Чем дальше в лес

— … а после не торопись: поставь на мушку и чуть ниже коси, и старайся в голову. Или грудь. По ногам не попадёшь, но можешь попробовать раз, порох есть. Сильно тоже не медли, прожимай быстро, у тебя снова руки мокрые. Приготовься. И… Пах. Ринчин заворожённо смотрел, как вылезшая из кустов куница подскочила и упала замертво. Дугар коротко усмехнулся, радуясь готовому примеру, и взглянул на брата. Тот стоял позади тише воды, ниже травы, также держа ружьё наготове, но теперь со смущеньем косясь на старшего. Так и говоря «но это моя очередь!». Дугар, после моментного самодовольствия, шумно вздохнул. — Слишком медленно. Ринчин потупил взгляд и молча прошёл дальше, к свежей тушке куницы. Не спорил, не вздыхал, просто делал всё, что может. Дугар встал с колена, с силой отряхиваясь. Коротко хмыкает. Ринчин взрослел, нужно уметь хотя бы стрелять. А тот всё промахивался – или лучше – скользил пальцем с курка. Дугар был бы рад, если бы братец произнёс короткое и честное «боюсь». Дугар, правда, сам ещё не знал, как ответит на эту правду, если Ринчин решится на неё вслух. Наверное, промолчит. — Ахай, —позвали приглушённо вдали. Дугар вскинул голову на чёрную макушку младшего. — Здесь... была только что. — Где? — Дугар в мгновение ока вскочил на камень повыше и взглянул на тропку. Ринчин сидел на корточках у грязной лужи, одна рука покоилась ягштаке (который уже был набит свежей дичью), второй указывающей на эту самую лужу. Дугар сел к нему. — Твоя правда, — проговорил он, проглотив все слова, которыми он уже хотел пожурить младшего за ошибку. Ринчин умел отличать следы, в этом он преуспел. Дугар хмурится. – Когда завелись? Не было же тут их. — Ещё как, — поправил его Ринчин. — Вы не слыхали? Одну видели у крайнего хозяйства. Там собак как раз не было. Соседи жаловались… Дугар только цокнул и обронил нехотя «ладно», что означало «не будем выслеживать, и ты наконец вернёшься домой». Ринчин потупил виновато глаза, всё ещё смущённый своей сегодняшней осечкой. Но Дугара словно уже и не волновал свой ученик. Только вглядывался вдаль, прищурив взгляд, и опираясь рукой на согнутое колено. — Вы что-то заметили? — Не было ли у вас вестей про рыжего мальчика? Из лесничих. — Кто это? Дугар тут же понял, что спросил, и отмахнулся. Утер нос, хлопнул брата по лопаткам, подгоняя с места прочь. Но сам почему-то ещё раз отвернулся и с прищуром вгляделся в густую стену лесной дали. Ринчин тоже встал, недоумённо. — ...солнце низко. — Слушай, вернись домой сам. Я всё же посмотрю. Эту небрежную фразу Ринчин не ожидал услышать, но спорить с ней также не стал. Младший знал этот лес, дорогу назад и обходные пути. Как бы ни боялся этой чащобы, судьба заставила. Все местные мальчишки ходили в лес, или их самих отводили в конце-концов. Когда Дугар впервые увидел, как Ринчин — всё такой же тихий и пугливый мальчик – безропотно шагает впереди него дальше в лес, аж загордился. Но это было давно. Гордиться большим пока что не мог. Дугар проводил коротким взглядом хрупкую фигурку младшего, и снова посмотрел на след. «— Ты же обещаешь не трогать лисят? Никогда. Это важно. Очень важно… для меня.» Блеснувшее последними лучами солнца воспоминание меркнет в тени любопытства и сладкой истомы былых дней. Прошло два года с последней их встречи. Два года, изменивших в его жизни абсолютно всё и каждого, под корень. Интересно, насколько переменилось то, что делало его самым счастливым в том самом детстве? Он соскальзывает с камня и идёт дальше в лес, за валежник. Как странно. Он не был здесь целую вечность, но всё осталось как прежде. Только бурелом кое-где появился, встречные камни-маяки стали ниже и вся тьма, так пугавшая его в детстве, даже сумерками не казалась. Обыкновенный лес. Только болотом несло и опасностью леденящей душу реки. Утаскивающую на дно детей, которые только кончиком носков туда сунутся… Он безмолвно смотрел сверху вниз на эту реку. И словно бы даже пропал в ней, её течение увлекло весь его разум и унесло куда-то по ту сторону, откуда не выбраться... где пропадают все, будь то дитя или взрослый... туда, где... — Хэй! – вдруг крикнул он, не зная себя, в плотную стену деревьев и мрака на том берегу. Даже сам не понял – зачем это сделал, но промолчать уже не пытался. —Ты ещё там?! Эхо отбивалось плоским камушком по воде. Глохло сразу же и шло ко дну. Дугар чувствует, как сердце прекращает биться, рука опускается, он смотрит вниз. Как-то… бессмысленно. Пусто. И зачем он это?.. Кто ему ответит? Кому он это говорил? Он ведь… один сюда шёл. Так хотел, так грезил, что вот учёба кончится, приедет домой, и... И вот он здесь. Речушка словно бы стала тоже меньше, но вода – вода стала заметно краснее, чем помнил. Дугар закусывает губу. Капелька крови на языке отдаёт тем же железом, что и после купания в этой реке. Дугар всё ещё кусал эту губу, сильно хмурился и пытался понять – что он тут вообще делает. Солнце садилось. Красило небо в огненно-рыжий и жёлтый. Домой пора – Ричнин уже добрался там, да? Надеется, что они с Сесег там поделят обед, но ему есть совсем не хотелось. Под сапогом хрустят ломкие кустики ягод. Ноги наливались железом с каждым шагом подходя ближе к ледяному ручью. Сердце припустило. Рука чуть дрогнула, когда он наклонился снять с себя ружьё. Снова в воду? В эту… ледяную стужу, бьющую под дых. Раньше он это делал не задумываясь. Раньше это было необходимостью – а сейчас… Ну и что он там ищет? Солнце садилось, а до дома дойти ещё надо. Он без собаки даже остался. Без напарника. Ну не идиот ли? Дугару пятнадцать, но даже тот, кому пятьдесят может запросто пропасть, оставшись в лесу в одиночку. И домики охотничьи не ближе деревни. Сейчас младшие забеспокоятся ещё… Во дурак, что он тут хотел увидеть – стайку лисиц с кучей лисят или ещё нарыск? Или того самого солнечного мальчика – который больше похож на его сон во время жара – сидящего прямо на бережку? Даже если он существует... не ушёл ли жить к людям уже?

***

— Ринчина не возьмёшь? Сесег стояла у дверей, хмуро выглядывая из-за них и провожая светлыми глазами брата. Такая прыткая девчонка с характером! Никогда без выступления не разговаривает с ним. Дугар быстро обернулся и резко попросил её зайти в дом. Но та только встала, подпирая дверь, в нижней одежде. — Сама видела, он болеет. — Один пойдёшь? Тяжко не будет? — У тебя тоже работы полно. Смотреть за больным хлопотно. Дугар хотел, чтобы она не чувствовала никакой обиды. Бесполезно: обида всё равно была. Сесег росла нерадивой и очень упрямой. Дугар не умел с ней толком справляться, но честно старался не слишком сердиться. У неё никогда не было матери, отец не был с ней нежен, Дугар же не знал, как обращаться с такими вольными девчонками. Но всегда говорил ей, что она красавица и умница, и что она очень важна для него, для Ринчина, она очень полезная. Но на охоту не брал — это не женское. «Кто бы говорил», с упрёком бросала ему низким смешком Татьяна Васильевна, когда иной раз доводил Сесег до истерики своей установкой. «Как муж помер, кто кормил моих двоих, святой дух?!» Но Дугар только стоял на своём. Сесег маленькая. Подрастёт и забудет, а с ней возиться нужно ещё. И у неё есть те, кто добудут ей мяса в обед, ей не зачем это всё. В этот раз Сесег долго ещё стояла на улице, подперев спиной дверь. Заря только занялась. Стелился голубоватый туман, запах сырости и дыма, в последнее время долетающего откуда-то до них. Холодно даже Дугару, а она упрямая. Напоследок он обернулся, когда уже сошёл на лесную тропу. — Что ты, хочешь, чтобы я с вами двоими дома сидел?! Быстро!.. — Лису поймаешь? Дугар завис. Что-что, но он уже готов был отмахиваться, кричать что-то ей обидное, чтобы ушла наконец, и просто зайти за соседской собакой. Но Сесег смотрела на него пронзительно, не смеялась. — С чего ты вдруг, — проговорил он, едва совладав со сведёнными от утреннего мороза мышцами на шее. Та показательно хмыкнула. — А тебе не рассказывали? Красный мех – дорого будет стоить. У крайней избы видели, где куры ещё. — Да, Дугар, поищи-ка и ты её, — раздался в стылом воздухе низкий голос. Татьяна Васильевна – женщина тридцати пяти лет с чёрными, как смоль, волосами и стройным станом. Она внезапно оказалась за спиной молодого охотника и несильно хлопнула его по плечу. Дугар правда вздрогнул, на что женщина слегка усмехнулась. – Лисы те ещё приживалы, всё потаскают. — Правда сюда, что ли, ходят? — он нахмурился, но как будто её словам поверил больше. Вчерашний лисий след был очень далеко от деревни, а слова Ринчина можно было воспринять как слух, не более, но... — А то. Была раз. Сестричка у тебя сметливая, мех редкий. Слови-ка воротник, тебе будет. Дугар ушёл без собаки. Так ему хотелось уже просто улизнуть от чужих глаз, собраться с мыслями и выдохнуть, не показывая дальше своих слабостей. Лисы-лисы… Он снова пропал с головой в своём далёком сне про белолицего и красноволосого мальчишки, и его острые взгляды, и его страх, и его просьбы. Не трогай лисят. Последние. И собак не води, они страшные. Дугар слов на ветер не бросает – он правда не будет никаких лисят трогать. Но не его вина, что эти же лисята уже выросли и начали есть их еду. По рябине смекнуть уже можно – она свисала к его голове тяжёлыми груздями – зима будет холодной. Споймать воровку-лису. А звучит даже гордо...

***

Дугар отряхнул волосы от насыпавшей хвои. Медная река журчала и вилась, как пойманный уж, заставляя ужаснуться возможной её глубины. И как он только не боялся переходить её, ведь дна не видно ни черта? Подумал скептически над этим, взглянул в частокол из строгих пихт, да и махнул рукой. Сапоги не боялся разодрать или запачкать: не отцовские уже совсем. Отец не наругает его. «А хочешь увидеть, чей нарыск ты тогда видел на берегу?» Дугар почему-то помнит всё, что было в их последнюю встречу, как что-то далёкое и как через сон. Но что-то важное. Между ними тогда что-то случилось, только вот что? Вода ледяная чуть выше колена, и совсем не буйная, как показалось сперва. Лес ему вроде на полпути шикнул: постой, развернись, кыш-кыш отсюда. Дугар усмехнулся: нет, это раньше мог запугать, время прошло. А ведь в этом живом бесчувственном пространстве как-то жил и выживал бледненький рыжий мальчонка и только сейчас Дугар понимает, насколько же сказочно звучало это в здешних местах. Может, выдумал он Руслана? Устал просто без друзей жить, скучно стало, вот и придумалось ему. Добычу быстро приметил. Где-то там, в тридцати метрах от него притаился молоденький соболь. Лес всколыхнулся: невидимые до того птицы вспорхнули, за кустарниками промелькнули чьи-то тени и скрылись в полумраке елей. Дугар усмехнулся невольно: и впрямь богатые угодья по чём зря пропадают. И соболь здесь не пуганный – думает он, подходя совсем близко к тушке зверька – вот так удача, сколько можно наловить за раз! И про себя ещё добавил «была бы радость, если бы этот выстрел сделал Ринчин!» Он наклонился к едва дышащему собольку и взял с пояса нож. Рука привычным движением прижала зверя – резко и безжалостно – к чёрствой земле. Зверь вился и бился, норовил укусить, но Дугар делал всё быстро. Без колебаний поднёс нож к горлу и, как обычно… — Хм. Отнять единственный обед и ужин на день может только настоящий друг. Мысли выбило из головы быстрее, чем пуля мозг. Дугар не трус, нет, ни в коем случае: ему по статусу не положено, и в семье старший, и кормилец, и работа такая… Но врать не станет: чуть не сдох. Тихий лес. Вечер. Тишина. Ни души. И этот звонкий голос над головой. Незнакомый – между мальчишеским и мягким отроческим где-то на слух. Дугар дёрнулся и до хруста в затылке вскинул голову. Он встал у бурелома. А на этих корнях, на том, что повыше, сидела человеческая фигура. — Что, ногу свело? Как мёртвого увидел. Ухмылка. Всё, что он успел заметить. И всё пропало. В ушах звон. Перед глазами пусто. Ничего не чувствует, как по голове огрели. Позже ощутил, как потянуло в руке – так сильно сжал ружьё. И, подсознательно что-то поняв, опустил дуло. Сон? Над ним так же сидел какой-то юноша с какой-то странной застывшей полуухмылкой на алых губах.   Он щурится. Фигура будто незнакомая. В глаза бросаются веснушки, уже потом – бледное лицо и огненный ворох волос. — …ты? За это время юноша только разок простучал игриво пальцами по хрустящей коре и, не увидев никакой реакции, вдруг усмехнулся. Дугар, кажется, только через несколько минут смог выдохнуть. Тонкие губы сложились в странной улыбке. — Узнал?