Быдло!

Антон зачерпнул ложкой мутную жижу куриного бульона, выливая её обратно в циановую расписную тарелку из красной глины. Если мир — это большая плошка супа, то мы в ней вермишель или картошка? Может быть, морковка или курица. Антон в принципе считал себя куриной косточкой: во-первых, её все убирают из тарелки, во-вторых, она не похожа на все остальные ингредиенты. Но и все другие составляющие не похожи друг на друга, и не стоит забывать, что курица является основообразующей блюда. А, может быть, бульон?.. Между светлых бровей Антона прошла складка, отражая тяжёлый умственный процесс. Просторные комнаты материной квартиры заливал полуденный свет, рассеиваясь сквозь светло-прозрачную вязь тюли. Из-за открытой балконной двери с улицы проникали звуки лета и двора в трёх домах: жаркий июль уже купил билеты на поезд и ждал томного братца-августа, чтобы передать погодные ключи. — Тош, ты доедать будешь? — окликнула мать. Удивительно, что переехали они буквально пару недель тому назад, а мебель обжилась быстрее, чем проживающие. Антон не сомневался, что Ольга могла работать по консультации предметов интерьера просто по фану, потому что со способностью так интенсивно штудировать каталоги он не встречался даже в Докторе Хаусе. Лазурные тона кухонного декора напоминали о паре месяцев жизни на берегу Сицилии; вечером они расцветали от свечения фитоламп — Антону нравилось наблюдать за бликами, скачущими по керамической плитке, прямо над духовым шкафом. — Ма, а как долго суп варить? — Он потёр пальцем черную лакированную поверхность круглого стола. Раньше за матерью страсти к темным цветам не наблюдалось, удивительно. — Часа два, может быть? — Ольга, босоногая, стояла на тонком йоговом коврике за ноутбуком, установив оный на полку книжного шкафа; неоново-салатовой эспандеровой лентой тянула мышцы бедер, отводя стройные загорелые ноги то влево, то вправо друг от друга. Она была в розовом спортивном топе и коротких чёрных шортах; волосы повязала в высокий тугой пучок. Пара непослушных прядей выбивались на шею, претендуя на прежнее пространство кожи. За последние пятнадцать минут мозг Антона практически компостировался от заполняющей всё звуковое пространство лекции: о жизни в своё удовольствие, ценности собственного мнения и независимости от окружающих. Интересно, Лабковский — это новый вид инфопсихологов, такой жиденький snake oil salesman? Хотя полежать на кушетке Шастуну ещё не удавалось в своей жизни: вряд ли ему поможет один из выбранных матерью, а сам он не представлял, о чём говорить в ответ на долгий изучающий взгляд. По крайней мере, именно о таких впечатлениях писали на Реддите. — А я думал, четыре миллиарда лет. — Что? — Мать обернулась на него, смешно нахмурив брови, а потом закатила глаза. — Антон, опять ты со своими шуточками. — Да ладно, это даже не шутка, а вполне теория. — Ты бы лучше подумал над репертуаром, — она старалась не давить на него, но получалось, как получалось. По виску Ольги скатилась капля пота от интенсивности упражнения. — В конце концов, нам надо возобновлять деятельность рано или поздно, почту у меня разрывает от потока писем. — Она остановилась, выдохнула пару раз и согнула туловище, продолжая. — Комаровский предлагает сделать тур по России, оркестр организует из питерских — там его ученики в консерватории Римского-Корсакова, уже наслышаны о тебе не раз. Рассеянный взгляд Антона, блуждавший по гарнитуру кухни, остановился. Он щёлкнул пальцем по краю стола, откидываясь на спинку металлического изогнутого стула; на его лице читалось выступающее сквозь мышцы слово «похуй»: — Я не хочу. — Что это значит?.. — Мать вопросительно обернулась к нему, отрываясь от лекции на экране. Лабковский продолжал вещать, убеждая свою экранную оппонентку. — Это значит, что значит. — Он скрестил руки на груди. — Ни больше, ни меньше. — Но, милый… — Ольга выпрямилась, во взгляде её вытекшей из ручки пастой разливалось бессилие. — Ты же понимаешь, что всё так… — она взмахнула руками, описывая неопределённую дугу вокруг. — Не может закончиться. Мы же столько сделали!.. Сколько ты вложился, сколько денег было вложено! — Женщина подошла ближе, опираясь руками о кухонный стол. Её глаза настороженно следили за выражением лица сына. — Ты же не всерьёз сейчас?.. Антон улыбнулся, считая секунды до взрыва: — Я понимаю, мам. Но не могу. Ольга поджала губы и вздохнула, качая головой: — Ты как твой отец: начнёт и всё бросит! Ты же знаешь… — Она протянула руку в поисках его ладони, накрывая. — Мне важно твоё будущее, твои стремления, цели. Мы не можем остаться в этом захолустье! Антон высвободил руку, опуская её под стол: — Это захолустье раньше было нашим домом, ма. Мать, уже порядком раздражённая, продолжала, выпрямившись и скрестив руки на груди: — Ну, вот не начинай про это, я знаю, что ты не жалеешь, и не строй из себя патриота. — Она отвернулась, взмахивая руками, возмущаясь. — Дом, смешно!.. — Я и правда не жалею. Перед глазами ему улыбался вихрастый голубоглазый мальчишка. Сейчас он хрипло смеялся, задыхаясь воздухом вместо дыма. — Вот и нечего было доказывать, всё ты сможешь! — Мать отбросила ногой валявшуюся резинку и вернулась к ноутбуку, с воодушевлением читая с экрана. — Дела у нас такие… Комаровский пишет, что тур можно начать уже через два месяца: осень придёт, люди будут вожделеть искусства, а мы им с этим как раз поможем, программу организуем!.. Ты поразишь их в самое сердце своим безусловно исключительным и всемирно известным талантом!.. Антон поднялся, кладя тарелку в посудомоечную машину. Ольга продолжала рассказывать о планах тура, но ему было абсолютно понятно, что поддерживать разговор смысла нет. — …в программе тура. Антон, ты же не был в таком количестве городов? Вот тебе и будет твоя любимая российская глубинка. Он посмотрел на увлечённую мать и желание оказаться в конце другой галактики ударило его: если не прямо по лицу, то острой мыслью в висок точно. — Я гулять пойду, проветрюсь. Ольга прервала размышления, оборачиваясь к нему, прикрывая ноутбук — как будто присутствие его было лишь номинальным для принятия решения о туре: — А сказать «спасибо, мама»? Антон послушно повторил, задним шагом придвигаясь ближе к выходном двери и желая поскорее испариться: — Спасибо, мама. Она безжалостно продолжала: — Я тебя люблю. Под сверлящим взглядом Шастун болванчиком кивал уже на пороге квартиры: — Я тебя тоже люблю. — Вот и молодец, — она выключила напряженный лазер материнского внимания и заново раскрыла ноутбук, ныряя в интернет и полностью вовлеченная мыслями в новый план. — Я тогда пока свяжусь с Комаровским, посмотрим площадки… Закрыл дверь, но его догнал окрик последнего и явно самого эмоционально окрашенного вопроса в допросе: — Ты же не с Поповым?! Антон громко отчитался вглубь квартиры, прикрывая дверь: — Конечно, нет! Конечно, да.

***

У Антона изначально был план написать Арсу в соцсетях, чтобы пригласить, но не нашёл нигде его аккаунта. И одновременно с этим он чувствовал себя дебилом, потому что не хотел портить их словесные перепалки в смс-сообщениях, однако и звонить тоже желания не было. Оставался только практический путь — спасибо тому, что в детстве часто тусили друг у друга дома. Как-то Арс уронил себе на руку железную гантель, пока они катали собранные машинки из металлического конструктора в металлическом городе М — ноготь потом ещё долго заживал, а Антон в страхе и вине ревел две недели подряд, глядя на почерневший палец. Он тогда думал, что началась гангрена и Арс больше никогда не сможет играть, а уж про существование протезов даже знать не знал. Грохнув дверями смежных квартир, Шастун залетел к себе, ныряя в гардеробную. Галилея, рыжий английский бульдог, кружилась вокруг непластичной тушей и радостно всхрапывала — от игр с хозяином наперегонки по квартире. Новое место ей нравилось: во дворе было много собак; с грымзой они больше не жили вместе; у неё была классная лежанка и огромное поле для игр. Натянув черный лонгслив и тёмные джинсы, Антон прокрутил кольцо на пальце, погладил собаку по толстой складчатой шее, преодолел сине-коричневые подъездные стены и вышел на улицу. Солнце впивалось в кожу, приманенное цветом ткани, запуская свои ультрафиолетовые шипы. Вспоминая дорогу до дома Арса, он оглядывался по сторонам, впитывая образы города при дневном свете. Номинально деревня считалась городом, хотя и население её было около пяти тысяч жителей, просто никто из администрации не хотел платить больше при понижении общего статуса населённого пункта, поэтому — хоть деревня, хоть ПГТ, хоть город. На месте прежнего Универмага возле дома открыли гипермаркет Магнит, который стал почти конкурентом другому магазину в конце города — Пятерочке, возле которого по пятницам собиралась вся блудливая мелюзга. Идти к Арсу с пустыми руками?.. Антон резко свернул к магазу. Обогатившись пачкой Винстона, упаковкой «Ферреро Роше» и собрав все недоуменные взгляды, мол, а что за городская цаца к нам пожаловала, он, покрасневший, ускорил шаг. Редкие люди, встречавшиеся по дороге, были ему абсолютно незнакомы. Вот тут справа памятник, где все раньше собирались к девятому мая, вот тут общежитие бывшего колледжа, вот сам колледж, автостанция, Бристоль, музыкальная школа, аптека. Ему нужен был особняк, стоящий на самом краю города, ближе к лесу — вдали от асфальта. Он обошёл местные гаражи и вышел к огородам, которые делили землю с просторными полями. Трава здесь была куда выше, чем у центральной дороги, тянулась к голубому небу, колосилась ввысь. Борщевик был длиннее Антона раза в два, колокольчики цепляли глаз, колыхаясь под небрежными дуновениями ветра; стрекотали кузнечики. На рукав приземлилась божья коровка, свернув паутинкой крыльев. — Эу, Батон! Тряхнув рукой, Антон обернулся на голос, находя взглядом торчащую из-за деревянного забора шапку-докер и ниже — весёлое лицо. — Поз, ты? Из-за досок промелькнула димкина рука с полоской механических часов. Калитка скрипнула и распахнулась, разевая рот на овощные богатства Позовых. — Залетай, клубники дам! Антон зашёл, наблюдая Димку кверху избушкой, ковыряющегося в теплице. Он над чем-то усердно пыхтел с гаечным ключом наперевес. — Ща-ща, минуту!!! — Прокричал он и продолжил под нос. — С-сука, ну!.. Под его руками кран издал жалостливые писк — и вот Поз победно разогнулся, вытирая лоб тканевой перчаткой с подсохшими комочками земли. Он был в серой футболке, уже изрядно промокшей от огородных историй, темных шортах и огромных шлепках. Его ноги, как у хоббитов, были перемазаны в земле — и это почему-то казалось Антону настолько крутым, что даже стало тупо от самого себя. Он кинул короткий взгляд на свои ноги в темных мокасинах, и пальцы инстинктивно поджались, иллюзорно прячась от висящими над ними разочарования. Шастун сунулся поближе, опираясь о дверные рамы теплицы: — Что у тебя тут? — Да поливайка крякнулась, я тут с утра уже торчу. Но наконец починил. — Димка поправил очки, окидывая кран довольным взглядом. — Яблок дам — и не вздумай отказаться, нам их девать будет некуда. И клубники наскребу тебе. — Он несильно толкнул его в плечо и указал на скамейку возле сарайки с инструментами. — Вон туда садись, щас соберу! Антон послушно уселся, несколько неловко согнувшись на низкой лавке, сколоченной из двух пенечков и досочки, и сложил руки на коленях. Димка покидал в деревянный коробок опавших яблок и высматривал, что есть поспевшее на ветках. Огород у них был раскинут просторно: грядок штук двадцать, две теплицы, три парника, малинник, яблони, кусты красной и черной смородины, сливы. Бабуле бы понравилось. Друзья из Штатов назвали бы просто плантацией. Даже цветочные клумбы натыканы. Антон вот сидел между двумя розовыми низкими стойками в окружении пурпурных и фиолетовых петуний. Кажется, они называются так. — Чё ты, как? Антон моргнул, не ожидая вопрос: — Как я? — Нет, ёпта, головка от хуя! — Позов высматривал яблоко и примеривался, с какой стороны тряхнуть дерево. — Ты, ты. — Да норм, гуляю… — К Арсу намылился? — Понаблюдав, как у Антона открывается рот в стремящемся возражении, он продолжил. — Да не мороси, вы с детства как попугаи-неразлучники, как и не сдохли друг без друга. — Поз улыбнулся. — Без обид. Шастун тряхнул головой в отрицании: — Я не к нему. Сказал же: просто гуляю. — Ну, ок. — Димка подскочил и тряхнул ветку, сбивая несколько яблок. Они упали возле, теряясь в траве. — Дрын драть не заставляю, не на детекторе сидишь в конце концов. Они замолчали. Поз собирал яблоки, Антон наблюдал за пчелой на петунье. — Поз, а ты можешь рассказать, че там… — Он пытался подобрать слова. — Че случилось с Арсом? «Каким метеоритом его ёбнуло, тунгусским или челябинским» — это хочешь спросить? — Дима подошёл к нему, вручая небольшую коробку с яблоками и пластмассовым стаканчиком, наполненном ягодами красной-красной клубники. Антон обхватил её обеими руками, прижимая к туловищу, и вопросительно воззрился на Поза. Выражение лица у него было какое-то оценивающее. — Вот у него и спроси, — и хмыкнул, отводя взгляд. Пчёлка терпеливо собирала жёлтый нектар на розовой петунье. — Ты только когда придёшь, то особо не удивляйся: у них пожар был пару лет назад, поджог. У матери фляга засвистела, он сам по себе по факту остался. В диспансер вот недавно её отдали, имени его даже не помнит. Он сплюнул и замолчал на пару мгновений, обдумывая что-то. — И этот. Я не знаю, братан, какие у тебя проблемы в жизни, но, судя по всему, они явно есть, если ты здесь, хотя должен быть… — Он неопределенно качнул головой. — Там. Антон слабо улыбнулся. Дима продолжил: — И у него тоже есть, ёпта, это и без вопроса понятно. Я не прошу тебя помогать ему, но бля, буду! — возможно, что вы оказались в нужное время друг с другом. Судьба это или хуй че, я не знаю, гадать умею только по коврам, — он почесал затылок. — Но возможно, Антоха, что подставив своё плечо, ты сможешь опереться на чьё-то другое. Просто подумай над этим. Пчёлка зажужжала прочь, собрав сладкий нектар. Позов стянул перчатки, сунув их в карман, и опустился на корточки рядом с Антоном; закинул травинку в рот, жуя: — Распыляюсь тут. Цени, ёпта, я советы бесплатно редко раздаю. Листья возвышающихся над ними яблонь шелестели друг о друга, как будто прячась от заигрывающего ветра. Солнце скрылось за кудрявыми тучами, бегущими друг за другой толпой первоклассников в столовку после школьного звонка. Антон отпустил взгляд, чувствуя, как туманное прошлое наконец-то начало рассеиваться, как утренняя прохлада перед восходом; выдохнул мягкий смешок: — Я понял. Димка, спасибо… — Он хлопнул бывшего одноклассника по плечу, коротко сжав в порыве благодарности. — Ты всегда мне мог помочь, я это правда ценю. Дима хоть и не показывал этого, но неожиданно смутился, опуская голову и начиная пристально высматривать что-то несуществующее в траве под ногами: — Да чё уж, Тоха, чё ты… Это я должен звезде спасибо говорить. — Не, правда!.. — Шастун подскочил на ноги, взмахивая руками в бессознательной попытке оправдания. — Да мы там ещё с тобой быканулись че-то ваще не по-пацански. — Дима снова рассеянно почесал затылок, вспоминая, че вообще было. — Забей, Поз, я тоже виноват, хрень какую-то сказал… Не вспомнив ровным счётом нихуя, тот продолжил: — Ты приходи в следующий раз к нам, расскажешь о житухе своей в заграницах. — И протянул ладонь для рукопожатия. Антон без сомнений протянул свою. — Без проблем. Пасиб тебе ещё раз! — Да-да, пивом угостишь в следующий раз, сочтёмся. Махнув рукой на прощание и прижимая к груди деревянный короб со снастями, Антон хлопнул калиткой. Мимо промчалась смешная лопоухая собака, поспевая за хозяйкой, что шла с двумя граблями наперевес вниз, под пригорок. Мысли жужжащими осами атаковали его мозг, сменяясь друг за другом, одна суматошнее другой. Он шагнул за женщиной, спускаясь, — и вот, уже стала видна крыша поповского особняка. Точнее, его остатков. Приближаясь к дому и оглядывая огарки древесных жил, Шастун неосознанно представлял две сгорбившиеся фигурки на фоне полыхающего зарева. Это было… больно. Преодолев железную кованую ограду, юноша остановился у круглого крыльца с нисходящими ступенями и высокими колоннами. Лижущие языки пламени не пожалели эту обитель, откусив от неё большую часть, как от торта, слизав сверху сладкий крем и оставив явные отпечатки хищных зубов. Насколько Антон помнил, раньше здание было одной из зрелищных частей города, сохранившей вид со времён местного дворянского уезда: возвышающийся на два этажа, словно живой зверь, живущий своей жизнью — с высокими окнами и потолками, резными дверями, скрипучими деревянными полами, просторной танцевальной залой и тёплой оранжереей — сейчас от него осталось только обгорелое нутро с выступающими балками-рёбрами. Левое крыло на втором этаже полностью истлело, а правое функционировало, видимо, как жилая часть, осторожно дыша в преддверии неизбежности. Оранжерея была разбита. По правде говоря, этот дом, посреди зелёных полей и травы, этот кусочек земли — выглядел так уродливо и неправильно, будто гниющая рана на красивом, здоровом теле. Антон поднялся по ступеням, осторожно стуча в дверь. Нет движения. Он попробовал ещё раз, прикладывая ухо к поверхности и прислушиваясь. Нажал на позолоченную ручку — дверь поддалась, распахиваясь вовнутрь. Ясно, гопники хату не запирают. — Арс? — Звук отразился от стен, но ответа не получил. — Арс, ты дома? Шастун озирался по сторонам, проходя к ответвлениям комнат. Он остановился возле просторной гостевой, где раньше стоял рояль, на котором играла тётя Лариса и они с Арсом — сейчас двух стен там не было и сквозь балки, в основании пола, пробивалась трава, а слева в оконную прореху заглядывала берёзка, пуская пальцы-ветви внутрь. Он отвернулся и прошёл дальше, на пробу толкая двери в правой части дома. — Арс! Дойдя до крайней комнаты, Антон прислушался. Что-то тихо звучало в естественных звуках дома. Он толкнул белую дверь перед собой с облупившейся по бокам краской и, похоже, пришёл куда нужно. Его взгляд упёрся в стопки книг, множество стопок и просто разбросанных по всей комнате — вероятно, Арс вынес их из пострадавшей библиотеки левого крыла, — затем он нашёл бутылку водки, рядом пепельницу, литровую банку с полевыми цветами на круглом дубовом столе у окна, а на нём пожелтевшие от прожорливого солнечного света нотные листы. Антон поставил коробку с яблоками, клубникой и конфетами на стол; прошёл к окну, аккуратно прикасаясь к знакомым названиям дуэтов, проводя пальцами. Ноты тоже были разложены по стопкам: местами чернила были размыты от попавшей некогда воды, но оставались читабельны и по сей день. У Шастуна что-то дрогнуло внутри и разлилось приятной патокой, сердечный ритм сбился и ускорился. Играет! Он развернулся, улыбаясь, и заглянул во второй проём смежной комнаты, тоже жилой. Она была темнее, свет был зашторен плотной красной парчой, окаймленной по бокам богатыми кистями цвета охры. Справа у стенки стояло пианино, по виду советское, оплавленное белым и красным воском от стоящего сверху какого-то огромного количества свеч; нижняя крышка у него была снята, оголяя внутренности струн наружу. Внутри стояли две полулитровые банки с водой. В центре комнаты раскинулась огромная кровать, окинутая балдахином, но Арса там не было. Заметив еле видимое движение, взгляд Антона метнулся вбок и настиг худощавую фигуру, раскинутые конечности которой свисали с явно не предназначенной для сна антикварной софы начала эдак 20-го века. Майка сбилась набок, открывая впалый живот и тропинку волос, поднимающихся от области паха вверх по коже; треники сбились вниз, показывая полоску серых боксеров. Граф спал, вытянув левую руку и сложив на неё голову; правая нога сиротливо свисала с подушек, качая на себе чёрную шлёпку. Он спал очень тихо, не было слышно даже дыхания — только еле вздымающаяся грудь. Шастун растерялся, подходя ближе. Разбудить? Уйти? Он присел на корточки рядом с софой, аккуратно скрестил руки на подушках и опустил на них подбородок, безмолвно наблюдая. Тут Арс, что-то непонятно пробормотав во сне, развернул голову, буквально перед самым носом Антона, и снова затих. Шастун скользнул взглядом по его лицу: область правого глаза разлилась оттенками синего, переносица и губы разбиты, на скуле присобачена бинтовая повязка. Видимо, после обезболивающего знатно вырубило. — Какой же ты придурок… — Прошептал он. Мышцы на руке сжались в короткой судороге, будто во сне, и он, не задумываясь, скользнул пальцами по лбу, убирая ниспадающую чёлку с лица спящего. Внезапно его рука одним резким движением была сдавлена жёсткими пальцами, и — Антон успел только моргнуть — тут же оказался лежащим на спине, распластанный по персидскому ковру; к адамову яблоку прижимался чужой локоть с откровенно удушающей тенденцией. Он открыл глаза и уставился в прозрачный байкальский лёд прямо напротив — круглые такие ледышки с трещинами по бокам, внутри которых разливались чернила; их становилось всё больше и больше. — Батон, блять?! — Арс со взъерошенным от ситуации и заспанным со сна лицом пытался понять, что происходит, беспорядочно шаря взглядом по его лицу. — Ты чё, ебнулся так подкрадываться, долбоёб несчастный? А если б я тебе еблет разбил, мамка твоя бы меня упиздошила… — А… Я… — А, бля… Попов ослабил локоть, и теперь они просто смотрели друг на друга, спутавшись конечностями. Антон шевельнул левой ногой, стремясь подняться, и нечаянно уперся коленом в пах. Оба замерли, боясь двинуться. — Ты! Блять… — Он не видел лица Арса от дезориентации после падения, голова кружилась, но буквально кожей почувствовал разлившееся, как вино, смущение. — Ты мне вот скажи, ты, ёпта, чё, блять, педик? Шастун тряхнул головой, отчего шапка волос упала ему на лицо: — Сам ты педик, мазафакер вонючий! — Он яростно пытался сдуть пряди с глаз. — Я тут пришёл вообще… Арс, немного придя в себя и поняв, что его никуда не утащили, никто пиздить не собирается и вообще он дома, расслабил очко. Смотреть на батуновские потуги было забавно, и он проникновенно завёл, склоняясь ближе к лицу напротив: — Ну ты меня может не понял, инглиш мэн, я спрашиваю: не заднеприводный ты, или глиномес, или подрядчик задней категории, или не собираешь ли цветы на заднем саду, въехал, бля? Шастун вспыхнул розовым цветом: — Сам ты, блять, собиратель цветов на заднем саду, придурок. Слезь с меня! — Он дёрнулся туловищем наверх, силясь оттолкнуть Попова. — Да чё ты тут… — Арс схватил антоновы руки и завёл их за голову, прижимая к полу. Они снова замерли. — Корову за сиську тянешь, сто процентов в своей Гейропе опендосился. — А тебе и в Гейропу ездить не надо, уже пендос! — Злобно осклабился Антон в ответ. — Чё ты тявкнул, пёс? — А чё слышал? Арс несколько мгновений смотрел на него с лицом на ноль, размышляя, ёбнуть или не ёбнуть; а потом закатил глаза, медленно стекая на пол рядом. — Знал бы ты, бисер ты неметаный, как у меня скулят ребра, так бы я тебе ебальничек бы подрасшатал, бля, буду — как зуб молочный выпал бы нахуй… — Он вздохнул. — Чё пришел-то? Антон смотрел в белый потолок с желтыми водяными подтеками и лепниной и чувствовал себя как опустошенный и использованный гандон. Где записаться в анонимное общество, чтобы поделиться прожитым опытом? — Яблок принёс, клубники. Арс цокнул языком, тоже уставившись в потолок: — О, это ты молодец, хорошо придумал. Шастун безразлично продолжал, оценивая слои белой штукатурки: — Сигарет. Попов всколыхнулся, подставляя локоть под голову и поворачиваясь к Шастуну: — Вообще отлично, на этой почве можно и членами пожаться! Антон был невозмутим: — Ага, нахуй иди. — Нихуясе предъявы. — Ну, гопника хуем не напугаешь, так сказать. — На твой, может, и пойду. — Блять, Арс!!!

***

Они жевали яблоки и смотрели на заходящее солнце. Арс промежуточно курил сигарету и наливал воду в чайник, отодвинув вбок дверь-книжку, где скрывалась ванная комната. У дворян, как и у гопников, всё не как у людей, конечно. — Ты с мятой чай бушь или с водкой? — А ты спрашиваешь? — Ну, вдруг, бля. Антон выглядел странно в его комнате. В остатках от его дома. Он был сам как дом — светлые воспоминания, объятые темнотой; был как клавиша — тёмное и светлое сливались в его внешнем виде. Батон был как его друг из детства и новый, незнакомый ему Шастун, гениальный пианист-виртуоз. Хотя насчёт гениальности он бы поспорил, конечно, этот — такой дятел-долбоклюй. Психодел просто, блять. Арсений упал на белый стул времён рассвета материнского актёрства и облокотился на стол; он повернулся лицом к окну, наблюдая за садящимся солнцем: жёлтым и оранжевым, розовым и красным. Антон, сидя рядом, подвернув под себя ногу с босой ступней, упёрся взглядом ему в затылок и в который раз потерялся в арсовой непосредственности. То он близко, то далеко, то нормальный, то ебанутый. Дрогнувшими чернилами зрачков скользнул дальше — по опавшей лямке голубой майки-алкоголички, из-за которой, как круги на воде, выглядывали круглые сине-фиолетовые разводы гематом; а затем, поддавшись какому-то внезапному порыву мести, наклонился и задал вопрос практически в шею, заставляя Попова взъерошится, как дикого кота, которого застали со спины: — Тебя нет в соцсетях, да? Арс обернулся к нему, кидая короткий косой взгляд из-под бровей: — А хули я там забыл? Антон округлил глаза, догрызая яблоко: — Ну, не смс же общаться. — А мы, ёпт, с тобой чем занимаемся, гаечка? Голубями обмениваемся? — Попов произнёс это с таким выражением лица, будто задолго до уроков быдланов брал уроки сучности. — Ты, блин, хуепутало! Щёлкнул электрический чайник. Арс хрипло засмеялся, поднимаясь и озираясь в поисках чашек: — Где слово-то подслушал такое, кукушка? — Где прозвучало, там и подслушал, — с таким поповским невменозом Антону хотелось огрызаться на всё подряд. — Так что? — Да есть, чё бы ей не быть-то... — Арс кинул по пакетику черного Майского в граненые стаканы и залил кипятком, двигая один к Антону по поверхности стола. — Ты мне лучше скажи, как тебя земля нахуй носит, Варвара Хуеносовна, с такими вопросами?.. Батон осторожно подцепил стакан за края, придвигая к себе, и бесцельно подул сверху на чай, не поднимая глаз: — А дай?.. — Дать по ебалу? — Арсений с ухмылкой наклонился к нему, показывая сжатый кулак. — Так я с радостью, подставляй пятачок. — Аккаунт свой, козёл, — Антон двинул ему ладонью под ребра, отталкивая, на что Попов скоряжился со страдальческим лицом, обхватывая живот руками. — Нахуй ты меня шеймишь постоянно? — А, это… — Арсений оборвал момент предавания боли и посмотрел на него оценивающим взглядом из-под бровей, умудряясь при этом быть серьёзным — как тип в подворотне, спрашивающий, есть ли чё. — Только не показывай пацанам, а то меня на районе уважать не будут, усёк базар? Антон с улыбкой покачал головой: — Да усёк-усёк. Но Арс не сдавал позиций, вперившись в него взглядом и подставляя ладонь с оттопыренными пальцами: — На мизинцах поклянись, салага. — Да клянусь, — Антон протянул ладонь в ответ, соприкасаясь. Попов с лицом массовика-затейника, побитого недовольными клиентами, продолжал: — Скажи: вот те крест. — Да ты серьёзно?.. — ошарашенно вопросил Шастун, но не нашёл ответной реакции и жалостливо вздохнул. — Вот те крест, — честно, Антон не помнил, с какой именно стороны крестятся православные, поэтому покрестился как получилось. Удовлетворенный, Арс вытащил из штанины мобилку, развернул побитый жизнью и людьми экран, открывая аккаунт в Инстаграме, и сунул ему под нос: — Смотри, ёж любопытный.