потерянный портсигар

Аврора смотрит недоверчиво, когда он закрепляет небольшую сумку к седлу лошади. Дмитрий стоит рядом, придерживая керосиновую лампу, немного даря света в избитом мраке. Метель злорадно бьет в спину, жутко воет, поднимая и закручивая снег.  — Антон Андреич, отправьте хоть телеграмму, что добрались живым и невредимым, — встревоженно молвит денщик. Снежная буря немного заглушает его слова противным свистом. Он угощает лошадь сахарком, и та приветливо забирает угощение. — Обязательно, Дмитрий, — пытается улыбнуться Шастун, однако это выходит чересчур криво и неуклюже, но, к счастью, Позов ничего не видит. Он лишь на обещание молчаливо кивает и отдает последний кусочек сахара вороной чистокровной кобыле. Она с удовольствием фыркает, и Дмитрий ласково хлопает её по храпу, успокаивая.  Аврора в это время подбегает к хозяину, утыкаясь носом в бедро и прикусывая зубами ткань шароваров. Антон сопротивляется — пытается шагнуть в другую сторону, однако борзая уверенно и крепко держит зубами одежку. Одним взглядом он приказывает денщику оттащить собаку, тот повинуется и хватает Аврору за ошейник. Она резонно и упрямо начинает брыкаться и громко визжать, как резанное животное. Её испуганный и дикий взгляд горящим клеймом отпечатывается в сознании. Она словно чувствует приближение перемен, зловещих и безнадежных. Старается укусить за руки, но денщик на зубы реагирует совершенно спокойно.  — Присматривайте за Авророй, — проговаривает Антон и запрыгивает на лошадь. — И почаще выбирайтесь на прогулку.  Дмитрий тоскливо приподнимает уголки губ и кивает. Собака истошно воет, нарываясь перекричать чудовищную бурю. Губительно смотреть, как она пытается остановить его.  — И Арсению Сергеевичу передайте, что со мной всё будет в порядке.  Под ним яро скакала лошадь. Метель снова била в лицо, напоминая о своем природном величии. До родной губернии оставалось всего лишь считаных тридцать километров. С каждым новым метром Антон чувствовал, как все сильнее и сильнее начинает колоть в груди. Боль распространялась и дальше — к рукам. Несколько раз поручик чуть не лишился головы, когда лихорадка овладела телом, и он тянул поводья не в ту сторону.  — Тпру, Люля! — скомандовал мужчина, резко потянув поводья на себя. Лошадь среагировала молниеносно. Антон слез и стал шагать в сторону леса. Он даже не удосужился привязать лошадь. Ноги сами несли его в гущу мрачного ночного леса. Он спотыкался о палки и пни, которые были спрятаны под слоем снега.  И так он вышел в открытое поле и ничком упал в снег. Хотелось кричать, но Антон понимал, что истратил все силы, пока бежал через заросший лес. Слёзы покатились по лицу, — дальше мешаясь со снегом. Снег был везде: во рту, под одеждой, за воротником шинели и в сапогах. Холод начал постепенно истязать тело, превращая его в сплошной лёд. В голове бесконечно витали мысли о том, какой на самом деле была у него связь с отцом.  Внезапно Антон услышал протяжный вой совсем недалеко. Мужчина тут же поднял голову, чтобы всмотреться в темное пятно перед собой. Разглядеть здесь было хоть что-то проблематично. Но волчий вой так и продолжался. Унылый и ничтожный. Антон попытался встать, но всё тело заломило. Он вскрикнул то ли от боли, то ли от собственной беззащитности. Вновь устремил взгляд в лес: в его гуще что-то сверкнуло. Сердце забилось в два раза быстрее, когда он смог разглядеть беспорядочное движение. Что-то надвигалось в его сторону: мохнатое и вытянутое. Со светящимися глазами и разинутой пастью. Антон не знал, как действовать, ведь волк стремительно приближался. Ещё несколько метров, и он встретится со смертоносной убийцей, что моментально вцепится в горло крупными зубами. Обглодает всё до костей, как настоящий санитар леса, и без труда переварит.  Антон почувствовал, что сердце подпрыгнуло прямо к горлу, перекрыв доступ к кислороду.  Волк замер в двух метрах от мужчины. Он рассматривал его с недружелюбным любопытством. Передняя правая лапа была приподнята и окровавлена, — возможно животное угодило в капкан. Лапу прищемило нехило, можно даже было разглядеть свежее мясо, что просачивалось из ран. Антон немедля потянулся к кобуре, но волк тут же отреагировал и оголил свои белоснежные клыки, опустив голову. Видимо, в курсе с чем имеет дело. Свирепое рычание тут же отрезвило мужчину: рука отдернулась и зарылась в снег. Дрожь пробежалась по всему телу, и Антон точно понял, что умирать в зубах раненого волка — не самая здравая мысль в его жизни.  Животное тем временем облизнулось и приблизилось ещё чуть ближе.  — Прошу, отпусти меня, — взмолился Антон. В горле пересохло от страха.  Все тело покалывало. Кажется, он уже не чувствовал своих ног, словно их ампутировали. Сил практически не осталось. Однако он вновь предпринял попытку подняться, стараясь игнорировать боль в конечностях, и смог даже встать на четвереньки. Желание выжить двигало намного сильнее. Волк на эти действия законно оскалил зубы и попятился назад, неуклюже переступая лапами и чуть не падая в снег. Раненная лапа мерзко болталась в воздухе, вот-вот и она совсем отвалится.  Антон потянулся к дорожной сумке и извлек из нее кусок черного хлеба с еле-еле заплесневелым сыром. Он кинул всё это в снег, и волк тут же с жадностью проглотил всё, даже хлеб. Он облизал место, где остались ещё мелкие крошки, и тяпнул снега зубами. Мужчина глубоко вдохнул, пытаясь успокоить дрожащие руки. Он знал, что его страх мог спровоцировать животное на нападение.  Волк, явно уставший и испуганный, ещё раз оскалил зубы, но в его взгляде точно промелькнула искра понимания. Он принюхался, словно, проверяя, не осталось ли у двуногого существа что-нибудь съестного. Вильнул хвостом и захромал по глубокому снегу, стараясь не увязнуть. Антон вслед за ним поднялся на ноги, чувствуя таинственный прилив сил. Теперь он смотрел на волка, что шагал глубоко в лес, и думал о том, как это животное, голодное и раненное, все ещё может найти силы идти всё дальше и дальше, сотни и тысячи миль. А Антон, ничтожный и вечно капризный, ищет то, что сможет его удавить. Почему тогда он просто не кинулся под зубы зверя? Возможно, впервые ему стало боязно за собственную жизнь. Вокруг раздавались чудовищные вопли, отголоски сражений, в которых он участвовал. У ног валяются растерзанные плоти. Антон не страшится и бежит вперед, наступая на трупы. В груди кипит острое и слепое желание, одно единственное, — убить. Страх далеко позади, под рукой лишь уродливые инстинкты.  Но сейчас, в это мгновенье, Антон остался совсем один, окруженной тьмой и нескончаемым снегом. Ему взаправду страшно. Его сердце бешено колотится.  Волк тем временем исчезает в чаще леса, напоследок махнув пушистым хвостом.  Родная усадьба показалась ему немного потемневшей и погруженной во тьму. Домашние собаки завыли при виде лошади, надеясь её запугать. Но Люля реагировала на их лай спокойно — обученная и хладнокровная кобыла. Из-за ворот тем временем выглянул обросший на лицо мужичок с палкой в руках. Антон разглядел в нем пожилого конюха, Степана Игоревича.  — Ах! Барин приехал, госпожа! — загоготал он, выбегая вперед и выкидывая палку к забору. За ним выбежал ещё здоровый лохматый пес больше похожий на свирепого рыжего льва. Сначала он остановился, как только увидел офицера на коне, со вздыбленной шерстью и поднятым хвостом, а потом радостно завыл, когда узнал одного из своих старых хозяев.  — Буран, — ласково обращается Антон к подбежавшей громадной собаке и спрыгивает с лошади. — И ведь помнит!  Дома он не был уже как два долгих года. Последний раз Бурана он видел глуповатым подростком, гоняющим кур и свиней по всему двору. Пес падает на спину, оголяя мясистый живот, и открывает пасть, словно хочет улыбнуться. Антон устало проводит рукой по пузу и оглядывается. Конюх заводит Люлю за ворота, ещё несколько слуг подбегают к поручику, оживленно горланя о его возвращении. И из этой толпы выскакивает Алёна. Её щечки красные, глаза опухшие, будто она плакала совсем недавно.  — Антон! — радостно закричала сестра и бросилась в его объятия, крепко хватаясь за шею. Мужчина зарылся носом в её густые волосы, с упоением вдыхая аромат. Он почувствовал себя дома рядом с нею. Её пухлые пальчики нежно сжимали широкие сгорбленные плечи. Она жмется ещё ближе, может думает, что это иллюзия. Но брат оказывается настоящим. — Матушка где? — спрашивает Шастун, чуть отстраняясь от Алёны.  — Где-то сзади меня была, я как только услышала, что конюх заверещал о твоем приезде, я сразу во двор побежала, ни о чем не думая, — отвечает женщина, ласково проводя по пшеничным волосам. — А что у тебя это…  Она не успевает договорить, ибо сзади нее доносится хриплый голос матери:  — Антон…  Майя чуть отодвигает дочь и хватается за воротник шинели почти в бешенстве. Антон немедля обхватывает её за плечи, бормоча что-то об успокоении. Женщина тоже что-то кряхтит в ответ, но её слова утопают в груди сына. Она неохотно отстраняется, заглядывая в светло-зеленые глаза, и поджимает губы — вот-вот и заплачет. Мужчина в ответ безмолвно качает головой. Он чувствует, что она может упасть под порывом чувств и болезни, и поэтому обнимает ещё сильнее.  — Что с твоим лицом? — обеспокоено спрашивает матушка, нежно прикладывая руки к отмороженным щекам. — У тебя обморожение?  Антон вздрагивает. Жар под матушкиными руками становится нестерпимым. Он разрастается по коже, словно зараза в период простуды. — Было очень холодно добираться до сюда, мама, — отговаривается он, опоясывая запястья женщины пальцами. — Главное, что я дома — живой и настоящий. Ты видишь?  — Можно было укутаться в шарф! — возмущено восклицает женщина. Пальцы на коже сжимаются. Она старается унять дрожь, однако давление Антон все-таки чувствует. Он устало искривляет губы в улыбке в ответ и обнимает матушку ещё раз. В груди что-то назло начинает покалывать, когда материнское тепло пробивается чуть глубже, под ребра — в самое сердце. Майя сама крепко стискивает его плечи и начинает плакать. Горячие слёзы пачкают открытую шею.  — Ну-ну, матушка, мне тяжко видеть Ваши слёзы, — он отстраняется и проводит большим пальцам по небольшим морщинкам у глаз. — Я был бы не прочь выпить чего-нибудь горячего.  Антон сам старается подавить дрожь в голосе. Хочет быть суровее и сильнее, поскольку на матушку смотреть без глубоких терзаний всего-навсего невыносимо.  — Есть липовый чай.  — Превосходно.  Она хватает его за локоть и торопливо ведет к дому. Буран следует за ними, радостно виляя хвостом, и чуть наскакивает на ноги. Матушка бранит его озорство, и пес, опустив голову, забегает в конуру. Алёна подстраивается по другую сторону от брата и молчаливо, опустив голову, шагает рядом.  Антон неуверенно заходит в кабинет отца. Запах старых книг, смешанный с легкой горечью табака, резко бьет по носу. Он переводит взгляд на стол, заваленный письмами и другими заметками, и тяжело сглатывает. Медленно обходит стол, скользя пальцами по поверхности бумаги. На одном из этих писем Шастун читает:  Антон совсем не радует, на повышение совсем не претендует. Так и останется в низших званиях даже в сорок лет.  Антон поджимает губы и берет бумагу в руки, чтобы её разорвать на мелкие кусочки. Становится немного легче от проделанной манипуляции, и тогда мужчина замечает на столе ещё кое-что. Он аккуратно, даже совсем бережно, берет в руки чуть треснутое пенсе, которое принадлежало отцу. Проводит большим пальцем по оправе. Чувствует холодок на кончиках пальцев и кладет пенсе на место.  Каково это чувствовать, что вот-вот умрешь? — задается вопросом Антон, детально рассматривая мелкие трещины на стекле. Не от пули или осколка в груди под аккомпанемент грохочущих залпов огня. А от дурного унижения в гражданское время, от рук простых прохожих и пьяниц, что всякий раз выпрашивают копейку на опохмелиться. От простой хвори, что осторожно поджидает тебя в самый неподходящий момент.  А если самому удавиться? Что тогда? — вновь любопытствует мужчина, вглядываясь в бронзовую под цвет рамку, висящую на стене. Изображение очень хорошо сохранилось — вот он стоит чуть поодаль от отца, с опущенной рукой на чужом плече. В парадной форме, которую ему подарил сам же батька на успешное окончание учёбы, с натянутой улыбкой и чуть прищуренными глазами. Возможно… ещё тогда он мог примириться с принципами отца.  Поминки начались на следующий день. В доме было много гражданских и офицеров, которых поручик совсем не знал. — Антон, — радостно тянет гласные пожилой мужчина в форме и разводит руки в стороны. Шастун чуть напрягается, когда незнакомец протягивает к нему руки. Чувствует крепкое прикосновение на спине.  Неприятное и жгучее.  — Прошу прощения за мое невежество, господин офицер, но разве мы знакомы? — задает вопрос Шастун, когда мужчина отстраняется. Он неловко тешет открытую шею, с любопытством рассматривая офицера с ног до головы.  — Вот она, нынешняя молодежь! Совсем своих наставников не думает помнить! — усмехается мужчина, демонстративно скрещивая руки на груди.  — Сергей Алексеевич? — с опаской спрашивает Антон и тут же слышит громкий и язвенный хохот.  — То-то же! — гогочет офицер, хлопая поручика по плечу. — А ну-ка выпрямись! Хороший офицер всегда должен держаться гордо и красиво.  Антон ничего не отвечает, лишь немного поджимает губы в робкой улыбке и слегка расправляет плечи. Он помнит Сергея Алексеевича сварливым отставным капитаном, что часто гостевал в их доме и неизменно ворчал на обыденщину и всех людей, которые были причастны к его увольнению со службы. Чахлый и распущенный, с небритой растительностью на лице. Он часто оставался с маленьким Антоном наедине и твердил одно и то же: «Кто хочет уметь приказывать, должен уметь и повиноваться, дитятко!». Было достаточно иронично выслушивать советы капитана-забулдыги о военном деле и чести. Даже шестилетний Антошка это отлично понимал.  — Пойдем, я тебя приятелям своим покажу. То-то они радостно взревут, когда увидят, что ты здесь.  Почему здесь все такие счастливые? — поручик негодует и шагает за мужчиной, проскальзывая между малознакомыми людьми в форме, чьи физиономии застыли в немом хохоте или абсурдном галдеже.  — Вы снова служите, Сергей Алексеевич? — с нетерпением спрашивает Антон.  — Представляешь, Антошка, да! — с гордостью отвечает тот. — После русско-японской мне дали второй шанс. Не сразу конечно, часто по судам пришлось шныряться. Однако ж, почетный чиновник, мой дружок, помог мне совершить благое дело!  — Удивительно, что никто не рассказал мне об этом, — с подозрением в голосе отвечает Антон, разглядывая идеально вшитые капитанские погоны на плечах.  — Так на службе я только четвертый месяцок! — некстати смеется мужчина. — А вот и мои друзья! Василич, здравствуй!  Он обращается к высокому мужчине в белоснежном парадном кителе, с множеством орденов на груди и серебряными пуговицами. Эта форма превосходно подчеркивала его крепкий стан и воинственную осанку. Шастун отдал честь и поприветствовал как полагает устав.  Чистое распутство! — горячится Антон. — Как он посмел прийти в наш дом в этой форме? Показушник и остолоп!  — Антон Андреевич, выражаю свои глубокие соболезнования. Ваш отец был редкостью среди военного дела, — бархатистый голос вкрадчиво коснулся ушей, отчего поручик немного съежился. Столько лицемерия и омерзительной чёрствости в одном офицере он прежде не встречал. Поскольку Антон много чего повидал за свою военную карьеру.  — Благодарю, — сухо ответил и неуклюже натянул черный простецкий мундир. — Почему Вы не в парадной чёрной форме?  Мужчина резво искривил бровь и поднял голову, словно пытался казаться выше. — Ваше поведение отвратно, — ответил лишь он и проследовал по коридору в другую комнату. Сергей Алексеевич проводил его расстроенным взглядом.  — Вас в армии что ли там распустили так шибко? — он спросил почти в гневе.  — Есть официальные правила, по уставу…  — Да что ты все по уставу да по уставу. Человек влиятельный и уважаемый, — перебил Сергей Алексеевич.  Чванливый старикашка, думает Антон. Какие же здесь все низкие и тщеславные! Он ничего не отвечает и уходит. Слышит за спиной сердитые рёвы, однако не оборачивается. Хочется выбежать на улицу и запереться где-нибудь в сарае, но его хватают за руку. Прямо одергивают и побуждают развернуться.  — Антон…  Это голос сестры. Испуганный и тихий. — Пора садиться за стол, — проговаривает Алёна и чуть отступает, словно боится, что её ударять за произнесенные слова. — Хорошо… и прости за это.  Она молчаливо кивает, также запуганно рассматривая брата. Опускает пристыженно голову и направляется к столу.  Даже в её глазах я ужасен, — Антон горестно смотрит ей вслед. В груди снова накапливается безобразная тяжесть ненависти к самому себе. Она сдавливает, прогрызая дыру, и растекается по телу. Шастун закрывает глаза и старается успокоиться. — А отцовское дело продолжать нужно. Твой батька — царствие ему небесное — хотел для тебя только самого лучшего! — сказал Сергей Алексеевич и осушил рюмку водки. Антон старался вслушиваться в слова старых офицеров, но с каждым новым словом он понимал, что ему здесь не место. Среди зачищенных мундиров, на которых прицепились только золотые медали и ордена. Все гоготали о службе и войне. Поручик просто возненавидел уверенные высказывания о вкусной похлебке во времена четвертного месяца войны, о чистом постельном и о бессмысленных заслугах на поле битвы.  — Эти дьявольские азиаты напали на нас без какого-либо предупреждения! Сутулые псы! — рявкал один из самых старых полковников, что был хорошо знаком с отцом. Андрей считал его авторитетом и всегда говорил, что именно таким примерным и отважным офицером он хочет видеть своего сына.  Это же чистая извращённость! — возражает Антон. Проводы отца превратились в пустой и тупой рёв скота, что выпрашивал громадные бочки с разными объедками.   — В мае это было. Помню, что японец тогда шибко грозный и упрямый был. Держали атаку мы трое суток, — горланил молоденький под-поручик. Антон даже не знал, кто он такой и почему так рьяно рассказывает о своих заслугах. Уж очень был на вид он юным и неопытным. Лицо румяное, с аккуратными пропорциональными чертами и кругленьким подбородком. Шея была тоненькой, словно у девушки. Голос бархатный, и когда этот мальчишка старался говорить грубоватым тоном — получалось потешно и жалко.  Другой офицер, кажется, все его звали, как Максим Герасыч, постоянно хлебал мамину похлебку, и когда кто-то пытался пошутить неуместную или другую иную шутку, вся его разжеванная пища во рту оказывалась на столе и длинной густой бороде. Картина была чересчур отвратной. Никто не думал соблюдать правила этикета и этики. Все хохотали и рассказывали истории о абсурдных моментах на военной службе.  — Я тогда ещё их одним кулаком убивал, то-то была веселуха! А они… — На войне было совсем не так, — не выдержал Антон, перебивая Сергея Алексеевича. Под горлом скреблась дурная злоба. Он обвел взглядом каждого офицера и без пауз заговорил: — Вы не сражались в котловине, где каждый второй солдат умирал от холодной воды, а не от пули. Не ночевали в траншеях на сырой земле, где из подстилки были только изношенный китель или рубаха-гимнастерка. Мы резали врага в рукопашном бою, выламывая все его кости, чтобы он просто не смог подняться и сбежать. Мы видели много отрезанных плотей на земле, впитывали запах мертвечины, падали в грязь, которая смешиваясь с разлагающимися трупами солдат и командиров. О каком благородном деле на войне вы можете говорить, если даже не видели, что там происходит по-настоящему?! Злость въелась под кожу. Антон глубоко внутри позлорадствовал, когда увидел испуганные глаза офицеров. Их оскорбленные физиономии. Поджатые губы. Только вот он не знал, что разозлило больше: криводушные рассказы-эпопеи о подвигах на поле боя или бесформенное и развращенное неуважение к умершему отцу.  — Антон, — жалобно прошептала матушка, крепко хватая его за локоть. Мужчина обернулся, врезаясь в испуганные глаза женщины. Стало страшно и невыносимо, будто он шибко провинился за какую-то совершённую гадость. Как мальчишка-шалопай. — Простите, господа, но мне нужно удалиться ненадолго, — проговаривает механически и следует за матерью.  Все молча кивают, однако он этого не замечает — лишь смиренно шагает под руку матери.  — Матушка, это совершенно несправедливо! — буркает Антон, как только они отходят чуть подальше, чтобы накинуть на плечи зимние пальто. — Эти дилетанты расхаживают по нашему дому, вереща, как скотина, о своих сказочных доблестях. Кто-то щеголяет в белых мундирах, просто измазывая в грязи свое отношение к отцу. Ему бы это совершенно было не в радость! Они всё обесчещивают, дрянные вояки… — Антон, — огорчённо вздыхает, перебивая сына, Майя. — Перечить им бесполезно. Пусть остаются при своем мнении, хорошо? Не хватало нам ещё поймать на себя дурных слухов.  — Мама…, — тягостно осекается и понимает, что сказать больше ничего не может. Он оборачивается ещё раз, чтобы взглянуть на желчный хохот офицеров, что сплетался в неразрывное целое, больше напоминающее блеяние овец на пастбище.  Как же гадко смотреть на них, — резюмирует Антон, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Матушка все ещё крепко держала его под локоть. Так они очутились в небольшом саду, прогулялись некоторое время и присели на маленькую, очищенную от снега, лавочку, больше предназначенную для детишек, чем для взрослых.  — Антон… Пора бы поговорить о женитьбе.  Она сжала его ладонь по-старчески мягко и чувственно. Антон взглянул в её глаза, прочитав там лишь нетерпение, и застыл. Непредвиденный вопрос застал его врасплох. — Но, матушка, не думаю, что я способен стать хорошим супругом. По крайней мере сейчас, — и вот он почувствовал себя ничтожно маленьким и хрупким перед родной матерью.  — У тебя нет ни единых чувств к кому-то?  Антон зажмурил глаза, опуская голову, чтобы вспомнить хоть одну хорошенькую женщину, что украла бы его сердце. Нежные взгляды, горячие прикосновения, искренняя улыбка — ничего этого не было, только жгучая боль в груди. Только грубый удар по ребрам и носу, только кровь и слёзы. Только ужасающие вопли и оглушительный звук разлетающихся осколков. Только грозный лай Авроры на дичь и опущенная донельзя низко фуражка Арсения Сергеевича.  — Думаю, что к женщинам нет.  Признание оказалось отрешенным и слишком коротким. Словно Антону было неважно. Майя же сочувственно вздохнула, нежно убирая руки с ладони сына.   — Однако же, у меня есть знакомая, у которой дочка все ещё не замужем. Ирина Кузнецова, может, слышал о ней? — её голос приметно дрожал. Она достала небольшой рваный платок и громко прокашлялась.  — Нет, — искренне признается Антон, ковыряя кожицу на пальцах. Имя и фамилия совершено ни о чем ему не говорили.  — Вам обязательно нужно познакомиться! Девушка миловидная, умная! — с энтузиазмом в голосе проговорила женщина и сложила руки на груди.  — Я подумаю над этим, хорошо?  Расстраивать матушку он совершено не хотел. Поэтому сказал так, как посчитал нужным. Майя ничего ответила, только поджала губы и осторожно кивнула головой. Антон взглянул на нее, пытаясь развидеть все накопленное отчаяние на лице, взял за руку и кротко поцеловал.  — Я хочу побыть один, ты не против?  — Ступай, — промолвила она, улыбаясь.  Антон кланяется и исчезает.  Нарастающие сомнения бушевали в сознании. Он безотчетно двигался по саду, пока не оказался во флигеле, где скинул пальто прямо на пол и последовал в свою комнату. В сердце разгорелся огонь, когда Антон вспомнил долгое и почти интимное объятье с Арсением. Тогда он чувствовал себя счастливым. Каждую минуту, проведенную рядом с капитаном, Шастун любил исключительно. С каждым новым днем Антон понимал, что привязанность становится куда сильнее. С того самого дня, когда он был настолько потерян, Арсений спас его от собственной разрушительности и подавленности.  Антон забегает в комнату и прислоняется к стене. Теперь осознание четко проявилось в голове. Он влюблен. И это не платонические чувства, а нечто большее — опасное и совсем неизведанное влечение к мужчине. Я влюблен? — снова спрашивает Антон, зажимая рот рукой. — Влюблен! И в кого!?  Тошнота бесстыдно подлезла к горлу.  Я повязан в собственных иллюзиях! Я безбожен!  В темноте блеснуло лезвие. Он чувствовал, как гнетущая тяжесть отчаяния заполняет каждый уголок его души. Поэтому он решился лишь на одно.  Антон подбегает к столу и хватает нож. С бешенством подносит лезвие к горлу и чуть надавливает. Кожа лопается под холодным металлом, как огромный нарыв, и кровь тут же льется на руку, сначала неспешно. Антон закрывает глаза, чтобы забыться, но в голову остро цепляются только одни и те же навязчивые мысли о греховных чувствах. Он обхватывает рукоять крепче и проводит лезвием по свежей ране. Совсем не ощущает колючей боли, лишь паршивую скорбь в груди. От осознания становится только ещё хуже. Я не должен жить! Нет-нет! — лихорадочно повторяет, и этот приговор звучит громче, чем все остальные мысли. Перед глазами маячит расплывчатый образ Арсения. Его нежный, почти убаюкивающий голос лепечет в ухо лишь одно единственное и немерено слово: «останься». Антон кривит губы. Слёзы неотступно начинают течь по щекам.  Поганая размозня. Беспечность и трусость, что двигали его телом, так же внезапно исчезли, как и появились. Антон зашипел, почувствовав, что рана достаточно жгучая. Дыхание сбилось, он не мог нормально вдохнуть и выдохнуть.  Из горла вырывается хриплый крик. Привкус крови осел на языке — горький и пакостный. Антон кидает нож куда-то под ноги, когда разглядывает в темноте красную жидкость на лезвии, и прислоняется к стене. Рука тянется к ране, чтобы остановить кровотечение. Мужчина старается прореветь ещё раз, но в комнате лишь застревает жалкое и сдавленное сипение. От собственной уязвимости он громко падает на пол, на мгновение теряя сознание. Мгновение слабости истощило его. Антон открыл глаза, и напряженно прислушался к звукам за дверью.  Страх пропитал его, обостряя чувства. Что, если кто-то войдёт? Как он объяснит своё состояние?И вдруг это будет матушка? Он сглотнул, и это усилило боль в горле.  Дверь в комнату отворяется. Из нее осторожно выглядывает Степан Игоревич и с ужасом ахает, когда замечает на полу окровавленного барина.  — Нет, — приказывает мужчина, выплевывая кровь. — Закрой.  Он явно намекает на дверь, и тот покорно выполняет приказ. Подбегает к поручику, параллельно хватая тряпку с буфета, и прикладывает ткань к месту пореза. Антон кивает и поднимается.  — Никому. Голос был слаб. Ноги подкашивались. Конюх помог дойти до кровати. С горем пополам они вместе остановили кровотечение и обвязали горло бинтом. Антон попытался нормально вдохнуть, но из горла вырвался только хриплый и сухой кашель.  — Скажешь матушке, что я захворал. И пока никого не хочу видеть в своей комнате.  Конюх ничего не отвечает, оставляя мужчину наедине со своими мыслями. Арсений чиркает спичкой и прикуривает. Дым бьет по глазам, повинуясь порыву ветра, отчего капитан нестерпимо жмурится. Он пускает коня свободной рысью, одной рукой стискивая поводья. Панорамно мелькают маленькие избушки и голые деревья, на ветвях которых даже не лежал снег. Вечерние занятия в шестой роте изрядно утомили его. Ещё и полковой командир потрепал нервы: критиковал каждого солдата на снаряде и буйствовал, когда несколько бедолаг не смогли справится с уставом гарнизонной службы. Черт бы побрал этого командира, который решил погонять рядовых по теории.  Капитан затянулся сильнее, почти до едкой боли в легких. Досадно, ведь горечь внутри убить дымом не получалось. Он проглотил его ещё раз, выкинул папироску куда-то в снег и погнал коня в сторону леса.  Дружба, что связывала его с Антоном последние несколько недель, казалась ему теперь каким-то далеким воспоминанием. Арсений скучал по-настоящему: сильно и почти мучительно. Каждая капля времени тянулась с громадной тяжестью в сердце. Он знал, что Антон чувствовал то же самое. Однако боялся представить лишь одного, как он переживает утрату отца.  Лазарь неожиданно и громко зафыркал, отчего Арсений поднял взгляд, отвлекаясь от мыслей. Перед ним стоял Дмитрий с Авророй на поводке. Борзая безмолвно оголила зубы при виде большой лошади, точно готовясь напасть. Капитан усмехнулся и спрыгнул с коня.  — Добрый вечер, ваше благородие! С занятий? — спрашивает денщик.  — Так точно, Дмитрий. И вам доброго вечера, — улыбается Арсений, привязывая поводья к небольшой ветке упавшего дерева. — Все хотел спросить про Антона. Ничего неизвестно о нём? Что начальство говорит про его быстрое исчезновение? Дмитрий заметно потускнел. — Они расценили это как побег. Антона Андреича ждёт строгое наказание в гауптвахте, — с глубоким сожалением в голосе признается денщик, притягивая поводок чуть ближе к себе. Аврора тотчас реагирует на имя хозяина, начиная резво вилять хвостом. Мужчина расценивает это немного иначе — тянется к собаке, чтобы успокаивающе погладить. Думает, что Аврора желает ласки и внимания, поэтому продолжает двигать ладонью по белой шерсти на спине.  — Это ужасно, Дмитрий, — тусклым тоном отчеканивает Арсений, скрещивая руки на груди. Он слышал, что на гауптвахте чересчур суровые условия содержания заключенных. Многие солдаты после возвращались оттуда с разными болезнями и увечьями. — Знаю, — проговаривает денщик, отклеивая руку от собаки. — Мне боязно, ведь он этого никак не заслужил.  — Его поступок был опрометчивым, но объяснимым. Жаль, что начальство этого не поймет, — нервно вздыхает капитан и тянется в карман шинели, чтобы высвободить портсигар.  — Да, досадно, — вздыхает Дмитрий. — Хотите прогуляться со мной и Авроркой? Мы тут вокруг, далеко не уйдем. Ваш кобель не заскучает. Думаю, Антону Андреичу это было в радость, если бы он узнал, что вы проводили время с борзой.  — Я только в охотку, Дмитрий, Вы же знаете, — отвечает Арсений, оголяя свои клыки. — Будете одну?  Он протягивает мужчине папироску, но тот лишь со скорчившимся лицом отвечает: — Не курю, ваше благородие.  Они уходят, почти под руку, как старые и хорошие друзья. Арсений держит поводок, контролируя Аврору, а Дмитрий с упоением рассказывает ему всё, что знает об «любимом» Антоне Андреиче.  Он попрощался со всеми сухо, даже с матушкой. Возвращаться на гарнизонную службу совершенно не хотелось. И даже не потому, что его накажут: грубо высекут и посадят в тюрьму без надлежащей кормежки по расписанию. А потому, что он боялся увидеть Арсения. Очаровательного и доброго, такого простого и с вечной улыбкой на лице.  Что он станет делать? Избегать и отмалчиваться? Делать вид, что всё хорошо? Явного ответа он не знал. Он только хотел поскорей оказаться в собственной грязной каморке, завалится в постель и уловить подушечками пальцев теплую шерсть Авроры.  Пока ещё есть шанс.  Едва Антон прибыл на территорию деревушки, он тотчас же распорядился, чтобы Люлю в конюшне как следует покормили и помыли. Ему передали, что пока он может идти на квартиру и ожидать скорую записку об аресте. Поэтому Шастун завалил сумку за плечо и понуро зашагал в сторону своего дома.  Весеннее солнце опускается за горизонт, его последние лучи играют на поверхности дороги. Антон предвкушает, как обрадуется и возбужденно завизжит Аврора, когда он покажется из-за ворот. Она будет прыгать и кусаться, будет яро выпрашивать ласки и внимания, которого ей так не хватало за эти тяжелые месяцы разлуки. Борзая будет самой счастливой собакой в мире.  Но после наступит ещё одно долгое и безотрадное расставание. Антон печально вздохнул и порылся в кармане, чтобы найти одну уцелевшую папироску.  — Антон, здравствуй, — знакомый голос обжигает уши, и мужчина боится оборачиваться. Только не сейчас. Папироса выпала из пальцев, обреченно напоминая о безобразных чувствах и мыслях.  — Ты очень похудел, — огорченным тоном произносит капитан, хватаясь за рукав чужой шинели. — Поговорим? Я так заскучал без тебя.  Прикосновение отдает жаром. Антон дёргается, словно от выстрела.  — О чем? — почти огрызается Антон и грубо одергивает руку. Арсений недоуменно расширяет глаза.  — Я думал, тебе станет легче, когда ты поделишься со мной тревожными мыслями, — пытается оправдаться. Шастун улавливает дрожь в словах.  — Мне не за чем с тобой об этом говорить, — дерзко отвечает мужчина.  — Да что с тобой? — уже начинает рычать капитан, когда поведение Антона становится для него слишком грубым и необъяснимым. Он хватает его за рукав и тянет на себя, чтобы развернуть. Шастун рыкает, когда сталкивается лицом к лицу с капитаном. Чужой взор становится ужасающим. В нем нет больше той успокаивающей голубизны, только лишь сплошной морской шторм. Он уронил взгляд, останавливаясь на чужих губах, что были опасно согнуты, и тяжело взглотнул, не понимая, почему капитан так рьяно пытался докопаться до вечных парадоксах его малодушного приятеля.  Хотел ли он прижаться к груди и рассказать  всё, что его гложет в последние годы? Очертить чужое лицо руками и совсем невесомо провести большим пальцем по губам, смазывая все накопленное смятение. Прочувствовать всеми клетками тепло другого тела. Несомненно. Однако разговаривать с Арсением о том, что серьезно привязался и почти отдал ему свое сердце, было действительно мерзко и почти убийственно для них обоих.  Он почти убил себя, когда понял, что подлинно чувствует. Едва ли не захлебнулся кровью. Ему пришлось скрываться от матери, игнорировать её советы об вздорных ухаживаниях за дамами. Нести околесицу насчет большой «ссадины» на шее. Может… это лишь наваждение, дьявольское проклятие? — он теряется в догадках. Уже поздно что-то разумно решать.  — Я хочу быть один, — выделяет каждое слово и пытается оттолкнуть от себя назойливого Арсения, но тот, как всегда, остаётся сильнее и мощнее, несмотря на их разницу в росте. — Я не хочу драться с тобой.  — Почему ты не можешь поговорить? — также не унимается Попов.  Страшно и мерзостно. Разве капитан в силах понять, что чувствует Антон?  — Я уже сказал, что не хочу, — устало вздыхает Шастун. Почему он просто не отступит? — Отпусти, иначе я ударю.  У него больше ничего не осталось, кроме бессмысленных угроз. Идти в рукопашную означало лишь одно — прежних отношений у них больше не будет. Он смотрит на капитана с обреченностью, умоляя отпустить и разойтись по разные стороны их скудного существования, но напористость Попова не думает сдаваться.  Остаётся лишь одно. Самое кошмарное и вопиющие. Жестокое решение за всю его убогую жизнь.  Он покорно ждёт несколько секунд, однако хватка не ослабевает. Поэтому вслепую бьет первым. Кажется, слышит хруст совсем рядом — так ломается чужая кость. Арсений на мгновение отступает с громким шипением, не успевая сгруппироваться, а поручик вторично замахивается кулаком. Удар приходится прямо в нос, отчего Попов теряет равновесие и оказывается на земле. Поручик очертя голову тянется за ним, хватая за воротник кителя, и бьет в то же место. Колени упираются в сырую землю, Антон жмется крепче и продолжает наносить удары. Одним за другим он чувствует горячую кровь на костяшках, как её становится все больше и больше. Третий, шестой, десятый удар. Он бьет безрассудно, выплескивая все самые желчные и чудовищные эмоции, что так долго прятались в тени. Обезображивает лицо человека, калечит до неузнаваемости, чтобы стало легче. Но горечь не отпускает, только разрастается под ребрами всё больше. Антон не в силах остановиться, ибо в груди желчно всё зудит, жестко бьется об стенки и в бешенстве приказывает не прекращать. Внешний мир исчезает, остаётся лишь он и его удары, разрывающие тишину. В каждом стуке сердца — эхо событий, которые он пытался забыть. Арсений цепляется за горло, как кот в порыве драки своими острыми когтями, и безмолвно призывает остановиться. Он наконец-то пытается сопротивляться. Шастун заносит руку для удара, но чужое давление в гортани заметно начинает душить. Пальцы задевают затянутые раны, отчего Антон шумно взвизгивает. Он опускает взгляд и ужасается: под ним лежит капитан, избитый и беспомощный на вид. Кровь непрерывно хлыщет из носа. Чужой рот приоткрывается, лицо искажается болезненной гримасой. Попов явно хочет что-то в бешенстве крикнуть, но воли хватает только на другое. Его пальцы отклеиваются от шеи, перемещаясь к плечам. Это прикосновение становится невыносимо жгучим и отрезвляющим. Мужчина ощутимо давит на них, и Антон тут же вскакивает на ноги.  Он наблюдает, как капитан неспешно поднимается, отряхивая грязь с одежды. Его фуражка валяется в луже, где растаяло много снега. Мужчина вытаскивает её, даже не удосуживаясь выжать грязь, и сразу надевает на голову.  — Арс…, — Антон заикается, когда Арсений направляет взгляд в его сторону. Глаза словно помутнели, в них уцелели лишь недоверие и злоба. Попов огрызнулся, подобно подстреленному зверю, и провёл тыльной стороной руки под носом, однако кровь так и продолжала течь. Он встряхнул руку — кровь разлетелась в разные стороны, пачкая и поручика тоже. Капитан безмолвно потянулся к карману, чтобы достать последнее курево в портсигаре.  Скажи хоть что-нибудь, — сокрушенно просит Антон. Перед глазами дрожащие длинные пальцы, испачканные кровью. Растрепанные волосы и избитое лицо. Арсений безмолвно закуривает, игнорируя привкус крови во рту, и так же без единого звука шагает прочь. Поручик смотрит ему вслед испуганно, на руках желчно зудит чужая кровь. Он пятится назад, удерживая крик, жаждущий выбраться наружу, и падает на спину. Прикладывает руки к лицу, чтобы скрыть уродливую панику, что ползла по щекам, однако лишь размазывает по коже свежую кровь. Она щиплет, кусается, царапает — всё вместе. В спине ноющая и тупая боль. В груди бесконечный зуд. Сожалею ли я о том, что сделал? — спрашивает Антон самого себя, в ярости хватаясь за волосы. — Совсем не знаю. Я абсолютно запутался.  Он устал от внутренней борьбы, постоянно поглощающей и болезненной. Поэтому пролежал на земле около часа, измученный и вымокший, пока его не обнаружил Дмитрий, обеспокоенный тем, что его офицер не вернулся домой в назначенный срок.  — Что ж Вы, ваше благородие! Вы совсем не бережете себя! — тараторит денщик, помогая поручику подняться. — Почему на Вас кровь? С кем-то не поладили?  Антон лишь кивает на слова мужчины и покорно шагает под крепкую опору. Сказать что-то поручик уже ничего мог, сил не осталось вообще. Завтра он кажется в маленькой и гнилой камере, где проведет двенадцать суток ареста. В темноте и без нормального пайка. И с безотвязными мыслями о том, что он влюблен в мужчину.  Лучше умереть, чем испытывать всё это.