потерянный портсигар

Тлеющая свеча освещает лишь небольшой участок деревянного стола. Антон воодушевленно стискивает в руках фуражку, мозоля взглядом безлюдную улицу, где наконец-таки шел первый снег. Мужчина хотел выбежать уже было на воздух, чтобы ловить эти пушистые и долгожданные комочки ладонями, однако побоялся разбудить Аврору, которая блаженно сопела в ногах, — ее голова довольно-таки удобно устроилась на сапогах. Поэтому Шастун пробует не шевелится. Сон все-таки дело особенное для каждого. Он устало вздыхает — с нетерпением ждет Арсения. Вот уже несколько месяцев они всё так же часто прогуливаются вместе, о многом болтают, даже о чем-то незначительном, совсем отдаленным от рационального. Антону в радость было выслушивать забавнейшие истории капитана о его прошлой армейской жизни, о казусах с придворными девицами, о его безумной любви к животным — в особенности, к лошадям. Попов много болтал о Лазаре — и даже разрешал ездить на нем верхом, но только Антону. Вот как объяснялся сам капитан об этой привилегии: «обычно он непослушен в отношении посторонних, но с тобой Лазарь становится менее тревожным… кажется, ты ему симпатичен». Антон несуразно этому улыбается, зарываясь носом в скрещенные руки на столе. Кажется, он сейчас задохнется, однако его приманивает едва различаемое шуршание в прихожей. «И как это я не приметил его?» — почти пугливо интересуется мужчина, однако покорно молча ждёт, когда дверь распахнется и продемонстрирует любимейшего гостя. — Мой друг, что же ты не торчишь на улице? Там так чудесно! Всю эту грязь в кои-то веки покрыло, — с крупицей простого офицерского счастья бормочет Арсений с порога, неуклюже прикрывая за собой дверь. Снимает перчатки и кидает их на печь, где невозмутимо похрапывает, изнеможенный работой, денщик. Собака мигом поднимает голову на посторонний шум, лениво виляя хвостом, но позже, когда в избитом таинственном мраке она распознает знакомый аромат душистого мыла, перемешанного со здешней брагой, то тут же вскакивает и своими костлявыми лапами топорно шагает к невольно застывшему господину с мягкой улыбкой на лице. Антон наконец-таки распрямляется и нарочито хрустит отсидевшими суставами. — Доброе утро, девчушка, — ласково шепчет Попов, опуская пальцы на представленную спину. Аврора завороженно всматривается в обросшее и исхудалое лицо напротив, игриво высунув теплый язык. — Молодчинка ты этакая, — мужчина вновь расплывается в улыбке, почесывая русскую борзую за ухом. Шастун улыбается этой картине. Вот так он хотел проводить каждое утро — рядом взвизгивающая от счастья Аврора, где-то на печи мирно посапывает Дмитрий, рассматривая пестрые репродукции его неподдельных и глубоких мечтаний во сне, и ещё в маленькой комнатушке добродушно кряхтит молодой капитан, что своей улыбкой разрушает любой бесчеловечный недуг и бархатным голосом побуждает кровоточащие губы искривится в неописуемом пером признаке подлинного восторга. Он слегка приподнимает уголок рта в нежной и ранимой улыбке, скрывая её за широкой ладонью. Хоть капитан и не смотрит, Антон все же чувствует приступ нарастающего волнения в груди. Чересчур сентиментально и тепло. Слишком горячо. Волнение мигом распространяется по телу, обжигая ребра, когда Арсений поворачивается в его сторону с невинным удивлением в глазах. Шастун в силах увидеть яркий небосвод даже во мраке. — Меня собака не пускала, — отважно признается Антон, неуклюже отстраняя руку от лица. — Теперь уж пойдемте все вместе. Арсений на слова поручика лишь молча кивает, продолжая поглаживать ладонью по слегка кучерявой белой шерсти. Потом он тянется к Авроре немного ближе, чуть выпячивая губы. Собака быстро реагирует и высовывает язык, чтобы раз-другой лизнуть и невинно завилять хвостом. Капитан приглушенно смеется на её манипуляцию и наконец-таки выпрямляется, чуть не задевая миску с водой, что покорно стояла на верхней полке. Капитан боязливо дернулся и тихо рыкнул. Антону показалось это презабавным, отчего он добродушно и открыто усмехнулся. — Будьте осторожны, господин капитан. Мне ещё несколько лет жить в этой комнатушке, — все также смеется мужчина, закутываясь в шинель. — Никак не привыкну к вашему с Дмитрием убранству, — с небольшим румянцем на щеках оправдывается мужчина. И это веселит Антона ещё больше. Он надевает фуражку и для приличия смотрится в зеркало, подмечая уставший взгляд, а потом взмахом руки указывает на дверь, мол, можем выходить. — Я кое-что достал, — шепчет капитан прямо у самого порога, лукаво оголяя белоснежные клыки. Поручик обреченно сталкивается с туманным небосводом в чужих глазах. Он кажется ему слишком таинственным и непостижимым, он нервно кусает за шею. А потом капитан ловко высовывает из кармана что-то нечто неизвестное, обернутое в чистую тряпку, что-то помещающееся в одной ладони. Это нечто таинственное за несколько секунд становится ярко-рыжими и чуть теплыми мандаринами. — Ты это украл? — ахает мужчина, театрально оглядываясь по сторонам. — Одолжил, — невозмутимо усмехается Арсений и раскрывает чужой кулак, чтобы оставить там небольшой мандарин. — И другой для Дмитрия, — шепчет, добавляя ещё один цитрус, и улыбается. — Это слишком дорогой продукт в наши кругах, господин капитан. Что будет, если нас поймают? — Они ничего не узнают, если мы употребим по мандарину сейчас, — все также естественно мурлычет Арсений, не думая отступать от своих принципов. — Зачем же ты так рискуешь? — Всё ради твоих горящих глаз и чудесной улыбки, — с уверенным тоном признается мужчина, — ну… ещё хотел разнообразить наш скудный рацион питания. Желания должны сбываться в Новый год. — Но я ничего не загадывал на этот праздник. — А я — да, — лишь твёрдо отчеканивает Арсений, открывая дверь, чтобы тотчас же растворится в удушающем пространстве. Аврорка ускользает за мужчиной. И Шастун остаётся один, крепко стискивая два мандарина в громадной ладони. — Ваше благородие, господин капитан так по-рыцарски о Вас заботится, — с небольшой хрипотцой голос пробивается сквозь густой мрак каморки. Антон сильнее сжимает мандарины в руке, неопределенно поджимая губы. В груди опять-таки становится слишком тепло — и это сомнительно парадоксально. — Это уже слишком, Дмитрий, — робко усмехается поручик, подходя к печи, и кладет один цитрус рядом с беленькими валенками Позова, второй же прячет в карман шинели, раздумывая, что съест его позднее. — Похоже, вы стали отличными приятелями, — радостно и сонно тянет денщик сверху, — и я очень счастлив, когда вижу вас вместе. — Съешьте уже мандарин, Дмитрий, — это единственный ответ, который Шастун может из себя выдавить перед тем как оказаться на улице. Учения в безумно холодный месяц кошмарной зимы проходили, к слову, недурственно. Солдат отрезвлял ледяной порыв ветра, что самолюбиво хлестал по щекам и оголенным рукам, оставляя после себя болезненные пунцовые следы на коже. Любой был готов двигаться по приказу офицеров, лишь бы не окоченеть на месте. — Ра-авняйсь! Сми-ирно! — звонко горланил старший унтер-офицер с большими и длинными усищами, что комично и злонамеренно лезли ему в рот, отчего он часто запрокидывал голову назад. Антон стоял позади, внимательно рассматривая каждого солдата и чуть хихикая над мужчиной. Папироска еле-еле тлела в его губах, морозный ветер сказывался на этом. Шастун подтянул воротник зимней шинели, пытаясь спрятаться от настойчивого порыва, и сильнее затянул жгучий дым в легкие. На плаце сегодня было много солдат и офицеров, все готовились к показам после насыщенных праздников. Поддерживать форму и дисциплину — было незыблемым принципом в хорошей работе. — Напра-аво! Шаго-ом марш! — командовал, нараспев, Матвиенко. Отряд по приказу развернулся и загорланил излюбленную солдатскую песню, шагая по периметру участка. — Отличная работа, Борисыч, — с кроткой улыбкой на лице признается Антон старшему унтер-офицеру. Тот забавно шевелит усами, что-то мыча под нос, а лишь потом отвечает: — Антон Андреич, явно, что это ваше влияние сказывается на них, но очень покорствую Вашим любезностям. Шастун в ответ может лишь изобразить кривую и усталую улыбку. Он вот-вот отморозит пальцы, поэтому последний раз затягивается и тут же выплевывает папироску, скрывая руки в карманы шинели. Ветер не думает отступать, поэтому он победно отыгрывается на обнаженных ушах. — Гляньте, Поповка скачет на своем слизняке, — с ядовитой насмешкой прыскает один из офицер. Мгновенье — и на плаце раздается гулкое хохотание. Антон оборачивается, чтобы взглянуть на объект насмешек, и удрученно вздыхает, когда сталкивается со знакомой потрепанной фуражкой. Лишь унтер-офицер Матвиенко не давится смехом, он с раздражением оглядывает остальных, машинально пожевывая усы. Теперь Антону не до хихиканья. — Утречка, господа офицеры, — Арсений, как всегда, изображает на лице ласковую и теплую улыбку, игнорируя откровенные оскорбления. Чуть кланяется, чудом не падая с жеребца. Лазарь под ним нервно фыркает — ещё сторонится некоторых людей. Поручик немного страшится незыблемой стойкости и чудовищного оптимизма Попова. Горечь страха скапливается на языке, побуждая судорожно сглотнуть. — Взаимно, господин капитан, — порочно усмехается один из старших офицеров, деловито скрещивая руки на груди. Арсений зачем-то кивает им ещё раз, а потом направляет Лазаря в сторону поручика, игнорируя безмолвные усмешки на толстых и небритых харях. Антон немного цепенеет, когда ноздри коня бешено раздуваются под натиском капитанской руки. Лазарь резво вертит головой, и мужчине кажется, что сейчас животное с легкостью опрокинет его в грязь. Но Арсений тотчас же успокаивает, касаясь мускулистой длинной шеи, и мягко поглаживает. — Антон Андреевич, пройдем-те со мной, буквально на пятнадцать минуток, — на весь плац приказывает капитан, разворачивая своего жеребца прочь, к высоким соснам и елям. А Шастун машинально шагает, быстро попрощавшись со своими солдатами. Отойдя на несколько десятков метров, капитан первым прерывает беспочвенную тишину: — Ты же не посещал тот родник, верно? Антон задумчиво кривится. Он вспоминает чистый платок, потерянный портсигар и очередной немеркнущий океан в чужих глазах. — Вы довольно проницательны, господин капитан, — все же отвечает Шастун, чуть усмехаясь. — Всё же я желаю, чтобы ты отправился со мной в это место. — А с какой же целью? — Для подлинного умиротворения, как я предполагаю. Больше они не произнесут ни слова, пока не доберутся до двух самых высоких сосен, что гордо возглавляли лесной массив, и под покровом которых находился небольшой, еле заметный на слух родник. Арсений ведёт коня чуть поодаль, к одинокой и старой осине. Привязывает животное к этому дереву, а потом, чуть не застревая в снегу, ступает к поручику, который чутко вслушивался в шум маленького водяного потока. Капитан оказывается рядом, чуть касаясь своим плечом чужого. — Здесь я чувствую себя не таким уставшим, — шепчет капитан и запрокидывает голову. Антон вторит его действиям, сталкиваясь с надоедливым облачным осадком, что восседал над землей уже несколько недель, не пропуская ни единого луча солнца. Он вдохнул полной грудью, впитывая запах елочных иголок и древесины. — Это успокаивает, ты прав. И почему раньше мы ни разу сюда не ходили? Арсений молчит, но всего на мгновение, — не побуждает долго ждать ответа. — Я считаю это место чересчур личным… ну ты-то уж точно должен меня понять. Место, где ты можешь побыть один. Без докучливо воркующих офицеров под одним ухом и без постоянно рыдающих солдат под другим, — высказывается капитан, нервно почесывая шею. — Только лишь журчание родника, редкий шум птиц в угоду сезона и объятие ветра, который колышет кроны деревьев. Это стало для меня чересчур родным и привлекательным. И теперь мне не боязно рассказывать об этом месте тебе. Арсений, наконец-таки, поворачивает голову в его сторону, скоромно приподнимая уголки рта в самой нежной улыбке. Антон теперь понимает: такой восхитительной улыбки он больше ни у кого не увидит. — Однако ты порекомендовал мне это место ещё при нашей первой встрече. — Видимо что-то неведомое и чудесное мне тогда подсказали разделить с тобой эту тайну, — отважно признается капитан, а потом добавляет: — ну, а ещё я и не думал, что ты и взаправду пойдешь туда. Вид у тебя был немного бунтарский и сморенный, я посчитал, что ты просто плюнешь на мои слова. Антон измученно вздохнул, вспоминая жуткие события того дня. В груди невообразимо остро что-то кольнуло, вспарывая ещё не зажившие раны. — В каком-то смысле я действительно проявил безразличие к твоим словам, но отнюдь не в суровом ключе. Тогда я был выпотрошен незримо чудовищно. Не хотел ни с кем контактировать, боялся попасться штабс-капитану на глаза. В общем, я был крайне подавлен. И даже думал, что в силах наложить на себя руки. Капитан желчно хмурится на его слова, но выдает лишь единственное: — Это очень тяжело, Антон. — Я знаю, — прохрипел, чувствуя, что сейчас задохнется. Арсений протягивает ему ладонь, перед этим стаскивая перчатку. Поручик сначала глуповато таращится на вытянутую кисть, а потом сам с жадностью тянется пальцами к холодной коже. Они сплетают фаланги, и капитан тут же прижимает мужчину к груди, чтобы заключить его в несокрушимые объятия. Шастун опять непонимающе моргает, а затем перемещает свободную руку на спину Попова. Чувствовать чужое тепло и дыхание где-то в районе открытой шеи — колоссально приятно. Он зарывается носом в грубую ткань зимней шинели и бессознательно вдыхает тот особенный запах, который исходил от капитана — душистое мыло и еле-еле ощутимый табак. Это было необходимо Антону — наконец-таки почувствовать себя живым и значимым для кого-то. Прижаться к кому-то без сожалений и урона в собственном сердце. Стать целым. Он бесстрастно льнет к мужчине ещё ближе, забывая о простой условности, что они вовсе не братья, и его поведение не столь допустимо и благородно. Однако Антон не думает отпускать. Две руки жмутся к груди друг друга — и Антон с приятным трепетом чувствует, что ему становится теплее. Это по-настоящему лечит. Но Арсений отстраняется первым, напоследок вдохновенно хлопая мужчину по плечу. Услада мигом развеивается, злорадно щелкая Антона по носу. Он вновь чувствует неприятный озноб на теле. Ребра, кажется, желчно вонзаются в кожу, с кровью пробиваясь к глотку прохладного воздуха. — Не хочу, чтобы ходил с кислой миной, — улыбается опять ласково, с громким хрустом ломая все препятствия за спиной. Шастун впивается взглядом в губы напротив, ненадолго замирая. — И не думай о самоуничтожении, хорошо? Это так свободно слетает с его губ, эта просьба, что Антону становится совестно. — Постараюсь, — с чистым порывом в сердце обещает поручик и судорожно переключает взор на пасмурное небо. В тусклом пространстве проносятся несколько ворон, громко вереща друг на друга. Похоже, его сейчас стошнит. — Если ты желаешь поговорить об этом, то я открыт для любых излияний. Поручик на слова лишь кивает. Возможно, в скором времени он раскроет Арсению все свои отвратные секреты, мерно перетекающие в безумие и насилие над собой. Но не сейчас. — Ваше благородие, обождите минутку и заберите письмо. Антон оборачивается на крик и зреет, как в их сторону стремительно приближается небольшого роста человек в черном овчинном тулупе с мелкой буро-желтой дворняжкой в руках. Арсений лениво поворачивается вслед, сжимая зубами ещё не зажжённое курево. Мужчина равняется с ними за десять широких шагов. — Вам письмецо приехало, будьте добры, забрать к себе, — кряхтит почтальон, — и покамест я достаю посылочку, подержите Дуську, она у меня смирная, не вздумает покусаться. Он протягивает продрогшую собачонку капитану — практически нахраписто всовывает в чужие руки и только потом тянется к сумке, чтобы достать оттуда письмо. Антон бойко выхватывает бумагу и тянется в карман, чтобы достать несколько штук ещё крепких на вид папиросок. — Благодарю за службу. Поручик протягивает три живучие гильзы, и почтальон с нескрываемой радостью на лице забирает щедрые чаевые. Он довольно хихикает подобно негодяю-домовому из сказок, оголяя почерневшие зубы, и жестом просит передать в руки покладистую дворнягу. — Ах, да! Забирайте на здоровье! Она у вас как сторожевая девушка-то? — Около того, ваше высокоблагородие. На почте часто сидит, крыс и других уродливых грызунов травит под зубами своишними! — с истинной гордостью в голосе молвит почтальон, пряча Дуську за пазухой. — Чудно-чудно, — ликует капитан и отпускает посыльного восвояси. Тот ещё раз обнажает дряблые зубы, кланяется за папироски и топает прочь. Капитан переводит взгляд на застывшего Шастуна с письмом в руках — недоверчиво прожигал буквы. — Матушка пишет. Это весьма необычно, поскольку письма я всегда получаю с подписью отца, — наконец-то отзывается с немного озабоченным тоном. Антон ещё раз неуклюже покрутил письмо в руках, пытаясь разглядеть в нем спрятанное послание от батьки. Арсений протягивает к нему руку, осторожно перехватывая запястье. — А мне кажется, что переживать не о чем. Иди домой и ознакомься с матушкиными словами. Шастун переправляет взор на щетинистое лицо. — Ты прав, — соглашается поручик, вкладывая письмо в карман, после того, как капитан решается опустить руку. — Завтра встретиться не получится, начинаю преподавать курсы по верховой езде, — с жалостью в голосе лепечет капитан. — Буду обучать молоденьких кавалеристов уверенно держаться на жеребце. — Это замечательно. — Скорее всего. Они безмолвно прощаются — Арсений благородно провожает взглядом Антона до ворот. Тот кротко машет рукой прежде, чем скрыться за дубовыми вратами. И он по неизвестной причине беспокоится, что это их самое скверное прощание. Он с неописуемой тяжестью в кистях затворяет ворота, и к нему тут же с нетерпением начинает прыгать Аврора, умоляя всем возбужденным видом её погладить. Мужчина растроганно зарывается пальцами в шерсть и мгновенно дарит короткий поцелуй в нос. Обыденность бьет в грудь, и Антон мигом забывает о нелепой разлуке с капитаном. Аврорка ещё раз тянется за ласковым жестом, впиваясь острыми когтями в шинель, и практически побуждает костлявое тело плюхнутся на снежное одеяло. Антон награждает её добротным почесыванием за левым ухом — как она и любит — и утомленно топает к сиротливой постройке. В каморке он как обычно стаскивает парадную одежду и скользит в излюбленную потрепанную рубаху и широкие панталоны. Зажигает несколько свечей на столе, пренебрегая керосиновой лампой, и с небольшой дрожью берет в руки конверт. Быстро вскрывает и разворачивает. В его глаза сразу кидается небрежный и дребезжащий почерк, словно буквы на письме вырисовывали в предсмертных конвульсиях. «Дорогой Антон, вчера, рано утром скончался твой отец; в 6:03, как зафиксировал, наш лекарь», — дальше Антон просто не разбирает слов. Желудок неописуемо сворачивает, а к горлу поступает тошнота. Пальцы невольно немеют, а письмо лёгким движением порыва выскальзывает из ладоней, опускаясь на грязный и пыльный пол. Его больше нет, — яростно талдычит в сознании. Как бы Антон не пытался отталкивать отца, его надменный взгляд и личные скверные побуждения в сторону сына — он не готов был распрощаться с ним так скоро. Он несколько раз мысленно рассуждал об его кончине, думал, что батька умрет ввиду долгой старости у себя в постели, что он не столкнется с ужасом бытовых реалий за пределами родной усадьбы. И Антон слепо верил, что успеет наладить связь и что сможет сдружиться с закоченелыми устоями отца. Что он, наконец-таки, почувствует себя любимым сыном. Достойным к искренним и безболезненным чувствам со стороны родителя. Но реальность была таковой. Она серьезным ударом врезалась ему в глотку, властно царапая кожу до чудовищных потоков крови. Вдох-выдох. Антон замученно прикрыл глаза. Пальцы яростно впились в пшенично-мохнатую черепушку, нестрижеными ногтями задевая кожу. Он ещё раз глубоко вдохнул и рьяно выдохнул. Несмело потянулся к письму и продолжил читать: «Андрюша выходил из экипажа и тотчас столкнулся с двумя местными юродивыми пьяницами, Степашкой и Ефименко. Они упрашивали его дать им на хмельное несколько копеек. Но, голубушка, ты же знаешь отца — он не подвластен милостыни, и уж не станет цепляться с деревенским сбродом, не способным независимо прокормить себя. Вот они на него и накинулись, как дрянные собаки. Избили прямо при толпе рабочих! И никто даже не удосужился сразу их оттащить! Видимо, для всех это привычное дело, Антош. Адрюша дышал ещё два дня. Говорил, что совестно ему перед тобой и перед Алёнкой. Жар у него был скверный и продолжительный. Он даже пить не мог. Лишь бормотал о вас и постоянно плакал. Я только его слезы и успевала утирать. Очень страшно теперь жить. Скверно. Твоя сестра сегодня была в жутком припадке. Я только-только утёрла слёзы. Приезжай, пожалуйста, хоть на день похорон. А если отпуск на несколько месяцков возьмешь — нам с Аленкой не так больнехонько будет, вместе полегче хоть немноженько станет, я клянусь. Только бы тебя увидеть, да обнять бы тебя, голубушка. Хоть на денечек приезжай, не заставляй и материнское сердце разрываться. Заболевать я стала. Долго на ногах не стою и постоянно кашляю. Ты только приезжай, молю Господа на твое скорое и безопасное возвращенье. С любовью, твоя матушка». Антон сокрушенно стиснул бумагу. Горечь неистово подкатила к горлу, не давая мужчине открыто сглотнуть. Теперь горячие слёзы злостно потекли по щекам, наконец-таки ехидно повествуя о своем скором и ожидаемом возвращении. Шастун лихорадочно касается пальцами закрытых век, пытаясь предотвратить наступление бурных эмоций, однако лишь в серьез усугубляет положение. За одинокими всхлипами пошли рьяные звуки моления о помощи, собственный рев безобразно и смертельно бил по ушам, заставляя ненавидеть себя сильнее обычного. Все пространство слилось в поганую материю удушения. В мерзкую слизь в горле. Что он обязан чувствовать по отношению к смерти отца? Удовлетворение? Или скорбь? Как долго он терпел хóлодность со стороны родителя, его укоры и неоправданное презрение. Как долго он справлялся с удушающим гневом внутри себя, когда стискивал отца прилюдно в объятиях и дарил только ему эту широкую и теплую улыбку. Как долго он ждал хотя бы мизерного уважения со стороны, истинного одобрения в старческих глазах. И как теперь он будет выглядеть в глазах матери, раз сейчас разрывается от воспаленной раны с примесью жуткого выбора — ненавидеть или простить отца. Каждый — худшее из зол, и мужчина падет лицом в ладони, считая себя вздорным сыном, что посягнул на такие соображения. Однако ж хрупкое, но ласковое обращение матушки пронеслось по комнате, и Антон замученно оторвал руки от лица, чтобы увидеть образ женщины, на губах которой навсегда и интимно застыло это кровное имя: «Антош». Вот она. Стоит совсем рядом, практически касаясь чужого плеча, разглядывает непомерную разбитость на лице собственного сына, что всю жизнь презирал нерушимые принципы и варварские взоры отца. Её глаза темные и мутные, они касаются с жаром, однако Антон совсем не чувствует боли — лишь дурное сожаление в груди. Оно острое… оно образует глубокую дыру в ребрах. И сейчас… сейчас он лишь желает поскорее проснуться — выпутаться из липких нитей новенького кошмара и впиться пальцами в мягкую ткань, чтобы прижаться как можно крепче, улавливая чужое умеренное сердцебиение. Ведь только так он сможет доказать себе: всё будет в порядке. Ведь только так в глазах маменьки он будет оставаться сильным мужчиной, за спиной которого впритык полыхают пожары, рушатся вековые империи и человеческое общество разлагается в необоснованную и гнусную хлябь тиранства. Матушка, прости меня, — глухо умоляет мужчина, протягивая пальцы к родному силуэту, что божественно отражает солнечный свет. Он хочет соприкоснутся с лучами, которые, как искренне верит сам, должны согреть его материнским теплом, однако мираж быстро испаряется, оставляя после себя лишь мертвую и голую тень, которая вновь напоминает о моменте откровенной безысходности и потери близкого человека. Шастун обволакивает руками собственное тело, когтями впиваясь в изношенную рубашонку. Измученно всхлипывает и стискивает зубы — он жаждет вырвать из глотки неистовый вопль скорби, медленно перетекающий в чистое сумасшествие. Хочет разодрать глаза и уши. Он мечтает больше ничего не чувствовать. Яркий всплеск — и перед собой он видит маленького себя. Ещё шестилетнего, глупого и наивного детеныша, что не познал той истинной прелести угрожающего мира, с ручным вышитым больным медвежонком в исхудалых и фарфоровых ручонках. Он неуклюже-обыденно переминается с ноги на ногу, виновато пряча взгляд в разбитый дорогой чайный сервис на полу. Отец напротив нервно затягивает уродливый дым сигары, убийственно мозоля покрасневшие уши и щеки сына. — Антон, что я говорил о твоей глупой одержимости к рисованию? Слова лихо бьют по ушам. Ударяют с бесчеловечностью. Антон с неописуемым трудом открывает рот, удерживая немощный всхлип, и начинает панически заикаться: — Но… ма-мама с-сказала… — Не смей приплетать к своим несуразным каракулям мать! — сердито, подобно кошмарному чудовищу из фольклорных сказок, рычит отец. Мальчишка болезненно вздрагивает. — Папа… я просто… я…, — Антошка не в силах ответить на гневное обращение родителя, поскольку голос предательски дрожит ввиду поступивших слёз. Губы искривляются в тонкую линию отчаянности и глубокой обиды. Он сильнее стискивает туловище медвежонка. — Твое рисование ни к чему достойному не приведет, — строго резюмирует мужчина, вальяжно перекатывая сигару в другой уголок рта, а потом ещё авторитетно и пугающе добавляет: — если хочешь по-настоящему сгнить в угасающем чувстве безденежья и насмешек со стороны, то, конечно, продолжай идти по этому пути, который ты выбрал самостоятельно. Антон не понимает ни слова. Он лишь хотел попробовать добавить в натюрморт что-то из отцовского симпатичного чайного сервиса. Одно неуклюжие движение — и фарфоровые чашки, сахарница и кофейник трагически соприкоснулись с деревянным полом, разделяясь на всевозможные осколки скудности и убожества. Мальчик лишь хотел рисовать, беспрепятственно творить, выводя кистью небрежные, но значимые для его сердца линии на холсте. В детском и таком хрупком воображении осело чувство истинного вдохновения, которое Антон хотел выплеснуть на белый лист, разукрашивая его пятнами и другими объектами. Мальчишка сильнее прижал медвежонка к сердцу, когда услышал очередной мрачный вздох отца. Он осмелился поднять взгляд, но всего на несколько секунд, так как прочитал в чужом взоре лишь гнев и неодобрение. — Уйди сглаз долой! — также разъяренно прорычал мужчина, отчего Антон беспрекословно развернулся и последовал за дверь. Ноги тут же подкосились, и мальчик полетел на пол. Он визгнул и трусливо обернулся, боясь увидеть отца на пороге. Но тот и не удосужился проверить, что это был за шум. Антон мгновенно поднимается и также пулей бежит в свою комнату. Дверь он закрыть за собой не смекает, поэтому слышит оглушительный звук когтей об пол. В бок ему тотчас игриво утыкается пес, по кличке Трезор, и Антошка с надорванным всхлипом тянется к животному, чтобы тотчас же кинуться и повиснуть на крепкой шее. Черный сеттер послушно и осмысленно присаживается, чтобы ненароком не задохнуться в чужих порывистых объятиях. Дружелюбно виляет хвостом, обаятельно фыркая, поскольку носом зарывается в дремучую шевелюру мальчишки. — Трезор, почему папа так недолюбливает меня? — резонно-ущемлено хнычет в густую шерсть парнишка, стискивая шею пса ещё сильнее. — Я хочу, чтобы он любил меня! Пес лишь огорчённо вздыхает, опуская морду на хлипкое плечо, которое он в силах прогрызть зубами. — Может, если я выкину все свои кисточки… может тогда он полюбит меня? Он обвивает шею ещё крепче, задыхаясь от горячих слёз. — Антон, — безумно родной голос режет по ушам, и мальчишка нервно дёргается, однако ручки от сеттера убирать не собирается. — Оставь в покое Трезора, — хладнокровно приказывает отец, как только оказывается в комнате сына. — Ты что ли сопли пускать удумал? — Папа, я просто хочу рисовать…, — всё также всхлипывает Антон, цепляясь за лицо отца покрасневшими глазами. — Можно я… — Не хочу ничего об этом слышать, — невозмутимо отрезает мужчина и хватает черного сеттера за ошейник, чтобы насильственно уволочить за собой. Антон тем временем падает на коленки, болезненно искривляя губы в пугающей гримасе. Он жаждет кинуться вслед, чтобы упросить оставить Трезора на поиграть, но чужая натужная спина запугивает сильнее обычного. Поэтому мальчишка вымученно вытирает кулачком горячие слёзы, чтобы показать родителю, что он вовсе не такой плакса, как кажется. Однако горький и противный комок всё также злонамеренно бьет в горло, побуждая Антошку медленно задыхаться. — Это и моя собака тоже! — прискорбно вырывается из горла бесстрашие, но мальчик не в состоянии последовать за отцом. Дрожь сковала тело, и слёзы не думали отступать. Поэтому Антону хватило лишь сил подняться и запереть дверь, дошагать до кровати и зарыться под одеяло. Сзади вдруг доносится неуверенное шарканье. Это отрезвляет, возвращая в такой же суровый реализм. Антон тяжело сглатывает и прикрывает глаза, прощаясь с дурными воспоминаниями. Денщик также внезапно оказывается рядом, наклоняясь, чтобы поднять письмо. Он с ласковой расторопностью разворачивает бумагу и также бесшумно вчитывается в текст. Шастун считает до десяти, пытаясь привести мысли в порядок. Он боится разлепить веки — смотреть на Дмитрия будет чрезвычайно совестно. Вновь становится мерзко от самого себя. — Антон Андреич, мне чем-нибудь Вам помочь? — встревоженно интересуется мужчина, с сердечной мягкостью опуская ладонь на оголенное плечо. — Примите мои соболезнования, — с отчаянным тоном проговаривает, пытаясь столкнуться с чужим изумрудным и измотанным взором. Антон собирается с духом. Сжимает кулаки на коленях, пряча туда всю невысказанную обиду. Отцовская бесчувственность вновь яростно режет горло. Он не обязан так о нем беспокоиться. Жалко лишь матушку с сестрой, которые теперь остались совсем одни — без надзора и мужской опоры, денег и примитивных желаний. — Снаряжайте в дорогу, Дмитрий, и найдите мне самого лучшего выносливого коня. Рапорт передадите командиру полка сегодня же. У меня нет времени ждать его разрешения, если он удумает погнать за мной жандармов — так тому и быть, я заслуженно понесу наказание, — с бесстрастным тоном произнес Антон, прозрачно глядя через стекло на покрытый снегом маленький двор. И там он увидел счастливую Аврору, которая забавлялась со своим хвостом. Обыденный импульс бьет в горло, Антон ощущает, что сейчас вновь задохнется в собственных слезах. Его милая Аврорка. Беззаботное и одновременно умное создание матушки-природы прямо сейчас резвиться в сугробе, не подозревая об скором уходе хозяина. — Будет сделано, ваше благородие, — Позов сдержанно шепчет и сжимает плечо напоследок заботливо и почти по-отцовски правильно. Знакомое тепло пробивается внутрь, любовно ползя к сердцу. Шастун накрывает ладонью чужие костяшки, и сам ответно удерживает, поскольку боится потерять кусочек светлой близости, — иначе бы грудью смело напоролся на заточенный нож. Мужчина мечтает уловить этот момент на подольше и бесследно раствориться, чтобы больше не испытывать прискорбной слабости. Так они стоят несколько секунд, а потом поручик в очередной раз тревожится ледяного осадка на плече. В окне он больше не видит счастливой Авроры, она лишь настороженно смотрит в ответ.