. Та отлетела от стены, врезаясь в поясницу стальным ударом. Шастун прорычал как можно тише, не показывая приступы боли. Кружка отсекла горячим движением. Задела кости. Антон выдохнул и поднял веки, чтобы рассмотреть маниакальную физиономию полковника. В его глазах не было ни капли сострадания, там скопилась тугая алчность, которую невозможно было деформировать. Арсений тем времён молчал. Молчал так тяжко, сдерживая возглас в горле, что от этого вида Антону захотелось вытолкнуть все внутренности наружу. Ибо жалостливый взгляд голубых глаз в данной ситуации напрягал и отталкивал. Даже пугал. — Я не намерен терпеть такого отношения к себе! — Шеминов и не думал переставать играть громкими и ужасающими нотами. — Хочешь добиться понижения? Я сделаю это! Непременно! Даже зевнуть не успеешь, как окажешься в конюшне среди дерьма и другой природной грязи. — Уж лучше за лошадьми убирать, чем работать здесь, — смело заявил поручик, гордо выпрямляясь. Дерзость слетела с языка так легко и безболезненно, что Антону захотелось ещё раз распробовать на вкус бесцеремонность. Боль затвердевала и подталкивала на бесстрашные поступки. Боль же в пояснице разрасталась опасной инфекцией. Но Антону было наплевать. — Ты засунь эти слова обратно, Шастун. Иначе твоё желание исполнится, вот тогда бы я взглянул в глаза твоему отцу. Что же я там увижу? Гордость за сына? Любовь и ликование? — он растягивал эти вопросы осознанно, бесчувственно унижая. — Нет. Там будет лишь сброд ненависти к собственному чаду. Ты хочешь осквернить честь отца и всё, чего он доблестно достиг? Антон соскочил, мигом полетел в едкую пропасть. Он мог держаться, умело раскидывая аргументы по полочкам пыльного шкафа, но слова насчёт отца пошатнули уверенность. Вся служба во имя «батьки», во имя его утерянной славы и доблести. Задетые чувства и устои перекрутили веревкой вокруг шеи и с хрустом стиснули, останавливая потоки воздуха. Действия не ради себя; действия всего-навсего за чужие мнения и порядки, что самобытно зарождались веками в сознании людей. Никто не выбирает, кем поистине желает стать, в твоей родословной прописано четко и безошибочно — ты жалок в другом деле, лишь только твоя семья поможет с выбором того «правильного» и подлинного пути, никак иначе. — Повториться что-то подобное, и пойдёшь убирать навоз. Ты хочешь осквернить всё, что ты заполучил? — усмехнулся Шеминов, понимая, что поручику больше нечего ответить. Антон поднимает тяжелый взгляд на полковника. Желваки играют на скулах в грозном танце. Вот-вот выпадет ярость, но Шастун заталкивает её глубоко внутрь. В самый тёмный угол слабой и дряхлой души, которая держится сломанным каркасом на почве. Избивает её до смертельного исхода. До водянистого оттенка на коже. Это всё ради отца… всё ради одного человека. И даже не самого себя. — Никак нет, господин полковник, — выговаривает сквозь зубы. Губы неописуемо дрожат, тело качается в разные стороны словно при бешеном урагане. Сколько за сегодня он ещё соприкоснётся с землей? — Промах — и распрощаемся, — сердито констатирует полковник, указывая на мужчину пальцем. — Жалости больше не вкусишь. А пока посидишь на домашнем аресте. Антон бы и в радость демонстративно снять кобуру и кинуть её на стол, тем самым прощаясь с жестокостью этого мира, но только в груди болезненно царапается обещание, отданное отцу. — Разрешите идти, господин полковник? — интересуется поручик. — Останься, теперь твоя очередь глазеть на провинившегося офицера. Возьми с этого урок — не пожалеешь. Шастун огорчённо улыбается, опуская голову. Чуть отходит назад, к стене, прислоняясь, ибо ноги совсем уже не держат изувеченное тело. В пояснице невыносимо ноет. В груди бешено бьется сердце, а в горле саднит незаслуженное обращение. Полковник тем временем вновь закурил, вальяжно выпуская дорожки дыма. Мужчина ехидно улыбнулся, опрокидывая спину назад, к спинке стула, и наконец-таки перевёл взор на притаившегося в углу Попова. — Арсений, как давно Вы в армии? — Шеминов задал вопрос после того, когда полностью удовлетворился игрой с ядовитой смесью. — Практически 10 лет, — уверенно отвечает. — Вам нравится здесь? — Да, весьма недурно, господин полковник, — опять твёрдый ответ. — Арсений, Вы больны? Антон взглянул на профиль капитана, призывая обернуться и признаться, что это неправда. Но мужчина не думал поворачиваться. — С чего Вы это решили? — озадаченно усмехнулся Арсений, опуская пальцы на кобуру. — Ваши действия омерзительны, есть ли опиум в Вашей крови? — полковник произнёс это легко и обыденно, словно интересовался у младенца какую игрушку он хочет сломать на этот раз. — У Вас, господин полковник, нет доказательств для такого бессмысленного обвинения. — Я и не обвинял, — нахально улыбнулся полковник, словно поймал крупную рыбу на крючок. — Вы сами только что всё сказали. — Ваши предположения гнусавее фактов. — Вы омерзительны, — шипит полковник, оголяя острые и кривые клыки. — Могу поспорить, — вяло усмехается Попов, нервно поправляя фуражку. — Что ж, капитан, занятно. Уж я постараюсь найти доказательства вашим мнимым действиям. И я добьюсь, чтобы Вы больше не ступали на эту землю. — Так точно, господин полковник, — спокойно ответил Арсений, чуть приподнимая уголки губ в размазанной улыбке. Шеминов на реакцию Попова нервно поджал губы и ударил ладонью по столу, напряжённо выкрикивая: — Два дня без пайка, обоим! Подумайте о дисциплине и порядке, когда будете выкапывать картошку голыми руками или жевать холодную бронебойку. Бывало и хуже, подумалось Антону. Он мог и не есть по пять суток, когда над головой летели снаряды и пули. Шастун косо взглянул на капитана. Он улыбался. Было это сумасшествие или же отчаянная попытка спрятать истинные эмоции — Антон не знал (даже и не хотел знать). Он устал гадать. Люди стали для него тряпичными куклами, чьи лица замерли в приписанной человеком эмоцией. — Разрешите идти, господин полковник? — интересуется Арсений. — Долой с моих глаз! Уходите, — огрызается Шеминов, закрывая лицо руками и отворачиваясь к окну с ворчливым цоканьем. — Почему не сбежали? — это первое что спрашивает Антон, когда они выходят на воздух. Поручик попутно натягивает шинель, чуть не спотыкаясь, и беспомощно врезается в спину капитана своими большущими руками, ища там хоть мелкой опоры. Арсений вздрагивает автоматически, оборачиваясь, так как первый выбежал из кабинета полковника. Смотрит сверху вниз, словно Антона встречает впервые, однако позже натянуто улыбается, помогая Антону вернуться в прежнее прямое положение. — Выбора особо не было, — коротко отвечает, поправляя фуражку, которая и так идеально сидела на голове. — Альтернатива есть всегда. — Не там, где начинается война, друг мой, — сухо улыбается Арсений, словно пытается собрать последние крупицы благородности. Получается тщетно. Антон сжал губы в тонкую трубку. Слова капитана вновь задели по больному сильнее обычного физического удара в живот. Поручик тяжело опустил голову, тускло усмехаясь. В голове образовался осадок, который мешал рационально составлять предложения. «Друг мой» отпечаталось больным клеймом в лёгких. С каких пор они стали «друзьями»? Или Арсений для всех незнакомцев даёт слепые надежды на продолжение общения? — Война будет преследовать нас вечно, разве нам нужно отказываться от совершенств и искать пути её предотвращения? — тараторит, не поднимая взгляда. Каблуком задевает тёмный камушек на земле и как можно сильнее давит подошвой, переправляя всю злость в этот маленький объект природного творения. — Твой идеализм очарователен, Антон, — деревянно усмехается капитан. — Тогда почему же ты здесь? Если ты уверяешь меня о скрытом и рациональном выборе, так по какой причине отбываешь свои дни в армии? В эпицентре бессмысленной жестокости и коварной дисциплины. Он подходит ближе, всего на несколько глупых сантиметров, и аккуратно кладёт пальцы на подбородок, побуждая Антона бессовестно поднять взгляд. Прикосновение образует больной импульс. Антон ощущает язвенный ток, но позже, после того алчного удара, чужие пальцы отдают теплом, неподдельной лаской и мягкостью, отчего поручик хочет вдребезги разбиться, поскольку он никогда не видел терпимости по отношению к себе и своим революционным суждениям. Поручик вообще такого Арсения впервые встречает. Антону он кажется добрым волшебником, что выпрыгнул из детской книжки и теперь путешествует по свету, чтобы помогать тем, кто сбился с правильного пути. Это до банальности глупо и странно. Ибо капитан просто делится кусочком душевности, удерживая мужчину за подборок. Спокойно выжидает ответа, не думая убирать ломкие фаланги. Инстинктивно поглаживает по щеке большим пальцем, не страшась едкого осуждения. Лениво всматривается в изумрудные глаза, пытаясь найти в них крупицу адекватности. Антон уверен, что этот человек не изобьет его до смертельного состояния, не плюнет в лицо с едким комментарием под ухо, не поломает все кости, которые только возможно деформировать с помощью человеческой воли. И это кажется Шастуну чересчур интимным и неприличным, что он резко отводит голову в сторону, чтобы чужие пальцы рефлекторно отклеились от кожи, а взгляд лишь потерянно скользнул в пустоту. — За меня сделал выбор мой отец, и я… искренне его уважаю и поддерживаю, — уверенно (для капитана) отвечает, медленно поворачивая голову под натиск ветра. — Сперва начти уважать себя, мой друг, — Попов вновь слабо, почти болезненно натянул уголки губ и похлопал по чужому плечу. — И будь осторожен в своих словах, поскольку мир должен увидеть таких добродетелей как ты. И он бесследно исчез. Растворился призраком в воздухе, как только Шастун на мгновенье прикрыл глаза. Антон осматривается, пытаясь столкнуться с голубыми глазами, но видит лишь отдаленный силуэт, на чьи хрупкие плечи свалилась чёрная шинель. Это неистово колит куда-то под рёбра. Бьет по открытой ране, что фонтаном разбрызгивает кровь по коже. Антон сжимает челюсть до неистовой боли, сдерживая ненавистный вопль. Он хочет провалиться под землю и больше не чувствовать этого дрянного осадка в душе. Антон шагал, меланхолично раскуривая закрутку, которую победно выпросил у местного часового. Блуждая по избитым дорогам, поручик вышел к деревянным сооружениям. Тусклые огоньки тлели в маленьких квадратных окнах, где-то громко и злобно лаяли псы, привязанные на короткую цепь и отчаянные быстротечной жизнью, которая так скорбно была похожа на их жгучую привязь. Осенний ветер мазал по коже, вызывая табун мурашек под одеждой. Антон поднял воротник, предприняв попытку скрыть шею от назойливого порыва. Дым согреться не помогает, поэтому Шастун начинает шагать как можно быстрее в направлении дома. Минуя ещё несколько похожих на друг дружку построек, Антон всё же выбирается к еле-еле заметной тропинке, которая непременно должна вывести к его участку. Вдали слышится знакомый и добродушный лай борзой и поручик искренне этому улыбается. Папироса чуть не падает в дьявольскую тьму, однако Шастун даже и не обращает на это внимания, поскольку его волнует только одно. И это родное гнездышко, в котором он отсутствовал уже несколько дней. — Вы сегодня поздно. Я заволновался и даже пошёл искать Вас с Авророй. Такой тревоги я давненько у неё не замечал. Дмитрий стоял, держа в одной руке старую керосиновую лампу, которая еле-еле держала яркий огонёк в смоляной пустоте, а в другой — поводок. Собака же запрыгала и радостно завизжала, как только увидела хозяина, осторожно проскальзывающего из огромных ворот. Её рост позволял достать тощими лапами до груди человека, уткнуться мокрым и тёплым носом в шинель и заворожённо взглянуть на Антона. Шастун осторожно опустил руку на собачью шею, зарываясь пальцами в длинную шерсть. Наклонился и невесомо поцеловал Аврору в нос, позволяя попутно ей облизать щеки и другие участки лица. — Теперь же я здесь, Дмитрий, — вяло улыбнулся Антон, уже гладя собаку по спине. — Сегодня мне сделали серьёзный выговор и теперь я на домашнем аресте в течение трёх дней. Уж лучше побуду здесь, чем стану выслушивать матёрые слова от офицеров. Шастун одним движением просит собаку опуститься на землю и успокоиться. Аврора послушно и тихо отрывает лапы, падая тощим и непропорциональным телом на грязную почву. Шастун указывает на дверь, и втроём они заходят в уютную и одинокую постройку, что отделена от человеческого мира. — Что же случилось? — запоздало охает денщик, прикладывая ладонь к участку, где находится сердце. Это кажется Антону очередной наигранной сценкой, однако он переводит внимание на чужие глаза и читает в них подлинную тревогу. — Дерзнул человеку, стоящему выше моего звания, — частично признаётся, нервно сглатывая неприятный ком. — Антон Андреич, будьте осторожны в речах своих, так и скоро возьмут Вас за шкирку и вышвырнут на улицу, как больного борзого щенка, — тяжко вздыхает Дмитрий, плотно закрывая входную дверь на замок. — Это еще Вас розгами не били, недавно одного мальчонку избили до потери сознания… — Ужас, — со скорбью в голосе произносит Антон. — Ничего больше о нем неизвестно? — Отнюдь, — опечалено вздыхает Позов. — Но он, кажись, числиться в шестой роте… если Вас не затруднит, то можно наведаться к главному офицеру… ну, чтобы разузнать про мальчишку. Ему наверняка понадобиться психологическая помощь. Антон бездумно кивает, кидая фуражку на ящик из-под содовой. Слепо ищет умывальник, опрокидывая своими длинными руками всё, что вздумало спрятаться под тенью ночного мрака. Лихорадочно умывается, вспоминая жгучие удары на спине, которые ещё до конца не затянулись, и попутно размышляет о бессоннице, которая, наверняка, сегодня его болезненно стиснет в ядовитых объятиях. Истощив водные ресурсы, Шастун опускается на кровать. — Мне завтра нужно на учёбу, отпустите? — Разумеется. Прогуляюсь с Авророй. Ей пора размять косточки. — Я очень благодарен, Антон Андреич, — мягко улыбнулся денщик, присаживаясь рядом. — Авроре следует поохотиться, в её глазах я вижу азарт. — Азартность ничего не доказывает, охота — это искусство, в ней нет места задорности. Аврора не игрушка, а стратег. — Простите-с, у меня не было охотничьих собак. В поместье моего отца вовсе и не было щенков, их либо продавали, либо топили в ближайшей реке. Старик никогда не разрешал заводить мне малявку, он бил меня по рукам, когда я плакал и умолял его о маленькой гончей. — Жесткость никогда не принесёт плодов, — тяжело вздохнул Антон, облокачиваясь о стену. — Я охотился с Авророй лишь за лисицами, которые мяли зубами кур каждую ночь. Однако потом перестал, так как почувствовал кровяную вину. — Но эти рыжие животные не заслуживают жить. Они уничтожали скот. — Дмитрий, что делали бы Вы, если оказались в теле маленького и беспомощного лисёнка? Выживание для него — лишь простая потребность. Такая же человеческая нужда, увы. — Но зачем же тогда вы завели собаку с кровью охотника? — Я хотел видеть в её глазах лишь любовь. Она заслуживает размеренной жизни рядом со своим хозяином. Животным тоже хочется тишины и ласки, разве не знали? — Шастун натянул уголки губ в сладостной и здоровой улыбке. Впервые. Ибо он вспомнил другие глаза. Безмолвный океан, чьи волны лишь устало выглядывали из бездны природного катаклизма. Океан, в котором нестрашно утонуть, внимая красоты его глубины и небесного цвета, практически божественного и фантастического, до грани безумного. Такая банальная картина. Ассоциация с голубым оттенком всегда выстраивала картинку с одиноким человеком, что стоял на пристани, внимая звуки волн. Шастун словно не знал этого оттенка раньше. На картинах известных и безымянных художников он рассматривал небеса — тусклые и бесконечные — и практически ничего не чувствовал. Разглядывал нескончаемый океан, что проглатывал корабли лишь одной могущественной волной. Маменька назвала бы эти картины подлинным искусством, выходящим за рамки примитивного рисунка на холсте. А Шастун бы натянуто улыбнулся, поскольку слова этой женщины он всегда воспринимал как… как нечто безгранично далекое от просторечных бесед и скудной безграмотности. Он хотел увидеть в этих картинах частичку чего-то привлекательного, но всегда проигрывал. А сейчас Антон видит на всех картинах мира того капитана с кучерявыми волосами, что задорно выбивались из-под фуражки. Ему не нужна была улыбка, добрый жест или приятные сердцу слова. Глаза Арсения светились так ярко, когда он неподдельно и свободно смеялся. Это была насыщенность. Она была детальнее всех звёзд на ночном небе. И это Антона неистово пугало. Аврора тем временем заскулила и прыгнула на кровать. Она опустила длинный подборок на колени поручика, вновь ощутив тепло человеческой ладони на спине, и прикрыла глаза. — Я собираюсь идти на боковую, Вам что-нибудь сделать перед сном? — Нет, Дмитрий. Набирайтесь сил, они завтра Вам обязательно понадобятся. — Благодарю, Антон Андреич. Добрых сновидений. — И Вы не хворайте. Позов ещё что-то прокряхтел и удалился. Антон вежливо попросил Аврору слезть. Он снял шинель и тотчас закинул её на стул. Еле-еле справился с пуговицами на грязном кителе и судорожно выдохнул, когда шипы в лёгких растворились. Стиснув майку, он с обнаженной и исцарапанной грудью упал на кровать, игнорируя холод осеннего месяца. Синяк, оставленный металической кружкой, детально отображался в тусклом пространстве, огибая кожу в чёрную пропасть. Антон провёл пальцами по больному месту, воображая, как с легкостью устраняет оттенок алчности одним касанием. Но реалии таковы — границы никуда не сдвинуть. Вновь Шастун чувствует отвращение к себе; ненависть пульсирует в горле подобно мучительной болезни. Антон с горьким всхлипом поворачивается к стене и лбом ударяется об деревянный материал. Он с возможной для себя силой жмурит глаза, чтобы слёзы не вспыхнули на щеках. За стеной по-ребячески похрапывает Дмитрий, который даже не подозревает, что поручик поддался глупой сентиментальности. Аврора вновь прыгает на кровать. Утыкается мокрым, но тёплым носом в лопатки. Антон пытается улыбнутся; он кое-как усмехается, чтобы дать понять собаке: с ним всё хорошо, вместе они в безопасности. Но омерзение и боль скапливаются тяжелым грузом в груди, слизью скапливаясь в лёгких. Шастун прикрывает глаза, ощущая холодный ручей на щеках. Соленая жидкость скатывается на постель массивными каплями. Удерживать эмоции бесполезно, ничего недолговечно в мире безрассудства и лжи. Антон утыкается в подушку, пытаясь безмолвно задохнуться, но скулёж Авроры щёлкает по ушам досадливым осознанием, медленно перетекающим любовью к этому животному. — Аврорка, ты вновь меня покорила, — тихо и даже искренне смеётся Шастун, разворачиваясь к собаке. Та мгновенно выпускает язык на человеческий нос, плавно подбираясь к дорожкам слёз. Вылизывает соленую жидкость, побуждая Антона чувствовать себя неловко. Ведь она не должна видеть его слёзы, отчаяние и ненависть к собственному «я». Но сейчас Аврора заботливо убирает проклятый прах на щеках, и Шастун смущённо улыбается, ощущая детскую щекотку. Тепло медленно распространяется в груди, выметая ядовитый пепел. Антон разбито улыбается, собирает последние крупинки слабого духа и целует собаку в нос. Он старается заснуть. В голове страшным грузом осел мальчишка из шестой роты. Той самой, где числился Арсений Попов.