Быдло!

— Добрый день, уважаемый! Арсений поднял взгляд, ловя флешбэк от красного цвета, замаячившего рядом с колесом старенького велосипеда. — Здрасьте. — Забор покрасьте! Вы кем себя возомнили?! — Поповым Арсением Сергеевичем. — он опустил взгляд, прокручивая педаль, и недовольно цыкнул, глядя, как цепь снова ниспадает. — Можно просто Граф, ёпте. Не первый день знакомы, так сказать… Ольга возмутилась подобной наглости и приготовилась к гневной тираде, а потом вдруг обомлела. Попов! Лариски же… Это тот мальчик, с которым Антошка дружил? Да быть не может. Она всмотрелась в смольные волосы и худое лицо. И правда… — Что, как?.. — Ольга Валентиновна, вы как будто меня только признали, будьте-здрасьте. — Арс смахнул упавшие волосы с лица. — Провалами в памяти не страдаете? У меня бывают, когда ебанут пару раз об асфальт. Покажитесь в больничку, полечат. Женщина нервно улыбнулась. Она неловко переступила с ноги на ногу, прицокнув каблуками на ярких туфлях с открытым носком, уже жалея, что начала этот разговор. — Я не… — закусила губу, лихорадочно придумывая, куда свести неудобную тему. — Как твоя мама? — Течёт крышей мало-помалу. А твоя? — Моя? Ольга подумала, что ослышалась. — Да, твоя. — Да н-ничего, спасибо. В этот момент где-то на окраине Воронежа икнула одна пожилая леди, размышляя, кто же преисполнился мыслями об её особе. — В больничку-то сходите, видите, ещё проблемы со слухом… — цепь чинно легла, Арс прокрутил педаль, колеса прокрутились. Ай да аист, снова летает! — Обнаружились. Он поднял голову, закричав в сторону разноцветной раскинувшейся посреди серых пятиэтажек детской площадки: — Лося-я-яш! Забирай зверя! Кудрявый парень, сонно скучающий на крутящейся карусели — откуда малолетки либо слетали, либо блевали — взвился, услышав оклик, и помчался к Попову и незнакомой красивой женщине, сверкая радостными глазами и белозубым оскалом. Спустя буквально полминуты он уже как жучок сидел на корточках рядом с Арсом и гладил покосившуюся раму: — Ну слава богу… Попов хлопнул себя по коленкам, поднимаясь: — Да-да, не за что. — Поравнявшись с Ольгой, он взглянул на неё сверху вниз и вернулся к глазам, остановившись на дрогнувших чернильных зрачках в окружении зелёной листвы. Да, гены не вода, в отражении — сплошная трава-мурава. — Так о чём пообщаться хотели-с, уважаемая Ольга Валентиновна? Егор, ты бы хоть здрасьте проблеял. Тот буркнул, не поднимая взгляд: — Здрасьте. Ольга машинально кивнула, не узнавая мальчишку, который копошился с сидением велосипеда. Плотные русые кудри — в лучших заветах биохимии — падали на его лицо, скрывая высокие скулы и пухлые розовые губы. Красивый. Широкий синий джемпер и неряшливые джинсы только добавляли юноше небрежного очарования. Лосяш, он же Егор Булаткин, учился ранее в той же музыкалке, что и Арсений с Антоном, но постигал таинство аккордеона. Таинство не далось к познанию, и Егор ушёл в местный Дом культуры в объятия эстрадного вокала. Руководительница ансамбля бабушек «Душа» настолько воодушевилась свежей юношеской кровью, что без устали катала его по всем областным конкурсам, стремясь сделать достоянием общественности своё открытие. Восходящую звезду заметили педагоги колледжа высоких искусств и культуры «Звёздный» с Ленинградской области и быстренько определили в заведение для юных талантов. Теперь сцена общегородских мероприятий была обязательной галкой в семестре для Егора, а он хотел, ну… Просто ездить на велосипеде? Ну, и попутно развозить газеты за батю, который уходил в попеременный запой. Но даже несмотря на июль и наступившие каникулы, его телефон звенел каждый день. «До сентября потерпят», — решил Егор и вынял симку. Хотя бы с починкой велосипеда настроение поднялось! Арс скосил взгляд на расправившиеся егоркины плечи, вздохнул и достал прохудившуюся пачку Винстона. — Если хотите спросить про Батона, — он щёлкнул жигой, — то есть Антона — нет, мы не нахуярились, и я не знаю, что с ним и знать не хочу. — Отвратительно. — Ольга сморщила нос, отмахиваясь рукой, и сделала несколько шагов назад. — Обязательно это делать в моем присутствии? — А возражения не принимаются, Ольга Валентиновна: либо с нами, либо под нами. Взор женщины разжёгся едва сдерживаемой яростью и, кажется, накатывающим презрением. И как только тот Арсений, которого она помнила, стал таким… отребьем. Умеет же опускаться социальный лифт, вы посмотрите… — Слушай, Арсений, ты явно много хорошего о себе думаешь, сидя тут и попивая пивко с приятелями. Я не хочу, чтобы Антон общался с тобой и твоими, — она махнула рукой в сторону Егора, — друзьями. Ты плохо на него влияешь, и из вашей дружбы сейчас не выйдет ничего нормального. Он хороший мальчик, и при всём уважении к твоей маме, — Ольга сделала паузу, — тебе было бы лучше посмотреть в зеркало и спросить, кто ты сейчас и кем ты стал. Ты меня понимаешь? Арсений с непроницаемым лицом сплюнул и засунул руки в карманы треников. Один из них был дырявым, но зато можно было греть ногу, если холодно. — Закончила? У Ольги участился пульс от раздражения. — Что? Арс подошёл ближе, сокращая дистанцию, и наклонился к лицу женщины: — Я спросил, ты закончила выёбываться? Если да, то пиздуй, куда шла. — Я уже пришла, куда нужно. — Ольге стоило больших трудов проглотить комок в горле, её даже потряхивало от злости. Она сжала ладони. Глаза напротив пугали, и это казалось забавным человеку-то с её опытом, но смешно не было. Ощущение было слишком внимательным, давящим. Она чувствовала, будто безоружная и слабая стоит перед диким животным, оскалившим зубы. Опасность. Да что ты в самом деле, что он сделает, этот мальчишка… — Значит не туда, перенастрой навигатор. Конечную точку выбери «не здесь». — Попов отклонился и пнул жестяную банку возле ног. Она со звуком отлетела, врезавшись в кирпичную стену дома. Ольга вздрогнула. — Я уже сказал, что мне похуй на тебя и твоего сына, че ещё надо? Женщина встрепенулись и почти зашипела — как большая кошка, защищавшая потомство: — Ты никогда с ним больше не заговоришь, ты понял меня?! — Щеки пылали от испытываемого унижения. Подумать только, от кого? — Урод. Она стремительно развернулась, скрипнув каблуками, и вернулась в подъезд, грохнув дверью так, что эхо отразилось от стен противоположного дома и разлетелось по округе, будто стремясь залететь в каждое окно и рассказать всем соседям свежие сплетни. — Вот это музыка для ушей, как считаешь? Егор угукнул. Велосипед у него просто загляденье!

***

Антон дрочил Баха. Бах дрочил Антона. Вся его сегодняшняя игра складывалась из мема «шёл Бах и — бах!». Партита в ми миноре была прекрасная, настроение было ужасное: Андрей Георгиевич Бебуришвили, его наставник на пути чёрно-белого познания, арендовавший квартиру в соседнем городе, теперь делал вид, будто Антон самого Баха должен поднять из могилы от старания и заставить аплодировать. С партитуры взгляд всё время съезжал на телефон, из-за чего Бебуришвили его попросту забрал. Он расхаживал в белых одноразовых тапочках позади Антона, скукожившегося гусеницей на банкетке, и динамично качал головой, дирижируя себе левой рукой: — Глубже! Здесь кульминация жизни, а не стихиры на погребение, — он замычал, подпевая мелодии, — иди вперёд! Антон сбросил флёр мыслей и отдался во власть мелодии, сосредотачиваясь на течении. Что отличает исполнение одного и того же произведения разными музыкантами? Конечно же, вкладываемыми эмоциями. Можно сыграть «Собачий вальс» с мыслями о любви, и он будет нежным, можно сыграть с отвращением, и он будет радостно мерзкий. От эмоций зависит сила нажатия, лирика сочинения. Ты можешь выучить концерт от ноты до ноты, но если не сможешь вложить часть себя, то в твоём исполнении ему никогда не стать шедевром! Чувствуй, осязай, живи… Токката, Аллеманда и Коррента — это разгон перед большой горкой, а Ария — вот это точка максимума. Однако очень кратковременная, разрешаемая в Сарабенду. Как ни странно, но обычно кульминация тянула Антона, взрыв звезды и создание новой планеты, сегодня же что-то было по-новому. Нежно-текучая, с потаённой страстью и тоской, Сарабенда волновала, уносила за собой волной, захватывала в прибой и погружала в глубокое синее море. Ты хочешь подняться, настойчиво плывешь к поверхности, но подводное течение забирает силы и снова тянет к пескам на дне. И вот, уже погрузившись, жизнь в теле замирает, закрываешь глаза… И открываешь их, в стремительном беге заново запущенных часов — Гавот. Стрелка крутится и крутится, и вот уже Жига, в котором слышишь и шум моря, и биение нового циферблата. Движение не окончится никогда, оно вечно!.. Антон открыл глаза, снимая ногу с педали. Бебуришвили похлопал себя по запястью, даря микроовации своему лучшему инструменту: — Finalmente, мой мальчик! Uno spirito sta agitando l'etere! (ит.: Дух волнует небеса!) — Андрей Георгиевич, мне есть, над чем работать… — Антон повернул голову, немного улыбаясь. — Но тогда где ангелы на горячей линии, которые хотят передать привет от жителя Рая, если он существует, конечно? И если Бах там. — Он неопределенно махнул предплечьем вверх. — А то вдруг — бах! — и упал с небес. — Ты поэтому, monsignore, проверяешь телефон каждые пять минут? — Учитель окинул его насмешливым взглядом. Он вообще любил хорошие шутки и ценил подарки жизни. А эта волнующая страсть! Душа творца всегда податлива к любым формам искусства: кино, музыка, книги, живопись, любовь. Бебуришвили хмыкнул и опустил руку на плечо друга. Да, несмотря на разницу в возрасте, положения учитель-ученик, Антон был именно другом. Знал бы кто, когда шесть лет назад к нему в студию привели этого продолговатого утёнка, что вместе они покорят столько сцен, освоят столько партитур, соберут сотни тысяч оваций. — Так о чём же ты думы думаешь, голову повесив? Улыбка соскользнула с губ юноши. — Я не уверен, что хочу говорить об этом. — Ну да, а помоями a'la France благонесёт от меня из нас двоих. Вещай, Шастун! Антон расставил руки по краям от раскладки и упёрся взглядом в позолоченные грани надписи с названием инструмента. C. Bechstein. Да, братан Бехштейн, был бы ты на моём месте, ты бы охуел. — Я не… — Он пытался собрать разбегающиеся мысли в кучу. Бебуришвили это осточертело. На блеяние Антона он закрыл глаза и пронзительно взвыл: — Ла-а-а-ла-ла-а-а-а! Да, Андрей Георгиевич, как и любой музыкант, с каждым годом всё заботливее баюкал и лелеял своих тараканов, подбадривая их на счастливую и продолжительную жизнь в своей голове. Один из тараканов назывался «отсутствие терпения», и вместе со своим другом «экстравагантность» они покоряли сцену общественного мнения своими выступлениями. — Не-е-ет, Андрей Георги… — Антон с ужасом распахнул глаза, нелепо открывая рот в попытках глотнуть воздуха перед следующим созвучием. — Ла-а-а-а-а! — Вид учителя говорил: «Просто сдайся». — ЛА-А-А-А-А-А-А! Боже, кажется, это была ми второй октавы. Ладно, ре диез. — Ну в самом… — Ла-а-а… — По лицу Бебуришвили было понятно, что сейчас либо взорвутся стекла, либо он. — Ля-я-я… — Ещё немного! — УА-А-А!.. — Хорошо!!! — Антон хлопнул крышкой рояля и развернулся. Лицо Андрея Георгиевича покраснело на несколько тонов исключительно томатного томата, но в целом он выглядел как усатый кот, объевшийся сметаны с парой капель красного красителя. Тот же разомкнул глаза, поправил кофейный платок на шее, выждал несколько секунд под биение сердца и удовлетворённо кивнул: — Я слушаю. Антон опустил взгляд: — Я… Бебуришвили сверкнул глазами: — Если ты не прекратишь, то услышишь следующее сочинение, — он распахнул руки в стороны, подаваясь грудью вперёд, — в моём незабываемом исполнении. Звук родился где-то в глубине глотки Антона и вырвался наружу, отражаясь от пустых белых стен: — Да чёрт, я боюсь!!! Учитель же, всё ещё стоя в позиции руки на ширине плеч, спокойно продолжал: — Чего ты боишься? Антон продолжал, как будто борясь с собственным голосом: — Умереть. Андрей Георгиевич свёл брови к переносице, забавно скукоживая одухотворённое лицо до состояния изюма и пытаясь осмыслить услышанное: — А почему ты должен умереть? Собирая логичные в момент единения с собой, но упорхающие сейчас аргументы, Шастун выдавил: — Потому что… Так сказал врач. — Какой врач? — Врач, который оперировал меня, ну что вы в самом деле со мной как с ребёнком маленьким!.. — Антон вспыхнул спичкой, повышая голос, а затем тут же погас. Его спина сгорбилась, словно приняв на себя непосильную тяжесть. — Он сказал, что опухоли могут развиться повторно. Что они могут… Бебуришвили вздохнул, опуская руки: — Послушай, Антошка… Твои вероятности эти могут да могут. — Он шагнул вперёд и примостился на банкетку, сдвигая Антона в бок, притесняясь — в попытке поделиться убеждениями куда ближе, чем в словах, передать их прикосновением. — Чего ты боишься на самом деле? С тобой же сейчас всё в порядке, ты прооперировался, твоей жизни в конкретный момент ничего не угрожает. Андрей Георгиевич смотрел на посеревшее лицо бесконечно талантливого человека, которому многое пришлось пережить за столь небольшой период своей жизни, и отстранённо размышлял о том, где же найти те шестерёнки к его душе, что заменят проржавевшие и заставят ожить чудесную птицу вновь. Антон застыл, прислушиваясь. Ту-дут. Ту-дут. — Я боюсь, что меня никто не полюбит. — Это точно он говорит? — И я никогда не полюблю! Что я останусь… — Он медленно взъерошил волосы на загривке, пропуская пряди сквозь длинные жилистые пальцы. — Одинокой чёрной клавишей между двумя белыми. — Антон испустил короткий смешок, утыкаясь лицом в ладони. — Такой бред, да?.. Падающие сквозь просторные окна солнечные лучи ласково терялись в его вихрах. Хотелось зелёного чаю и мандаринов… — Значит будем рисовать карту желаний, — выдал Бебуришвили с каменным лицом. Антон вытянул шею и обернулся к учителю, всем своим видом изображая знак вопроса: — А? Андрей Георгиевич, сдерживаясь от того, чтобы по-глупому не захихикать, вещал: — Карта желаний. Что, ты не слышал? — Получив отрицательное мотание головой, продолжил с непоколебимым тоном. — А я думал, зумеры знают обо всём, что есть в интернете. — Он нырнул в карман пиджака, доставая телефон. — Елизавета Андреевна мне отправила на Фейсбуке, я тебе сейчас покажу… Елизавета Андреевна, к слову, была дочерью Андрея Георгиевича и исключительно славной молодой девушкой тринадцати лет. Она проживала с матерью в Канаде, куда они вдвоём переехали из Италии после судебного бракоразводного процесса, однако обожала отца и училась игре на скрипке. Хотела быть как папа, но, честно сказать, по-настоящему она увлекалась только поэзией. Поэтому всюду искала новые формы и веяния волшебной музы, вдохновения. Антон уставился в экран протянутого айфона Бебуришвили, пытаясь сосредоточиться на англоязычной блогерке, которая рассказывала, как достичь своих желаний посредством картона, фломастеров, красок и доли воображения. Прозалипав три минуты и услышав пожелание удачи, он отвёл взгляд, поражаясь легковерию. Вот так возьми, напиши, и обязательно исполнится! Если бы он не упражнялся каждый день, то вряд ли бы достиг того уровня навыка игры, каким владеет сейчас. Большая клавишная игра и он — одна из пешек на доске чёрно-белых квадратов. Андрей Георгиевич ткнул его телефоном в щёку: — Ты понял? — Что? — Что сделать надо, mamma mia! — Учитель эмоционально всплеснул руками, словно пытаясь разгрести туманные воды вокруг и прорваться к утопающему в молочных берегах. — Да?.. — Антон поднял брови и натянул улыбку, на что был награждён закатывающимися глазами и тяжёлым вздохом. — Нет?.. — Я тебя понял, dolce cigno (с ит.: нежный лебедь). — Бебуришвили поднялся, одновременно зацепляя пальцами правой руки крышку рояля и откидывая её в обратную сторону. Затем он сложил руки на груди и кивнул с благочинным видом, всем своим обликом давая понять, что разговор окончен и Баха уже не воскресить. — Next station. Восьмой этюд Рахманинова, прошу. Шастун напустил звёзд в глаза, взмахивая ресницами, и — сейчас внимание, будет тактика кошачьих глаз! — воззрился на учителя: — А телефон можно? Получив в ответ каменное «нет», он с раздосадованным лицом крутанулся на банкетке, обращаясь к инструменту. Обтёр ладони о ткань зелёных домашних штанов. Что бы он написал в карте желаний? Упав взглядом в клавиши, он вращал шестерёнки. Одна чёрная, две белых. Жить и любить. Любить и жить. Гулять с друзьями. Выступать на сцене. Кричать во всё горло. Гладить собаку. Играть так, как никто более. Создавать шедевры. Делиться ими с другими. Или с одним. Или с одной. Подушечки пальцев коснулись клавиш, оглаживая их. Вдох.

***

У ветеринара клиники «Добрые руки», Сергея Борисовича Матвиенко, сегодня была сложная смена. Сначала медсестра не вышла на смену, из-за чего ему пришлось одному делать укол от бешенства невской маскарадной, которая в прошлой жизни явно была многолапым божеством и точно умела бегать по стенам. Потом приехала постоянница с любимым лабрадором Ракетой, у которого отказывали почки, решились на усыпление. Для Сергея Борисовича каждый такой случай как шрам на сердце. Куда бы столько, да нет… Затем укол Витама недельному котенку со всхлипывающей хозяйкой, дай Бог малому выжить, но динамика была откровенно обратная. Ещё несколько консультаций по клещам в ушах для кошек, гигиене зубов у мопсов и удаление вросшего когтя у таксы. И на данный момент он едва сдерживался от того, чтобы не врезать по окровавленному лицу перед собой, но вид кривившегося от боли Графа компенсировал в какой-то мере его взывавшие потребности садиста. По крайней мере в руках у него уже была игла, которая продевала чужую кожу, стягивая края порезов. И всё было бы замечательно, если бы этот дурень не вертел своей вихрастой башкой. — Да твою мать, Арс!!! Он отвёл руку в белой латексной перчатке вбок от лица и воздел взгляд к потрескавшейся на потолке штукатурке, медленно выдыхая. — Матвиеныч, ты или ори, или штопай… — Попов зажмурил левый глаз, чувствуя, как края раны расходятся по скуле. — Ай-й… — Я, сука, совмещаю!!! Ветеринар вернулся к ране, сводя края вместе и затягивая новый стежок. Сделав узел, он обрезал его и отмотал новую леску, разворачивая к лампе другую сторону лица. Вид был не ахти. Такое ощущение, будто Попов нарвался на рысь с хирургическими скальпелями вместо когтей. С Росомахой подрался, что ли? Вздохнув, он заново обработал иглу, вдел леску, протянул острие иглы и свёл края. — Мне даже не интересно, кто это был, ага. Можешь просто сказать, где ты на такое нарвался, чтобы духа моего там точно не было, — продолжил хмуро. Арсений сжал зубы от тянущей боли. Адреналин спадал и ребра слева уже начинали свою скорбную песнь, скорее всего перелом одного или двух. Костяшки рук, конечно, сбиты; облапал тут всю кушетку у Матвиеныча уже красными отпечатками, поднять ещё несколько дней ничего не сможет. Свёрнутый нос болит, и завтра на правом глазе явно будет темнюшно-синяя гематома. Под цвет спортачей постарались, вся благодарность. — Да с Чингисханом залупились, он, жополиз гнусавый, своих вертухаев с ломами прислал. — Граф глухо хмыкнул, коротким движением смахивая встрепанные волосы с лица. — Захотел себе территорию Колледжа прибрать под тачкодром свой, понял? — Да чё тут не понять… — Армянин затянул лёсочный узел, обрезая его под упор и убирая ватным тампоном излишки крови. — Давно стелет, мазурик. Он скинул иглу в железную тарелку под инструменты и туда же отправил щипцы, предварительно сбросив обагрившийся тампон в урну. Поднял усталый взгляд на лицо Попова, оценивая нужность заботы об оставшемся ущербе. — Нос вправить? Арс отрицательно качнул головой. — Да я сам… — Послушай, брат, в какое говно, да, ты вечно ввязываешься? Вечно в какой-то параше находишься, не понимаю… Попов прикрыл веки, отдаваясь тянущей боли. Она, как привычный спутник жизни, кошкой ластилась к нему под ноги, пушистым хвостом лаская поджарое тело. Матвиеныч стянул перчатки, сбрасывая их в урну возле кушетки. — Ты кофе будешь? Арс оживился и распахнул глаза: — Если бахнешь ликёрчика, завещаю тебе все свои зубы. Ветеринар, уже упавший взглядом в телефон, развернулся и пошаркал оранжевыми кроксами с пинами собачек в сторону приёмного холла. — Придурок, если бы они у тебя были хотя бы золотыми… — Хмыкнул он, печатая Оксане в Телеграме, которая спрашивала о его делах на выходных. — Ты можешь рассчитывать только на три ложки сахара в этом пристанище. — Ну, Серёнио! — И на ложку джина, так и быть. — Я помолюсь за твоих пациентов собачьему богу! — Ответил Граф и облегчённо откинулся на кушетку, падая спиной на голубую одноразовую простынь. Зажмурился от впустившей когти «кошки», прошедшейся по туловищу, и выдохнул. В темноте век отпечатался образ Матвиеныча с падающим на лицо голубоватым светом от экрана телефона и глуповатой улыбкой. Рука, уже заботливо обмазанная «Бадягой» и перевязанная три раза бинтом, машинально метнулась в карман джинсовки, слепо нашаривая тяжесть сотового. По инерции разблокировав экран, Арс на несколько секунд зависает, прежде чем перейти в раздел Сообщений с новым уведомлением. Почему они вообще переписываются только смс-ками, которые в его тариф Теле2 включать не собирался и не собирается? Бабки же уходят… Сообщения От: Антон-гандон Арс, спасибо, что побыл моей личной службой такси. Визитку пришлёшь? Мать кажется ещё планирует со мной долгий и насыщенный диалог, поэтому из дома я выйду вероятно в ближайшее никогда........................... но было по фану! 19:20 Попов хмыкнул, набирая сквозь сетку трещин защитного стекла одеревеневшими пальцами ответ. Сообщения От: Арсюша-писюша Я ткбя выкраду, принцесса 21:09 Тихий стрекот холодных ламп разорвало громогласное Серёжкино: — Я не понесу твоей графской заднице кофе, если ты думаешь, что будет иначе!!! Арс с усилием поднялся в сидячее положение, спуская ноги на ледяную плитку. Нырнув стопами в синие адики ещё времён его деда и сверкнув пальцем в дырке черного носка, он натянул указательным пальцем «задники» и, с кряхчением разогнувшись, направился за горяченьким. — Да иду, блядский рот! Что ты как бабка старая… — прикрикнул он в пространство холла приёмной, хлопая дверью в кабинет. Из-за неё раздался приглушённый голос ветеринара: — А по ебалу раз? — судя по звукам, гром и молнии рассекли пантеон великих армянских богов. — А в солнышко будешь, э? А с вертушечки? Я тебя на прогиб возьму — шариком в небо полетишь, ты только попроси, да… Тем временем экран забытого на кушетке чуда китайской техники зажёгся новым уведомлением, возгораясь как одинокий светлячок в тиши кабинета. Сообщения От: Антон-гандон Предлагаешь мне главную роль в мыльной опере «Принцесса-мужик и козел на козле»? 21:12 Сообщения От: Антон-гандон Я согласен. Когда играем? 21:13