Солнце

Устами своими притворяется враг, а в сердце своём замышляет коварство. Если он говорит и нежным голосом, не верь ему, потому что семь мерзостей в сердце его.

Книга Притчей Соломоновых, 26, 24-25.

      — Боишься?       Мотнув головой, Алина отворачивается. Саша, конечно, ей не верит, но с вопросами больше не пристаёт. За автомобильными окнами смазанной полосой проносится Финский залив и глыбы тронувшегося по весне льда. В этом году он держался до последнего, пережив даже Светлую седмицу, но вот конец апреля заставил сойти последние снега на нет. Алина даже пешком предпочитает не ходить, потому что лужи в городе такие, что для того, чтобы перебраться через них, требуется как минимум лодка.       — А я боюсь, — высказывается Усачёв с заднего сидения. Веко машинально дёргается, что случается с Алиной каждый раз, когда этот субъект открывает рот и в принципе появляется в поле её зрения. Сегодня отвязаться от него не вышло, потому что как бы она не плевалась от компании Дмитрия Ивановича, он всё ещё остаётся заместителем Соколова и имеет права делать всё, что ему хочется. Он сказал, что желает поехать с ними. Руневские были вынуждены согласиться.       — Вы что, трупов никогда не видели? — Алина приоткрывает окно, позволяя влажному, всё ещё холодному ветру ворваться в машину. Усачёв охает и потуже заматывает малиновый шарф. Вот бы этого пижона сдуло к чертям собачьим…       — Видел, конечно. И даже убивал, когда мы воевали с Наполеоном. Но как-то отвык с тех пор… Знаете ли, я не люблю работать в полевых условиях.       — Вас никто с нами не звал.       Через зеркало заднего вида Алина видит, что её комментарий заставляет его глаза закатиться чуть ли не до потолка.       — Это приказ нашего общего с вами начальника. Хотите его оспорить? Милости прошу к Соколову в кабинет.       — Как только, так сразу.       В таком настроении и проходит вся поездка.       Месяц, неделю, даже день назад никто не мог и помыслить о том, что Дружине придётся снова выезжать на места преступлений. Причина всеобщей безмятежности была крайне проста: новых трупов в принципе не находили.       Ни одного тела за почти четыре месяца. До сегодняшнего утра Василий Старцев считался последней жертвой. Министры, члены Думы и Негласного комитета, чиновники, просто богачи — все они жили спокойно. Настолько спокойно, что среди вампиров даже прошёлся слушок о том, что Стенька всё-таки мёртв, а Василий был убит народными мстителями. Но Руневская не питала пустых надежд. Январь, февраль, март… Все месяцы слиплись в противную кашу. День в Мариинском дворце: горячие приветы тех, кто жаждет её внимания, стол, заваленный теми бумагами, которые Соколов без зазрения совести скидывает на тех, кто попадается ему под руку, и часы и сутки, проведённые в пыльном архиве. Алина пыталась найти хотя бы одно упоминание Стеньки в делах минувших лет. Но его по-прежнему не существует. Ни одна из ищеек Дружины никогда с ним не сталкивалась. Прошлогодний теракт здорово проредил сокровища Мариинского дворца. Не хватает бумаг за период с тысяча девятьсот пятого по тысяча девятьсот четырнадцатый год. Но вряд ли и там было хоть что-нибудь стоящее. Соня не один раз всё просматривала.       Помимо этого, Алине опять пришлось повозиться с полицейскими. За один только февраль было расстреляно семнадцать человек. Трое из них боролись за свободу прессы. Суд сфабриковал дела и приравнял их к террористам. Руневская лично посетила семьи погибших, а Саша по её просьбе отписал им огромные чеки. После этого на них неделю смотрели как на психов.       Но теперь все иллюзии на счёт того, что Стенька пропал навсегда, снова канули в лето.       Нашли Наталью Павловну.       Мёртвую.       Фактически, это нельзя считать новым убийством. Саше полчаса назад отзвонились подчинённые. По сведениям, полученным от немедленно прибывших криминалистов, стало ясно, что Наталья была убита как минимум две недели назад. Вскрытие даст более точные результаты, но и сейчас уже понятно, что вот этот вот труп Стенька им показывать не хотел.       Всё вышло случайно. Группа молодых людей вчерашним утром отправилась в поход в составе шестерых человек. В середине поездки их застал проливной, беспощадный апрель, крупным градом сорвавшийся с небес. Они свернули с дороги в лес, надеясь переждать непогоду, а когда природа поутихла, решили осмотреть окрестности.       Набрели на чей-то домик. А дальше — как по накатанной. Труп, попытки вернуться к дороге и поймать связь, чтобы связаться с полицией, и бешеный рёв Соколова, который мигом поднял на ноги всю Дружину. Никто даже понять толком ничего не успел. Но все сразу смекнули, чьё тело их ждёт.       Саша сорвался в Мариинский дворец к семи утра. Алина же потратила целый час на то, чтобы привести в себя одуревшую от истерики Машу. Она кричала, рыдала, бросалась всевозможными обвинениями в адрес всех, чьи имена могла вспомнить, а потом, истощённая нервным срывом, беззвучно и мирно лишилась чувств. Свечников, привязавшийся к Старцевой за последние месяцы, остался приглядывать за ней и Варей, которая проснулась только тогда, когда Алина одной ногой уже была в машине. Одному только Господу Богу известно, чего ей стоило заставить эту неугомонную девочку остаться дома.              — Закройте окно, — то ли требует, то ли просит Усачёв. Алина делает вид, что не услышала.       На место прибывают только через полтора часа. Саша тратит немало усилий, чтобы объехать все непреодолимые для машины лужи. Дорога даже на трассе ни к чёрту, а про лес и говорить нечего, — сплошная грязища. Зачем только в этом мире нужен апрель? Не уж то нельзя сразу к маю перейти? Алина чуть не вляпывается в околоболотное месиво, когда Саша открывает перед ней дверь. Он дёргает жену на себя, помогая ей преодолеть препятствие. Зато Усачёв вляпывается в грязь прямо своими начищенными — наверняка кем-то усердно вылизанными — ботинками. Становится приятно настолько, что Руневская усмехается в наглую и, чуть повеселев, отправляется за Сашей к небольшому дому.       Его подчинённые уже успели разузнать, кому он принадлежит.       — Мы запросили данные ещё с утра, — очень приятный, молодой мужчина, которому Алина симпатизирует больше прочих, мигом подбегает к ним и принимается отвечать на вопросы начальства, — Как выяснилось, раньше эта территория находилась в собственности одного неприметного господина. Три года назад он продал её Тимофею Алабину.       — Какого чёрта у этого вшивого пса имеется какое-то имущество? — подоспевший Усачёв кривит рот, — Разве всё не должно было быть проверено и изъято ещё в том году?       — Понятия не имею, — парень пожимает плечами, — Моё дело маленькое — доложить.       — Александр Константинович, почему вы не озаботились этим вопросом?       — Потому что это вне моей компетенции, — удивительно спокойно отвечает Саша, — Я работаю… Как вы там сказали? В полевых условиях. А дело Тимофея Алабина принадлежало Виктору Алексеевичу и Софии Володаровне.       — Первый мёртв, а вторая целыми неделями пропадает в Москве. И с кого сейчас прикажете спрашивать?       — Например, с заместителя главы, которому перешли все Витины обязанности, — любезно подсказывает Алина и, одарив Усачёва невинной улыбкой, направляется к дому.       Небольшое, пережившее не одно десятилетие здание встречает их чернеющими провалами в окнах и полусгнившим крыльцом. Перепрыгнув через дыру в ступеньке, Алина перешагивает через высокий порог. В нос сразу же ударяет запах плесени, влаги и сырого, разлагающегося мяса.       — Мерзость, — комментирует она, прикрываясь рукавом.       — Хоть в чём-то мы с вами согласны, — бормочет Дмитрий Иванович откуда-то сбоку.       Руневский проходит вглубь помещения, здороваясь с присутствующими. Немолодого вида следователь, Георгий Михайлович, подходит к ним. Человек, но родился и вырос среди вампиров, так что Дружина ему доверяет. Саша — тоже.       — Тело в подполе, — следователь поводит коротко остриженной, не по годам седой головой, — Не рискуем трогать, так оно сильно пострадало из-за высокой влажности. Желаете взглянуть, Александр Константинович?       — Не желаю, но взгляну. Я с супругой, если вы не против.       — Ваше присутствие нам только в радость, — он обращается лично к Алине. Усачёву бы не помешало поучиться у него галантности. На него Георгий тоже обращает внимание, — А вы, простите?..       — Вы меня не знаете? — Дмитрий Иванович округляет глаза.       — Заместитель Соколова, — подсказывает Руневский.       — А-а-а… — следователь сразу же утрачивает к Усачёву всякий интерес, — Я не интересуюсь политикой.       Пока Дмитрий Иванович задыхается от возмущения, Георгий просит Руневских следовать за собой. Распахнутый люк, ведущий в погреб, открывает вид на несколько голов. Георгий объявляет перекур, и мужчины, негромко переговариваясь, выбираются наружу. Дождавшись, когда они уйдут, Саша начинает спуск. Он подаёт Алине руку, чтобы никто из них точно не сломал себе шею в темноте, и она с удовольствием опирается на его твёрдую сухую ладонь.       — Электричества здесь, конечно же, нет, — вздыхает Усачёв и неуверенно следует за Георгием, — Ещё и воняет, как в аду.       Запашок и правда стоит знатный. Гнилостный, тошнотворно-сладковатый смрад, смешанный с не самыми приятными ароматами брошенного дома, за секунду забивается в ноздри, отравляя сознание трупным ядом. Алина старается дышать через раз. Позеленев от отвращения, Усачёв булькает что-то невнятное.       Саша подходит ближе к трупу, распростёртому на холодном земляном полу, — Алина за ним. Георгий любезно подсвечивает пространство вокруг большим фонарём.       — Твою ж мать, — выругивается она сквозь крепко стиснутые зубы, игнорируя подступающий к горлу ком, — Просто гадство.       Наталья Павловна, упёртая затылком в землю, смотрит в потолок глазами, покрытыми толстым слоем налёта. В черноте её разинутого рта копошатся большие жирные личинки, по рукам ползают мухи. Грязная, отсыревшая одежда налипает на тело второй кожей, вырисовывая раздувшийся живот. С трудом переборов отвращение, Алина присаживается на корточки. Саша надевает перчатки и принимается осматривать бедную женщину, особое внимание уделяя пулевому ранению в груди. Удивительно, но только это свидетельствует о насильственной смерти.       — Её не мучили? — Руневский переводит взгляд на следователя.       — Тяжело сказать. До этого все тела были обезображены, а Натальи Павловны коснулся только естественный процесс разложения. То есть, да, смерть её была быстрой и безболезненной. Но мы не можем знать, что с ней делали на протяжении всех этих месяцев. Возможно, её пытали или...       — Вряд ли, — Алина качает головой, — Разве что только тогда, когда её кровью было написано имя Стеньки над трупом Старцева.       — Поясните, — приказывает Усачёв, так и не рискнувший продвинуться дальше лестницы.       — Всё очевидно, разве нет? — она издевательски выгибает бровь, копируя его притязательный тон, — Стенька — не садист.       — Не садист? — он вытаращивается на неё, как на опасную сумасшедшую, — Десятки вампиров были убиты...       — Все из них были убиты за дело.       — Что вы несёте? Такое заявление уже тянет на расстрел!       — Вы ничего не смыслите в психологии преступников, Дмитрий Иванович, — Саша мигом встаёт на её сторону, поняв, к чему она клонит, — Они были убиты за дело по мнению самого Стеньки. По вашему, кем он себя считает? Больным маньяком? Или всё-таки борцом за правое дело? Осмелюсь предположить, что вторая ипостась ему ближе. Стенька не убивает. Он карает. Он уверен, что каждая его жертва сама напросилась на подобную участь. Вспомните Трофимова, Абашева, Аракчеева... Они не просто умерли, — их пытали и пытали, надо сказать, с большим чувством.       — Даже если эти господа, царствие им небесное, — Усачёв наскоро перекрещивается, — заслужили стать мясом, это никак не отменяет того факта, что среди его жертв было полно невинных. Раз уж мы заговорили об Абашеве, то давайте-ка вспомним, что приключилось с одной из его дочерей. Юную девицу пустили по кругу, словно...       — И что случилось с насильниками? — Руневский холодно прищуривается, — Точно. Стенька сам же их и убил. Вам это о чём-нибудь говорит?       — О чём это должно мне говорить?       — Вы просто болван, — не удержавшись, выплёвывает Алина, — Вся соль заключается в том, что он убивает из выдуманной им нужды! Елизавета Абашева — простейшая из его задач. Девочка родилась в вампирской семье. Это грех, который она искупила своей смертью. Но его люди спросили у неё ещё и за злодеяния отца. Выходит, что она как бы заплатила с излишком. Убив её насильников, Стенька вернул долг, — встряхнув волосами, Руневская уверенно продолжает, — С Натальей Павловной ещё легче. Её убили за преданность Василию. Стенька даровал ей милосердный конец, пустив всего одну пулю прямо в сердце и избавив её от долгих мучений.       — Весьма состоятельная теория, — хвалит Георгий, — Я думаю плюс-минус так же. Стенька дарует быструю смерть тем, кого считает «недостаточно виноватыми». Для него это выглядит гуманно. А вот над настоящими злодеями он позволяет покуражиться и себе, и своим людям.       — Он подставил Виктора Алексеевича! — рявкает Усачёв.       — Он же и обелил его имя, преподнеся нам на блюдечке труп Василия Ильича, — Алина откидывает со лба волосы, напитавшиеся мерзостным запахом.       — Че-пу-ха. Вы оправдываете преступника.       — Вы понятия не имеете, что означает это слово, — она гневно раздувает ноздри, — Преступник — это не злобная рожа на газетном листе и даже не ублюдок, которого мы презираем и боимся, пока он стоит перед судьёй. Преступник — это, в первую очередь, человек, действующий во имя определённой цели. Насильник насилует, вор ворует, убийца убивает, — и все они хотят чего-то добиться своими действиями. Утолить похоть, самоутвердиться, стать богатым… Да ни один маньяк не стал бы маньяком, если бы его интересы ограничивались только садизмом! Нельзя смотреть на мир так узко. Если мы хотим поймать Стеньку, то нам нужно мыслить как он.       — Желаю удачи, — с сарказмом протягивает Усачёв, — Я посмотрю, как скоро мы все передохнем с такими методами.       — А что предлагаете вы? — прямо спрашивает Руневский.       — Взять Стеньку на живца. Однажды Аракчеев посоветовал Дружине отдать Софию Володаровну караморовцам, так почему бы нам не вернуться к его плану? И волки сыты, и овцы целы.       Поганый лицемер. Сам, значит, заискивает перед Соней, как только можно, а на деле готов пустить её в расход! Алина пробирает дрожь возмущения. Да, она по-прежнему не желает иметь с этой женщиной ничего общего, но она точно не готова подставлять Соню под удар ради блага большинства.       Хотя, возможно, она и заслужила. Руневская укоряет себя за эту безжалостную мысль, но сама вспоминает все те вещи, которые она слышала о Софии за последние несколько месяцев.       В начале января она вошла в Негласный комитет, прочно закрепившись в кресле рядом с Юсуповым. С тех пор произошло немало изменений, которые так или иначе повлияли на жизнь всего вампирского сообщества. Из положительно: именно благодаря её неустанным трудам в Негласном комитете оказались ещё две женщины. Из отрицательного… Устанешь перечислять. Термин «терроризм» приобрёл более широкое значение и стал включать в себя действия, за которые раньше даже не всегда сажали, ужесточилась цензура, выезд из страны запретили даже обычным, не состоящим в Дружине вампирам. Не все идеи принадлежали Софии, но ко всем она приложила руку. Она бывает в Петербурге пару раз в месяц, но и этого хватает, чтобы её визитов боялись, как огня. Точно грозный смотритель, она наведывается в город, проводит обыски, устраивает казни, шугает простой народ, а потом исчезает в военных частях Москвы и ещё как минимум неделю её не видно и не слышно. Весь Негласный комитет, за исключением Саши и Льва Андреевича, всегда принимает её сторону. Алина долго пыталась понять, почему консервативные мужчины так рьяно поддерживают Соню в её начинаниях. Ответ оказался до банальности прост.       Юсупов. Вот чьими стараниями Соня менее чем за полгода умудрилась стать голосом всех собраний и обществ. Князь таскает её по своим друзьям, и именно там, за бокалом вина или чего-нибудь покрепче, она находит себе выгодные связи. Новосильцев и Строганов — два бестолковых барана, у которых отключается мозг, когда в поле их зрения появляется кошелёк Юсупова, — чуть ли не пятки ей лижут! А Усачёв — лживый интриган! — и вовсе мелькает в компании Феликса и Софии так часто, что все вокруг считают их неразлучными товарищами.       Так какого хрена он сейчас подставляет свою новоявленную именитую подружку?       Сашу эту обескураживает не меньше. Нахмурившись, он поднимается на ноги и жёстко отрезает:       — София Володаровна — такой же вампир, как и мы. Она не должна в одиночку…       — Её жизнь — ничтожная плата за наше благополучие, — Дмитрий Иванович решительно упирает руки в тощие бока, — Знаете что? Я, пожалуй, выступлю с такой инициативой в Негласном комитете. Уверен, что ей хватит ума…       — Это будет последней вашей инициативой, Усачёв, — Алина аж сама опешивает от своего заявления. Взглянув на неё с любопытством, Георгий неловко прокашливается, а Дмитрий удивлённо вскидывает брови. Все знают, что она и Соня… не ладят, — Я не шучу. Если вы предложите Негласному комитету отдать Соню на убой, я пойду с докладом к самому Николаю Романову. Посмотрим, как быстро вас уберут.       Руневская обычно старается не произносить это имя в обиходе, но оно в последнее время всё чаще ей пригождается.       Месяц назад Николаша вызывал её к себе за тем, чтобы предложить место в Негласном комитете. Поняв, откуда у этой идеи растут ноги (проклятая Соня), Алина ответила твёрдым отказом.       О чём пожалела сразу же.       Романов отнёсся к ней с пониманием. Даже сказал, что она может обращаться к нему за помощью. Алине это отчего-то польстило. Уже все успели обратить своё внимание на то, что он отделяет её от основной части Дружины. Она старается не злоупотреблять его симпатией, но иногда ей так и хочется напомнить Усачёву о том, кто в случае чего сможет ей подсобить.       — Вы мне угрожаете?       — Да.       — Вы забываете своё место. Покровительство Романова вовсе не означает, что вас станут слушать. В конце концов, вы просто женщина, которую он в лучшем случае находит забавной. Чем вы ещё можете похвастаться?       — Хотя бы моим присутствием, — Руневский говорит не громко, но достаточно угрожающе. Так, что даже по Алининой спине пробегает капля холодного пота. Приятно, но она всё равно ненавидит, когда она так делает. Из-за этого её никто всерьёз и не воспринимает! — Прежде, чем оскорблять мою жену, вам стоит вспомнить, что отдел внутренних расследований по сути своей автономен. Так что я, как его начальник, завишу от Соколова гораздо меньше вас. Знаете, какие открываются возможности? Никто может не узнать, почему вы вернулись обратно в город не совсем целым.       — Вы оба просто невыносимы! — заявляет Усачёв, слегка перетрусив. Видимо, решив, что оно того не стоит, он с громким многозначительным топотом поднимается наверх, — Чтобы я ещё хоть раз куда-то с вами поехал… Георгий… Как вас там? Ай, неважно. Покажите мне остальной дом. Может, я, в отличие от некоторых, сумею отыскать хоть что-нибудь стоящее.       Неконфликтный следователь, усмехнувшись в ворот куртки и понимающе взглянув на Руневского, направляется за Дмитрием Ивановичем. Алина провожает последнего ненавидящим взглядом и возвращается к трупу.       — То же мне, — ворчливо цедит она, — Возомнят о себе невесть что…       Вскоре подвал снова наполняется разномастным народом. Саша выслушивает три подробнейших отчёта подряд, — от собственного подчинённого, криминалиста и помощника Георгия, — а после принимается помогать им обследовать тело и помещение на наличие тех улик, которые можно заметить невооружённым глазом. Алина, порыскав в пределах этой тесной затхлой ямы, принимает решение подняться наверх.       Дом и правда крошечный. Две голые комнаты и кухня, — вот и всё здание. Через прохудившуюся в некоторых местах крышу на пол капает вода, а на стенах разрастается желтовато-зелёная плесень. Воняет мышиным помётом и гнилыми досками. Алина точно сожжёт одежду, когда вернётся к себе, потому что даже сейчас она чувствует, как на неё налипают многочисленные и редко приятные ароматы дома.       Георгий, вынужденный играть роль поводыря для замминистра, курит с ним на крыльце. Бросив на них быстрый взгляд через открытую дверь, Алина заходит на кухню. Здесь убранство посолиднее. Старые пустые шкафчики, груда мебельного хлама, сваленная в угол, и покосившийся чёрный стол.       Её внимание привлекает отсутствие пыли в этой комнате. Даже стул выглядит так, будто на нём пять минут назад ещё кто-то сидел! Из стола выдвинут ящик с ржавыми столовыми приборами. Среди них поблёскивает странного вида нож с коротким вычищенным лезвием. Обойдя стол по кругу, Алина замечает древесную пыль и редкие завитки стружки, раскиданные по его поверхности. Как странно…       Натянув рукав на ладонь, она аккуратно достаёт нож из ящика. Саша всё ещё внизу (кажется, злится на кого-то), так что, за неимением других вариантов, Руневская выходит на крыльцо. Взгляд Дмитрия Ивановича оказывается красноречивее тысячи слов.       — Что это такое? — она протягивает свою находку Георгию, не обращая на Усачёва ровным счётом никакого внимания.       — Строгальный нож, — следователь натягивает перчатки и перехватывает рукоять.       — Для чего он используется?       — Наверное, для строгания, — Дмитрий вставляет свои пять копеек, но Георгий пропускает его замечание мимо ушей.       — В основном, им режут по дереву. Игрушки для детей, к примеру, или шкатулки… Где вы это нашли?       — На кухне, — что-то щёлкает в голове. Похолодев, Алина пытается ухватиться за некую важную мысль, но та, как назло, сразу же от неё ускользает, — Прикажите снять отпечатки с этого ножа.       — Вряд ли это имеет смысл. Караморовцы обычно не оставляют следов.       — И всё-таки...       — Я попрошу ребят. Но не надейтесь, что в этот раз нам повезёт.       — Спасибо. Позвоните мне, если что?       — Без проблем.       Кивнув в знак благодарности, Алина спускается по ступенькам. Ни минуты она больше не выдержит средь этих душных запахов!       Перед глазами расстилается лес. День стоит прохладный, но тихий, так что деревья с набухающими почками стоят ровной незыблемой стеной. Пытаясь отыскать пропавшую в дебрях сознания мысль, Руневская, не глядя под ноги, подходит к углу дома. Больно уж красивая здесь растёт верба. Изящные гибкие ветви, стремящиеся к небу, покрыты пушистыми серебряными серёжками, пахнущими горчинкой, присущей даже весне. Проведя пальцем по одной из них, Алина облокачивается на стену дома, окончательно укрываясь от чужих глаз.       «Что-то мне подсказывает, что караморовцы придут в ужас, когда узнают, что мы оказались здесь. Если бы Стенька хотел, чтобы мы нашли Наталью Павловну, тогда он бы ещё несколько недель назад подкинул нам её труп. Но мы случайно её обнаружили и впервые сумели выиграть немного времени. Нужно поскорее снять отпечатки с ножа. С ним что-то не так».       Среди ветвей, в самой глубине, всё покрыто паутиной. Одна из первых бабочек — красавица с белоснежными пятнистыми крыльями — присаживается на серёжку, поигрывая длинными усиками. Заскучав на одном месте, она перелетает поближе к паутине. Алина следит за ней, точно заворожённая.       «Георгий Михайлович сказал, что такие ножи используют, чтобы вырезать фигурки из дерева. Алабин вряд ли увлекается чем-то подобным. Возможно, осталось от прошлых хозяев?».       Порыв лёгкого ветра заставляет бабочку всколыхнуться на ветке. Руневская обнимает себя за плечи, пока мысли мечутся в пределах черепной коробки, перебивая одна другую.       «Если Стенька действительно не хотел, чтобы мы набрели на это место, значит, на ноже в любом случае должны были остаться чьи-то отпечатки. Его, Алабина или ещё какого-нибудь фанатика».       Ветер относит бабочку прямиком к паутине. Встрепенув крыльями, она принимается отчаянно биться в ловушке из тонких нитей. Алине почему-то становится очень противно на душе. Паук, почуяв вибрацию, показывается из-за горки мёртвых мух и, ловко перебирая лапками, устремляется к своей добыче.       «Бабочка одна, а нас много. Только вот умрём мы одинаково. Пусть мы и нашли Наталью Павловну, это всё равно ничего нам не даст. Стенька хитрее, проворнее и наверняка гораздо старше. Я ничуть не сомневаюсь в том, что он видел самого Степана Разина, чьё прозвище себе присвоил. Но что ещё мы о нём знаем? Он знаком со мной и Соней в реальной жизни. Имеет какие-то личные счёты с Юсуповым и питает больную привязанность к Старцевым. Хм… Должно быть, он хороший оратор, раз люди идут за ним по собственному желанию. Он симпатизирует женщинам больше, чем мужчинам, но при этом всём Ольга была убита им из-за ревности. Стенька занимает высокое положение в обществе, которое позволяет ему проникать на закрытые мероприятия, в тюрьмы и чужие дома. Но он не кичится своей должностью, а уважает человеческий труд. Думаю, это так или иначе связано с его происхождением. Он знает военное ремесло, не чурается грязной работы и явно имеет творческий склад ума, если вспомнить, как он изгалялся с каждым трупом. Это его нож. Точь-в-точь, как у...».       Алине уже доводилось видеть такие ножи.       Всего пару раз. Стоя в насквозь продутом кабинете, сгибаясь под тяжестью бумаг и ненавидя Соню, из-за которой вся Дружина потонула в документации. У мужчины перед Алиной — две пары рук и ног, всегда недовольное лицо и смятая рубашка, — он больше человек, чем вампир, как говорят все вокруг. Сидит сиднем, ковыряясь в деревяшке и зыркая прозрачными глазами из-под чёрных бровей, пока Руневская в мыслях посылает его к чёрту. Не из ненависти, нет. Просто потому, что хочется. А так она очень его уважает, порой даже хвалит... Ведь он зверь их племени, пускай и кровь его им чужда. Можно ли посчитать его за врага?       Алина шумно сглатывает. Нервно оглядевшись, повторяет одними губами:       — Я знаю, чей это нож.       Десять секунд, потраченных на осознание. И наконец:       «Я знаю, кто такой Стенька».

***

      Загустевшая, блестящая смоль водопадом стекает по обнажённой спине. София прижимает одеяло ближе к груди, после — опускает голову, поддаваясь мановению лёгкой ласковой руки. Княжеские пальцы двигаются так быстро и ловко, что создаётся впечатление, что вместо волос Феликс перебирает струны.       — Я решил, что голубей не будет, — получается невнятно из-за жемчужной шпильки, зажатой в зубах, — Это банально и пошло. Меня и так тошнит от количества белого на один квадратный метр. Я понимаю, что ампир предполагает светлые оттенки, но...       Течёт рекой его бесконтрольная, упоённая речь. Соня мычит что-то вроде «Да» и «Нет» на его вопросы, но на деле — почти не слушает, млея под чередой аккуратных касаний. Феликс плетёт ей такие красивые косы, какие она давно разучилась плести; он точно знает, что Соня смущается седины, — и поэтому вправляет серебряные пряди в самую глубь причёски, обращаясь с их владелицей так, что, почувствовав однажды его пальцы в своих волосах, она больше не смогла стереть из памяти Анютины руки.       В последнее время она вспоминает её всё чаще. Потому что, кроме мёртвой сестры, отдалившихся друзей и Феликса, у неё не осталось никого.       Возможно ли чувствовать себя самой несчастной и счастливой одновременно? Наверное, да, если тебе приходится проживать две отличные друг от друга жизни. Их совмещение вполне способно довести Софию до истеричной трясучки.       Слишком резкие контрасты. С одной стороны — блистательная, высокомерная и, может быть, даже бездушная невеста Феликса Юсупова. Первая, но теперь уже не единственная женщина в Негласном комитете, королева всех светских вечеров и сука, причастная к смерти масс.       А с другой стороны — просто Сонечка. Лейтенант, вынужденный соскабливать с рук ошмётки лопнувших мозолей, но всё равно ценящий их за труд. Самая дорогая подруга министра — тихая, верная, серьёзная женщина, заражающая мир редкими, но меткими ямочками на лишённых косметики щеках. Бесконечно всепрощающая, мягкая, что ковыль под ветром, и раз за разом проникающая в стыдливую черноту княжеских тайн, но всё равно не сломленная ими, — разве что слегка изумлённая да стеснённая их влажной тягучей духотой.       За это ведь её и любили прежде.       Когда-то дни были длинны и сухи, что хворостина для телесного наказания. Когда-то Соня просыпалась и не помнила себя от усталости; теперь же она себя не знает, не ведает, в принципе. Только молчит, чувствуя всем телом влекущий её жар и гибкую, античную наготу мужчины позади. Феликс подтягивает ногу для удобства, — София ощущает, как меняется его поза, как грудная клетка, на секунду прижавшись к её спине, расширяется и опадает в такт живущему под кожей желанию.       Поцелует?       Безусловно. Где-то там, за ухом, всё опаляется его медленным дыханием. Она смеётся, как натуральная дура, и чуть отстраняется. Юсупов шикает от недовольства, — не хватает только того, чтобы он притянул её обратно за длинную косу.       — Не вертись. Я ещё не закончил.       — У меня ещё уйма дел, солнышко. Будь добр поторопиться.       Соня чуть ли не затылком видит, как он морщится. Спрятав улыбку где-то в области сведённых вместе коленей, она закрывает глаза. Сейчас её клонит в сон точно так же, как клонило вчера и будет клонить завтра. К счастью, впереди маячит прекрасная возможность отдохнуть. Забыть тяжёлые московские будни, в волю отоспаться и, в первую очередь, научиться давить в себе гнилые ростки уныния.       Время лечит. И София вспоминает, как берегла свои прежние достоинства только тогда, когда очередной рядовой за её прямой, как палка, спиной шепчет на ухо товарищу: «Всё-таки Сонечка у нас очень славная». Что славного можно найти в женщине, которая врывается в казармы чумой и будит солдатом благим, чисто армейским матом, для неё остаётся загадкой.       Она старается быть доброй по отношению к мальчикам. В конце концов, горя они успеют хлебнуть и без её участия. Но всё чаще Соня замечает за собой привычки, свойственные закостенелому офицерскому уму. У неё сил не хватает их перебарывать. Как можно говорить спокойно, когда взрослый лоб, приученный к дисциплине, не просыпается с первого раза и филонит на зарядке? Иной раз ей и долбануть по этой пустой голове хочется! Так, чтобы искры из глаз посыпались, а тяга к своеволию пропала навсегда. Нынешний солдат живёт, не зная реальной тяжбы, но всё равно умудряется на что-то жаловаться. Соня в своё время не видела ни сна, ни отдыха, а они волочатся, как умирающие лебеди, уже на пятнадцатом кругу! И как с этим ленивым сборищем можно остаться хоть сколько-то уравновешенной?       Соня старается не носить свой поганый, пригодный лишь для одной армии характер домой, но, судя по Феликсу, получатся у неё из рук вон плохо. Как-то он задал ей простецкий вопрос, — что-то в духе «Ты спишь?», — а она взяла и ответила «Никак нет». Подобные фразы из её уст заставляют его каждый раз крутить пальцем у виска. Ей достаточно один раз отчеканить «Разрешите обратиться?» кому-нибудь из их общих друзей, чтобы Юсупов перехотел находиться с ней рядом. Его это бесит, вот и всё.       Феликса бесит, что она подстраивается под его шаг, сама вычищает свою обувь до блеска по пять раз на дню и складывает вещи так ровно, словно их придавили прессом. Соня саму себя периодически раздражает этой дотошностью и притязательностью. Но что поделать, если все эти привычки уже вошли у неё в обиход? Тем более, половину времени они живут раздельно. В Москве никто не попрекает её такими мелочами.       Прыжки из города в город порядком ей осточертели, но иначе у Софии пока не получается. Негласный комитет требует её внимания, да и Феликс быстро начинает скучать, если она задерживается в Москве дольше, чем на неделю.       С ней он отправляется через раз. Зачастую видятся они именно у него, и только в такие моменты Соня вспоминает, в чём вообще заключается смысл её существования. Но и в Петербурге хватает вещей, сводящих её с ума в не самом хорошем смысле этого слова. Думаешь, что всё замечательно, когда он, одуревший от тоски, лезет обниматься, а потом наступает очередное собрание Негласного комитета. Соня не нарывается в друзья его членам, — они сами питают к ней какую-то неадекватный интерес. Новосильцев, долгие годы оскорбляющий её в своих кругах, целует ей руки при встрече и расспрашивает о делах. Его дружок, Строганов, едва ли не подметает полы перед ней языком. Про Усачёва, который ненавидит всех женщин без исключения, и говорить нечего: он относится к Софии теплее, чем можно относиться к родной сестре. Что-то подсказывает ей, что виноват в этом Юсупов.       Именно «виноват», потому что симпатия этих подонков не сдалась ей и задаром. Но Феликс говорит, что это полезно. Феликс подводит ей глаза сурьмой и просит быть милее с его товарищами, потому что «Хочешь жить, умей вертеться». И Соня улыбается тем мужчинам и их жёнам в ответ. Раз она вошла в это общество, то ей следует ему соответствовать. Иначе — позор, от которого не отмоешься и во век.       Соню эти аспекты делают бесконечно несчастной. Друзья Феликса находят её чрезмерно чистенькой и зажатой и в тайне гнушаются её компании. Улыбаются в лицо, а сама шепчутся между собой о том, как это Юсупова угораздило связаться с женщиной, которая запрещает ему обкалываться героином до потери пульса и таскаться по шлюхам. Что Новосильцев, что Строганов регулярно изменяют своим жёнам, поэтому прилежание Феликса в этом плане вгоняет их в ступор. Напившись, Строганов как-то спросил Соню, не желает ли она вместе с князем присоединиться к нему и его любовнице. Учитывая специфику вопроса, можно не сомневаться, что прежние женщины Юсупова, видимо, давали своё согласие на подобную... мерзость. А Софии в тот вечер захотелось содрать с себя кожу и исчезнуть. Даже Феликс посчитал, что это слишком. Только его резко негативная реакция её и успокоила.       Если бы он ещё не отказывался ездить с ней в Москву... В Петербурге хватает забот, ради которых он вынужден торчать здесь, как проклятый. Феликс не посвящает Соню ни в какие детали своей работы, искренне считая, что её, как женщину, это касаться не должно. А она и не спрашивает, боясь услышать ответ, который ей не понравится.       Быть в Петербурге почти всё время его заставляет и подготовка к свадьбе. Соня без возражений доверила ему решение большей части вопросов. Она высказала своё мнение только на счёт списка гостей и места для венчания.       Они из-за этого жутко поругались. Мало того, что Феликс пришёл в ужас, увидев, что она вычеркнула половину запланированных им людей, так он ещё и упёрся, как баран, когда Соня заявила, что хочет венчаться в церкви Благовещения Пресвятой Богородицы. Достаточно скромное желание, если учесть, что всё остальное Феликсу разрешили выбрать единолично. Но нет, ему обязательно нужен Казанский собор! Чтобы дорого и у всех на виду.       Она была против громкого торжества. Юсупов же наприглашал всех подряд, выбрал самый роскошный ресторан в городе и распланировал медовый месяц буквально по часам, начиная от Парижа, продолжая ещё четырьмя городами и заканчивая Токио.       Кошмарная расточительность! Соня не хотела ни в Европу, ни в Азию, но он уговорил её всеми правдами и неправдами, сославшись на то, что давно не был в Париже. А визит в Японию он считает вынужденным: Руневский порекомендовал ему одного доктора, который может помочь ей с мигренями. Пришлось согласиться. Соня и сама будет рада избавиться от этих адских головных болей. И пусть даже для этого ей придётся поехать на Северный Полюс.       Вопрос с венчанием решался дольше.       — Я женюсь в первый и последний раз, поэтому хочу сделать всё наилучшим образом, — вот как Феликс сказал.       — Между прочим, у меня это такой же первый брак, как и у тебя. Значит, хотя бы церковь я могу выбрать сама?       — Ты зануда с занудными вариантами.       — Я твоя невеста, Юсупов. Разве тебе, как мужчине, сложно уступить любимой женщине?       В итоге, он капитулировал. Соня до него редко пользовалась своими чарами, но сейчас, когда Феликс позволяет ей быть капризной и наглой, она не отказывает себе в простых радостях. Стоит ей только состроить умоляющую рожицу, как он мгновенно спешит удовлетворить её запрос. Всё, лишь бы она не грустила.       Не то чтобы в последнее время у них вообще бывают какие-то поводы для радости, кроме мыслей о предстоящей свадьбе. Сказать, что в России всё плохо, — не сказать ничего. Соня не бывает в Дружине, но и Негласного комитета ей хватает с лихвой. Стенька всё так же прячется, из новых убийств — только найденная два дня назад Наталья Павловна. Александр Константинович выслал Софии подробный отчёт, когда она полюбопытствовала о том, как проходит следствие. Тщетность поисков будет способна поразить даже самую пессимистично настроенную душу.       Ещё и волнения в стране всё никак не могут пойти на спад. Народные протесты, по мнению многих, вот-вот грозятся перерасти в полномасштабный бунт. Ни один вменяемый политик не выходит из дома без охраны.       Хорошо, что хоть с Феликсом об этом всём можно не вспоминать.       — Ну?       — Не нукай, не запрягала, — цыкает он, — Я закончил. Если бы ты не крутилась, как юла, получилось бы лучше.       Оставив одеяло, Соня сползает с кровати. Перегнувшись через край, Юсупов звонко шлёпает её по ягодицам, за что тут же получает по руке. Он валится на гору подушек с довольным смешком и растягивается на простынях, подставляя лицо и тело утренним лучам.       — Оденься, — Соня снимает с вешалки расшитый золотыми нитями халат и швыряет ему в руки.       — Сказала мне женщина с голой грудью.       Закатив глаза, она наскоро влезает в шёлковую сорочку, которую Феликс час назад вдохновлённо с неё стянул. Он разочарованно вздыхает, но сам одеваться не спешит.       Соня осматривает причёску в зеркале. Что не говори, а руки у Юсупова золотые, так что результат ей приходится по вкусу.       — Мне всё ещё интересно, где ты научился плести такие косы.       — А тебе всё расскажи, — он переворачивается на живот, обнажая белоснежную, едва ли не мраморную цепь тонких изящных позвонков. София с закрытыми глазами укажет место, где у него родинка, а где особенно яркая веснушка. Засмотревшись на мягкий изгиб его спины, Соня и не замечает, каким подтрунивающим становится его взгляд, — Нравится?       — Нравится, — отвечает честно. Как может не нравится, когда на его коже не осталось участков, которых не коснулись её рука или язык? Феликс везде такой чувствительный... Она ужас как по нему соскучилась.       До свадьбы остаётся две недели, поэтому вчера, собирая вещи и покидая Москву, она заранее знала, что на этот раз ей придётся задержаться в Петербурге на более продолжительный срок. Страшно представить, сколько потом придётся нагонять, но Феликс в любом случае всё искупает. Стоит Софии приехать, как он демонстрирует ей тысячи оттенков нежности, — хоть сахар с кожи соскребай, — но усмиряется чувство тоски, — и в ход идут верёвки и ремни. После таких развлечений Соня даже не всегда понимает, чью кровь с себя смывает: свою или княжескую. Я так больше чувствую, понимаешь?       Она понимает. Поэтому ничего не говорит, если Феликс разворачивает её к себе спиной и входит без подготовки. Получается заметно искреннее.       Но в те редкие часы, когда он безвинным ангелом покоится на её животе, когда заплетает ей волосы по утрам и смотрит на неё, точно щенок, Соня кажется себе гораздо счастливее и чище, чем тогда, когда он хрипит правдивые пошлые мерзости ей в затылок и оставляет на ней синяки. Ей не хватает того трепетного отношения, коим Юсупов баловал её в начале. От того подобные мгновения ценятся ей по-особенному сильно.       — Иди ко мне, — он завлекающе взмахивает ресницами, да так, что плачет по нему уже не сцена, а сам Асмодей.       — Отвяжись, нет у меня времени. Через час приедет Виктория Николаевна.       — Разве сегодня?       — Да, Юсупов, сегодня. В каких облаках ты витаешь? Я сказала об этом трижды за утро.       Виктория Николаевна, которую Феликс и Соня остерегаются и уважают одинаково сильно, занимается пошивом её платья. Через час она должна прибыть для финальной примерки. Соня почему-то нервничает.       — Забыл, — Юсупов разводит руками, — Но раз у нас целый час в запасе...       — Мне нужно в душ. К тому же, я обещала Лёве, что подкорректирую его речь для завтрашнего совещания в министерстве.       — Какой нормальный человек садится за работу в одиннадцать утра? Займёшься этим вечером.       — Я не могу...       — Не будь такой противной. Я просто хочу ещё полежать. Если не успеешь со своими бумажками, я помогу. Но только позже, идёт?       Невыносимый, ей-богу.       Вздохнув, Соня возвращается в постель. Феликс больно цапает её за нос, даже не потрудившись спрятать клыки. В отместку она легонько ударяет его по колену. Завязывается шуточная борьба.       Относительно недавнее открытие: Юсупов либо притворяется слабым, либо периодически преисполняется в своих возможностях. Иногда он пищит, словно котёнок, не может даже вывернуться толком, — и София выходит стопроцентной победительницей. А порой с ним приключаются странности. Например, однажды, он так прытко вжал её в кровать, что она даже двинуться не смогла. Ей не понравилось.       Хотя бы потому, что Феликса клинит в такие моменты. Он становится грубее и ведёт себя, как лисица в гоне, а она перестаёт понимать, кто из них сильнее. На практике они оба не раз убеждались, что годы ленивых беспутств слишком его расслабили; он привык к человеческим женщинам, с которыми напрягаться не нужно. Но всё чаще Сониных мыслей касается гнойное осознание: Феликс не просто так щеголяет своим юным личиком в двести с лишним лет, не одна удача вытаскивает его из всевозможных передряг, не Бог продлевает ему жизнь. Есть что-то иное. Дикое, безумное и старательно ей подавляемое. Лишённое тепла и света, оно чахнет, но продолжает существовать. Соня не понимает сути, но ей достаточно самых верхов, чтобы иной раз вспомнить, с кем она барахтается среди одеял и простыней. Не с влюблённым в неё мальчиком. Даже не с вампиром.       С дьяволом, которому под силу быть очаровательнее любого из ангелов.       Но сейчас Феликс ведёт себя вполне мило. Правда, Соня дважды чуть не задыхается от щекотки, когда он впивается пальцами в её бока, но так как в результате клеймо проигравшего ложится на его шею глубоким укусом, она успокаивается быстро. Да и Юсупов, устав доводить её до слёзного смеха, удобно устраивается на женской груди и прикрывает глаза. Сделал гадость — на сердце сладость.       Он опять говорит что-то совершенно бестолковое. Всё расспрашивает про Москву, руководствуясь то ли своей ревнивой паранойей, то ли интересом. Соня с удовольствием рассказывает ему про одного чудесного мальчика из роты, — Феликс называет его остолопом и размазнёй, а потом вдруг чиркает кончиком ногтя по животу, задирая вверх чувствительный к таким касаниям чёрный шёлк. Он совсем никакого подтекста в этот жест не вкладывает, ему просто важно постоянно трогать и созерцать.       — Ты похудела, — негромко замечает Юсупов, бесстыдно прерывая Софию под конец истории, — Ты точно пьёшь кровь в этой своей Москве?       — Мишину.       — А если я спрошу у него?       — То услышишь точно такой же ответ.       — Почему-то я тебя не верю.       Он обводит пальцем очертания ребра. Соня ощущает в себе потребность оправдаться:       — Я честно пила его кровь. Просто мне тяжело воспринимать обращённых, так как они очень странные на вкус. Миша — в том числе.       — А других чистых вампиров, кроме меня, ты чувствуешь?       — Всё сильнее, — признается она, — Они ярче пахнут. Не так, как ты, но похоже.       — Ты их хочешь?       — А ты хочешь человеческих женщин?       — Хочу, конечно, — Феликс пожимает плечами, — На десерт.       — Вот и я так же хочу тех вампиров.       Более-менее удовлетворённый таким ответом, он награждает её милой улыбкой. Не мигая, Соня наблюдает за тем, как его тонкие пальцы обводят косые линии пресса на её напряжённом животе. Она ощущает себя не просто голой, а вывернутой наизнанку, вывинченной наружу всеми своими пороками и слабостями.       — У одной моей знакомой недавно крестили сына.       Медленно моргнув, Юсупов издаёт странный звук, который Соня, судя по всему, обязана принять за полноценный ответ.       — Я не успела на крестины, но заехала к ним после работы. Очень красивый мальчик. Назвали...       — Мне всё равно, милая.       — Я просто так говорю, — тихо произносит она, — Чтобы ты знал, что если я и развлекаюсь в Москве, то точно не на светских вечерах.       — Чего ты хочешь? — Феликс выравнивает спину. Живот и грудь обдаёт холодком, — Перестань изъясняться так, будто... Господи, ужасная тема. Слышать ничего про это не хочу.       — Ты очень категоричен, — Соня выпрямляется следом, — Я подумала, что мы могли бы... Нет, конечно, не сейчас, но хотя бы в ближайшие два-три года...       — Перестань. И речи о том быть не может.       — Почему? — получается так наивно и глупо, что ей самой хочется себе рот зашить.       — Потому что я ненавижу детей. Этого тебе мало?       — Но ведь свой ребёнок — это совсем другое дело. Нежели ты бы не хотел?       — Я похож на идиота? — Феликс искривляет рот, — Да, мне рано или поздно придётся обзавестись наследником, но я буду оттягивать этот момент до последнего.       — Ты говоришь так, словно от тебя вообще что-то требуется. Ты можешь, как и любой отец, даже возраста своего ребёнка не помнить. Только позволь мне...       — Нет. Тема закрыта.       Что-то печально-едкое пылью оседает на дно. Соня сводит брови у переносицы, жалея, что вообще начала этот разговор. Юсупов делает глубокий вдох, явно плавая где-то между желанием сбежать и желанием сбежать, но хлопнув дверью.       — Софочка, любимая моя, ну зачем оно тебе надо? — он произносит это с таким трудом, словно в глотку ему напихали камней.       — Я хочу.       — Это не аргумент, — Феликс снова начинает раздражаться, — Хорошо, допустим, у нас родился ребёнок. Дальше что?       — Как у всех.       — Мне не нужно, как у всех. Я не желаю портить свою жизнь и твою фигуру каким-то там ребёнком!       — Тебя волнует только моя фигура? — её тон падает на несколько градусов ниже.       — Меня волнует множество вещей, — огрызается он, — Твоё физическое состояние, — в том числе.       — Что ещё? — София холодно прищуривается.       — Мы чистокровные.       — Множество чистых вампиров...       — Мы — не множество, дорогая, — Феликс передёргивает плечами, — Мои предки были вампирами ещё до Петра. Как они такими стали? А я тебе скажу: скорее всего, в гарем завезли европейку. И не просто европейку, а первородную вампиршу. Они в то время водились только в одном месте. В том самом, откуда родом твоя бабка! Я прекрасно понимаю, что у нас с тобой совершенно разные ветви, но нельзя отрицать, что мы, скорее всего, наследуем одному и тому же вампиру. Помнишь его историю?       — Помню, — с неохотой протягивает она, — В Карпатах правили паны. Пришли турки, поубивали большую часть населения и взяли в осаду замки. Чтобы род не пресёкся, брат взял в жёны сестру, а их дети продолжили эту традицию. Когда турки ушли, последний из панов покинул своё заточение. Он выкрал красавицу-крестьянку, чтобы принудить её к соитию. Её жених отважился на месть и заколол пана во сне. Только вот пан не умер. Он нашёл этого смельчака и высосал его кровь. А затем ринулся насиловать всех окрестных девиц. В результате, большая их часть понесла. Кто-то — людьми, а кто-то — вурдалаками.       — Показательная история, не находишь?       — Не нахожу, — сухо отвечает Соня, — Да, моя бабушка — дитя, зачатое в обществе, чья культура поощряла инцест, праправнучка того самого пана. Да, я без проблем могу поверить в то, что та наложница, о которой ты говоришь, вероятно, имеет общие с ней корни. Но сколько поколений тебя от неё отделяет? Шесть? Семь? Не существует такой степени родства!       — Я не готов рисковать.       — Ты выдумаешь отговорки, достойные самого недалёкого ума. Пусть я и являюсь потомком вампиров, которые путались между собой, ты к этому никакого отношения не имеешь.       — Одной тебя уже достаточно, чтобы вероятность рождения каппы выросла до пятидесяти процентов. Да и вообще, — Феликс подаётся вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума, — Разве ты сама не видишь, как оно отразилось на тебе и твоей матери? У вас наследственные головные боли, которых у нормальных вампиров не бывает в принципе! Кроме того, ты по глупости позволила каким-то дуракам ставить над собой чуть ли не опыты. В результате, ты стала зависимой от вампирской крови. Как это скажется на ребёнке?       — Никак, — твёрдо отрезает София.       — Ой ли? В лучшем случае, ты родишь каппу. В худшем... Боюсь представить. «Родила царица в ночь...».       — Ясно.       Отпихнув Феликса от себя, она поднимается, старательно не смотря ему в глаза. Его такой расклад не устраивает совершенно.       — На что ты обижаешься? На правду?       — Нет в твоих словах ни доли правды. Тебе легче сослаться на вампира, который жил пятьсот лет назад и с которым ты связан лишь косвенно, чем признать, что тебе претит сама мысль, что я буду матерью твоим детям.       — Претит, — соглашается Юсупов, — И я не понимаю, что привлекательного в ней находишь ты.       Соня не отвечает. Медленно выдохнув, он встаёт на ноги и подходит к ней со спины. Даже халат удосуживается накинуть.       — Ну чего тебе всегда не хватает? У тебя ведь всё есть: и деньги, и красота, и положение в обществе! Женщины тебе завидуют, мужчины тебя хотят...       — Я никогда к этому не стремилась.       — А к чему ты стремилась, Софочка? К пелёнкам? К тому, что я возьму тебя в жёны и наша жизнь резко превратится в подобие тех романов, которые ты читала в юности?       — Мне бы так было лучше.       — Не говори ерунды, — ухватившись за её плечи, он настойчиво разворачивает Соню к себе лицом, — Нам и вдвоём хорошо.       — Втроём...       — Нет.       Она так старательно пытается не вывернуться наизнанку от обиды, что её лицо приобретает отстранённо-блажное выражение. Феликс обычно принимает это за равнодушие, — Соня всё чаще кажется себе выскобленной до стерильного, тупого блеска юродивости.       «Ты ведь знала, на что идёшь, — напоминает она себе, — Как можно винить его за то, что он не желает играть в эту чёртову рулетку?».       Никто бы не захотел.       — Как тебе будет угодно, — она мягко отрывает от себя его руку, отводя в сторону мутный взгляд, — Я первой в душ, ладно?       — Соф...       Она не дослушивает, — сбегает точь-в-точь, как любит сбегать он сам. Что поделать: они давно уже обобрали друг друга до нитки. Феликс таскает её пистолеты и ножи, умеет молчать по десять часов в сутки и медленно, но верно разучивается орать по поводу и без.       А Соня ничегошеньки хорошего из его характера не почерпнула. Но злиться до зубного крошева, нервничать и плакать она наловчилась похлеще многих. Вот и сейчас её с головы до ног пробирает мерзопакостная дрожь возмущения: Феликс так редко пренебрегает её желаниями, что она успела позабыть, что слово «Нет» такое пресное и горклое на вкус.       Ко всему прочему, она до сих пор чувствует себя виноватой перед князем. Не до слёз, нет.       Сразу до проклятущей Виа Долороса.       Это началось в декабре. Она облажалась, а Феликс менее чем за сутки умудрился решить все её проблемы, просто надавив на Николашу в нужном месте. С того момента Соня ощущает себя будто бы закованной в цепи.       Он простил её за Виктора.       Объективной частью себя она понимает, что это звучит по-идиотски: она повинна лишь перед убиенным и Богом, но никак не перед мужчиной, который во всей этой ситуации просто проходил мимо. Но Юсупов до маниакального блеска в глазах обожает её комплекс вины. Он вряд ли до конца это осознаёт, но ему нравится безмолвно попрекать её бедным Виктором и напоминать ей, благодаря кому она избежала трибунала. Не вестись на это на невозможно, Соня утопла в тягучем меду его речей гораздо раньше, чем он открыл рот.       И теперь она отчасти кажется себе расколотой надвое. Феликс — плохой человек. Он без стыда извалял её в грязи, стоило ей один раз дать слабину! Но с другой стороны... Он ведь не ушёл. Он перекрыл ужасные слова поступками. Как бы он не кричал, не злился, не топал ногами, на людях он всегда стоит за неё горой. Такая преданность нынче на вес золота. Софии кажется, что она задолжала всем вокруг, и больше всего — именно Юсупову. От того она и не знает, что ей делать в большинстве ситуаций: продолжать гнуть свою линию или соглашаться с ним.       Чувство вины не покидает её ни на секунду. Соня идёт ему на уступки, а после корит себя за то, что потакает худшим его качествам. Начинает настаивать на своём — и снова мучается, наблюдая за тем, как Феликс задавливает себя самого, чтобы ей угодить. Разделяй и властвуй — вот в чём заключается основная суть их любви. Они настолько отличны друг от друга по своей природе, что речь идёт уже не о волнах и камне и даже не о льде и пламени. Те поглощают, подавляют, подчиняют, но не подгибают ног, выворачивая колени вовнутрь. Феликс с них не встаёт, да и Соня всё чаще оказывается внизу. Презираемая всеми ведьма, почти вавилонская блудница в их глазах, она видится себе достойной только грязи и боли. И кажется ей, что дозволяя князю порочить её тело и имя, она искупает лишь малую часть вины перед ним и миром.       Соня выкручивает кран до упора и рухает в пустую ванну, пока её холодные, голые стенки омываются волнами кипятка. Кожу обжигает до визга, достойного грешника, оказавшегося на седьмом кругу. Дождавшись, когда вода наберётся, Соня сползает под её толщу, закрывая глаза.       Чертовски болит голова.       «Интересно, всех плохих людей от себя тошнит? Или только мне одной невыносимо находится с собой наедине?».       Гоняя туда-сюда злобные, самоедливые мысли, она позволяет времени течь абсолютно бесконтрольно. Спустя десять, может, тридцать минут, она слышит сквозь гул в ушах, как щёлкает дверь. Соня не имеет привычки запираться, а Феликс никогда не стучится.       Она вытягивает ноги, поудобнее устраиваясь головой на бортике. Сквозь полузакрытые веки София различает чёрную ткань классических брюк.       — Я уезжаю.       — Куда? — без интереса спрашивает она.       — К Строганову.       — Блеск.       Феликс делает вдох поглубже.       — Буду поздно. Ложись без меня.       — Хорошо.       — И это всё?..       — А что ты ещё хочешь услышать? — она лениво взмахивает ресницами, поднимая на него тёмный, забродивший взгляд.       — Приличия ради ты могла бы спросить, что мне понадобилось у Строганова с утра пораньше.       — А ты бы ответил?       — Нет. Но тебе всё равно стоило бы уточнить, — протягивает он, желая её поддеть, — Кто знает, может, я сейчас поеду не к нему, а к любовнице.       — У тебя нет любовницы. Тебя ни одна Божья тварь не вынесет больше пяти минут.       — Ну спасибо, — закатив глаза, Юсупов подходит ближе. Соня остаётся без движения, когда он запечатлевает короткий поцелуй на её макушке, — Люблю тебя именно за то, что ты такая язва.       «Я не язва», — хочется огрызнуться ей. Никому обычно и в голову не приходит так её называть! В конце концов, именно она славится на всю Дружину своей дипломатичностью, лояльностью, тактичностью...       — Иди уже, — равнодушно бросает София. Насупившись, Феликс разворачивается, —наблюдать за его горделивыми потугами ей всегда забавно, но не настолько, чтобы истязать его до рубленного мяса. Выждав несколько секунд, она добавляет, — Я тебя тоже люблю.       И юркает обратно под воду,       Вода немного возвращает её в тонус. Когда Соня наконец-таки выбирается из ванной, Юсупова уже и след простыл. Она садится завтракать в умиротворяющей тишине, которую очень кстати скрашивает Павлик, торопящийся поведать ей все последние новости.       До чего же приятно иметь выходные. Софию по-прежнему мучают мигрени и дурные сны, но редкий отдых способен восстановить хотя бы некоторую часть её сил. Она понимает, что корень проблемы лежит гораздо глубже и что простым восьмичасовым сном его не решить, но разбираться с этим на более серьёзном уровне она пока не готова. Возможно, после того, как Стеньку поймают...       В этот раз уже без её участия. Она так или иначе влияет на поиски, заседая в больших залах, но опускаться до грязной работы ей не позволяют. Боятся, что она снова накликает на них беду. Николаша сказал ей об этом прямым текстом полтора месяца назад.       Удивительно, но выходка Феликса никак не сказалась на их сомнительном, но всё же товариществе. Разве что с тех пор Романов стал относиться к Софии мягче и жалостливее. Такое отношение здорово бьёт по её самолюбию. Не только Николай, но и все окружающие, начиная от Соколова и заканчивая Руневским, обращаются с ней как с человеком, который нуждается в экстренной помощи. Будто она не отдаёт отчёт своим действиям!       Ровно в двенадцать Павлик отправляется встречать прибывшую швею с её молоденькой, крайне симпатичной помощницей.       Виктория Николаевна, дородная, румяная женщина с безупречным вкусом и острым, не скупящимся на критику языком, заглядывает в столовую, чтобы поторопить Соню. Приходится распрощаться с недопитым кофе. Виктория ненавидит ждать. А спорить с ней — себе дороже. И Софии, и Феликсу потребуется ещё лет эдак двести, чтобы добиться того же уровня деспотичности, с которым эта дама родилась.       — Вы похудели, — заявляет Виктория, как только Соня переступает порог гостиной, — Если мне снова придётся перешивать платье в талии и груди, я спрошу с господина Юсупова втридорога. Невозможно работать, когда вы с каждым разом становитесь всё тоньше.       Никто так рьяно не следит за изменениями в Сониной фигуре, как эта женщина. Малейший убывший килограмм моментально бросается ей в глаза, и за все из них Софии приходится оправдываться.       — Ничего не надо перешивать, я уверена, что...       — Знаем, проходили, — Виктория щёлкает языком, — Раздевайтесь. Настя, перестань, считать ворон, помоги Софии Володаровне.       Девушка отвлекается от созерцании изумрудной мозаики на камине и бросается выполнять приказ. Соне только и остаётся, что вертеться туда-сюда по велению чужих рук. Метр гуляет по телу: минус три сантиметра в талии, что по Сониному мнению не критично, и минус два сантиметра в груди. Виктория чуть ли не плюёт от досады:       — Кожа да кости. Зато ножки, стоит признать, очень хорошенькие. Не слишком женственные, но что-то в этом есть... Занимаетесь чем-то?       — Я военная.       — Мне стоило догадаться.       Наконец, когда Настя заканчивает со всеми измерениями, Виктория извлекает из тёмного чехла белое платья. Соня скашивает в его сторону предвкушающий взгляд и тут же оказывается втянута в ещё более утомительный процесс примерки. Феликс проявил невиданную для себя лояльность, когда сквозь зубы процедил, что полностью доверяет Сониному вкусу.       И Соня выбрала.       Свадебное платье, сотканное из тончайшего атласа, обнимает её фигуру, подобно мягким облакам на рассвете. Белоснежный, с лёгким перламутровым отливом цвет наполняет сердце трепетной радостью: и почему Юсупов постоянно твердит, что ей идут только тёмные оттенки?       Туго затянутый корсет украшен снежным кружевом. Страшно представить, сколько часов Виктория убила на эту работу! Соня остановилась на приятных околосказочных мотивах: птицах с непропорционально большими крылами и изгибистых цветах. Феликс наверняка оценит.       Ткань прекрасно скрывает все недостатки тела и создаёт идеальный силуэт, в котором одинаково ярко прослеживаются и романтика, и строгость. Скромный вырез и рукава из прозрачной органзы добавляют образу девчачьей воздушности. Юбка не самого сложного кроя — Соня думала, в первую очередь, о практичности, — стремится вниз изысканными волнами. Ей не хотелось, чтобы было пышно. Лучше что-то лёгкое и напоминающее собой весну.       — Это... — Соня восхищённо оглядывает своё отражение, — Я снимаю перед вами шляпу.       — И правда, — Настя складывает руки на груди, — В этот раз, Виктория Николаевна, вы превзошли саму себя. Просто, но со вкусом. Даже я в таком платье под венец бы пошла.       — Смотрю, вам всем там прямо мёдом намазано, — женщина дёргает бровью, — Поднимите руки, пожалуйста... Опустите... Как сидит? Удобно?       — Более чем, — заверяет её Соня.       — Хм... Значит, подшивать не буду. Разве что кружева немного доработаю. Но это, конечно, не лучшая моя работа. Если бы вы позволили мне сделать юбку попышнее...       — Нет.       — На «Нет» и суда нет, — Виктория разводит руками, — В любом случае, первостепенную роль играет именно исходник. На красивую женщину хоть мешок надевай: она всё равно останется такой же красавицей.       — Благодарю. Можно я ещё чуть-чуть в платье побуду? Больно уж искусно у вас вышло, не могу насмотреться.       Она без проблем ведётся на лесть, несмотря на рьяные попытки набить себе цену       — Пожалуйста, смотрите. А мы с Настей, если позволите, выпьем кофе.       — Располагайтесь.       — Мы будем в столовой.       Виктория, ухватив помощницу за руку, выходит из гостиной, предоставляя Соню самой себе. Та, не выдержав, прокручивается вокруг собственной оси и посылает зеркалу воздушный поцелуй: такая глупость, но настроение поднимается выше, потому что исключительно ими она в последнее время и живёт.       Не платье, а загляденье! В юности Соня о таком не могла и мечтать. Тогда в моду ещё не вошёл белый, да и родители не предоставили ей вообще никакого выбора даже в самых банальных вещах. А теперь всё можно сделать по-своему.       Феликсу должно понравиться. Со стопроцентной вероятностью он сначала назовёт её ничего не смыслящей в одежде дурой, но потом обязательно скажет, что она у него самая красивая.       Чуть поуспокоившись, София перестаёт злиться и на него, и на себя. Множество вопросов до сих пор остаются нерешёнными, среди них, по никому не нужному мнению Юсупова, — острее всего стоит дилемма об её девичнике. Почему-то Феликса беспокоит, что Соня отказалась от него. Он даже предложил ей отменить собственный мальчишник, чтобы было «честно». Она отвергла его предложение: стыдно как-то лишать его веселья из-за того, что ей самой звать некого.       В теории, конечно, желающих предостаточно. Жена Строганова явно на что-то рассчитывает, да и ещё несколько женщин, судя по всему, будут не прочь составить Софии компанию. В конце концов, она могла бы пригласить даже Дашу: они неплохо ладят для тех рамок, в которых сосуществуют и часто пересекаются.       Но Соня не хочет видеть никого из этих людей.       Только Алину.       Алину, которая вполне себе справедливо воротит от неё нос и не собирается её прощать.       Соня научилась жить с этой мыслью. Так ли страшен Алинин уход, когда Миша вот уже который месяц её избегает, когда Лёва презирает её за чувства к Феликсу, когда... Такова была цена. София расплатилась по незнанию, но теперь отступать поздно: Юсупов вытравил из её жизни многое, заполонив собой освободившуюся нишу, и разлился нефтью внутри, очернив кости, но придав их хозяйке наружность весьма поэтическую. Во снах — постоянное трусливое бегство, наяву же — совсем другая история. Соня медленно, день за днём, отрезает все пути назад. Она позорно предаёт всё, чем дорожила, потому что истинную радость ей дарят только княжеские поцелуи. В этом аспидном настоящем, где на незыблемом фундаменте воцарилась искусная полуправда, в постели, обнажая инструментальные рёбра, потная, задыхающаяся, неспособная на нелюбовь, Соня ощущает себя на том пике блаженстве, которое уже переходит в разряд преступления. Феликс для неё — огромный замок, который достался ей не по наследству, а по природному обаянию и чему-то, о чём тупоголовые людишки даже не догадываются. Даже осознавая всю эфемерность танцующих между ними чувств, Соня хочет облечь их в самую низменную, человеческую форму из всех возможных.       Юсупов был прав на счёт всего.       Он с лёгкостью проникает на самое дно, в стыдливо грязную тайну, отбрасывая обёртку: она у всех идентичная, — эти мелкие желания, лживая добродетель, — ах, эти мечты о светлом мире без смерти и войны. Соня — натянутая пружина, кровь, заключённая в прозрачной банке и готовая расплескаться по веснушчатой коже. Феликс — свирепая ярость огня, заменяющая Софии солнечный свет. Она всегда мечтала о чувствах, как в легендах на пожелтевших листах, всегда хотела быть с тем, кто видит в ней... человека. Анюта говорила в сложных выборах замереть и считать про себя удары сердца.       Один.       Соня вскидывает руки вверх, по-змеиному изгибая стан, — ей нравится женщина, которая смотрит на неё в ответ. Это больше, чем уверенность или себялюбие, к которому она никогда не имела склонности.       Два.       Есть что-то особенно чарующее в линии заострённых скул и диких, как у волчицы в гоне, глаз. Новая худоба придаёт Сониному лицу поразительное сходство с материнским. Вспоминается легковесно-журящее «Вылитая мать», которое дядя любил повторять по поводу и без. Какой бы она не была, красоты у неё точно никто отнять не мог. И впервые в жизни Софии становится по-настоящему приятно от мысли, что она, в отличие от светловолосой, почти прозрачной, как свет, Ани, пошла в материнскую породу.       Ведь среди дышащих на ладан, песочно-хрупких, низеньких девиц Феликс всегда выбирал именно её.       «Мы красивая пара, — решает Соня, — Даже очень. И дети у нас были бы прехорошенькие, что бы он там не придумывал».       Ей всегда хотелось именно мальчика из-за страха, что девочке на пути может попасться какой-нибудь свой «Юсупов». Но обладай мир совестью, будь он безопасным, честным, стерильным, как в мечтах, Соня бы не загадывала. Только бы молилась чаще: пусть девочка будет в отца, пусть использует других, но не позволяет использовать себя, пусть, в отличии от матери, научится самоуважению.       Три.       У грёз есть дурацкая черта: не сбываться. Но София позволяет себе робко заглянуть в замочную скважину заведомо провального будущего. В воображаемом мире, где она не бывает болезненно унылой, а Феликс выбирает её, а не свои утопичные амбиции и страхи, они живут не в Москве и уж тем более не в Петербурге, а в месте, где их никто и никогда не найдёт. Только пусть будет тихо... Без болей в чугунной голове и кошмаров.       Без людей, пожалуйста.       Из фантазийного транса Соню вынуждает выйти короткая трель звонка. Не глядя, она принимает вызов:       — Да?       — Лейтенант, — по одной только манере речи без проблем можно узнать Строганова. Он тоже военный, пусть и весьма посредственный, — Вы мне случайно не подскажете, куда запропастился Юсупов? Мы планировали к вечеру собраться у меня, и я хотел уточнить...       — Он и без того уже едет к вам, — прерывает его Соня. Дурная привычка всех княжеских друзей звонить ей по любому вопросу немало её раздражает.       — Он не может ехать ко мне, я сейчас в Выборге с женой. И раньше шести я точно не вернусь.       Сердце пропускает удар.       — Но он сказал...       — Повторяю: я не в городе. Вы вообще в курсе, где Юсупов сейчас находится?       Получается, что нет.       — Видимо, я что-то напутала, — бормочет она, — Извините.       Соня бросает трубку. Ей наплевать, насколько невежливо это выглядит. Гораздо больше её волнует, куда это вдруг подевался Феликс. Подавив червячок сомнения в груди, она подбирает полы платья и вылетает из комнаты. Увидит Виктория — пообрубает и руки, и ноги.       Павлик обнаруживается у входа в столовую. Соня хозяйским жестом подзывает его к себе.       — Где твой барин? — спрашивает она, когда старик, смущённый её резвостью, подходит ближе.       — У господина Строганова.       — Его там нет.       — Как-с это нет, когда-с есть. Я своими ушами слышал, как он...       — Его нет у Строганова! — она повышает голос. Тут же заставляет себя успокоиться, побоявшись, что до гостей дойдёт лишний шум, — Если кто-то знает, где Юсупов может шляться, так это ты. Какого чёрта он мне солгал? Куда он уехал?       — Я не слежу за ним-с. Говорю, что мне самому ведомо.       Соню чуть не встряхивает от желания залепить Паше пощёчину за наглое враньё. Он, шельма, знает всё и про всех! Сидит тише воды и ниже травы, но всегда понимает обстановку! Так какого хрена...       Спустя несколько секунд, потраченных на анализ его поведения, предлагает неутешительный вывод прямо на блюде: старик говорит правду, а вовсе не пытается выгородить своего хозяина.       Значит, Феликс им всем наврал с три короба.       Но зачем?..       Где он может быть? Десятки догадок пронзают голову стрелами. Юсупов любит пропадать в неизвестном направлении на энное количество времени, но обычно такое происходит после ссор. Без причины он не исчезает. Конечно, Соня немного перегнула палку, но вряд ли Феликс из-за этого расстроился. Тогда почему он соврал? Может, какой-нибудь сюрприз готовит? Или...       Что-то подсказывает Софии, что его ложь связана с делами, из-за которых он не покидает Петербург уже несколько месяцев. Чутьё то или пробудившаяся в ней паранойя — неважно, потому что если Феликс скрыл от неё правду, значит, ничего приглядного в ней нет. Соня ужасается, представив, как он в эту минуту плетёт интриги за её спиной. Или действительно развлекается с какой-нибудь девицей! Звучит это нелепо. Данная теория разбивается оземь хотя бы потому, что Юсупов чуть ли не в обмороки падает, когда его трогают чужие. К тому же, Соня ему доверяет. Она бы и не посмела подозревать его в измене!       — А что случилось-то? — осторожно спрашивает Павлик.       — Не знаю, — ей остаётся только развести руками, — Надеюсь, что ничего страшного... Сообщи мне, если он объявится.       — Всенепременно.       На негнущихся ногах Соня возвращается в гостиную. Уже не заботясь о платье, она падает на диван, задумчивым взглядом буравя стену перед собой. Что же это такое... Быть не может, что Феликс ей солгал!       А что если с ним стряслось что-то плохое? Учитывая, его способность влипать в неприятности... София закусывает внутреннюю сторону щеки и набирает Новосильцева. После него — любовницу Строганова, с которой Юсупов совершенно точно имел связь в прошлом году. Её подругу. И ещё одну.       И так, пока варианты не заканчиваются.       Все только отмахиваются. Соню разрывает от стыда, когда она представляет, как это выглядит со стороны: женщина обзванивает пол города, чтобы найти своего жениха! Анекдот, да и только! Но что ещё делать? Ехать и искать самой? Господи, она же не нянька ему! Позора не оберёшься, когда окажется, что он просто заехал к кому-нибудь и напился.       Проходит двадцать пустых, бесплодных минут. Возвращается Виктория Николаевна, — Соню крутят во все стороны перед зеркалом, а она, подобно оловянному солдатику, едва гнётся. Её заставляют примерить фату, Настя что-то щебечет над самым ухом. Виктория возвращается к мысли, что платье стоит подшить в груди.       Когда телефон начинает разрываться вновь, Соня чуть шею себе не ломает, бросаясь на долгожданный звонок.       Руневский. Господи, а ему-то что могло понадобиться?       — Слушаю.       — Вы у Юсупова? — она сразу же обращает внимание на волнение, коим пропитан его обычно ровный голос. Отчего он так запыхался? Бежал что ли?       — Да.       — Где Соколов?       — Понятия не имею. Наверное, на совещании. У них с Усачёвым сегодня встреча с...       — Усачёв со мной, — без стеснения перебивает её Александр, — А Лев Андреевич пропал.       Все краски сливают с лица. Соня даже хочет поначалу ущипнуть себя за руку: уж не спит ли она часом? В глотке неприятно, по-пустынному пересыхает. Виктория бросает на неё обеспокоенный взгляд.       — Вы вообще знаете, что сейчас происходит в городе?       — А что там происходит?       София начинает чувствовать себя глупо. Тревожность сковывает собой тело, но так ничего пока неясно точно, она старается её подавить. А Руневский тем временем продолжает в страшной спешке:       — Весь центр встал в пробках из-за протестной акции. Соколова сегодня никто даже не видел. А Юсупов...       Пауза. Гудящее, мерзкая тишина, ватой забивающаяся в носоглотку. Соня даже вздохнуть толком не может. Да и Саша почему-то не торопиться с дальнейшими разъяснениями.       — Я ничего не понимаю. Руневский, скажите, что...       — Пятнадцать минут назад Юсупов был задержан в компании Тимофея Алабина.       Щёлк. То ли шестерёнка ломается в груди, то ли трескает кость. Соня в дремотном оцепенение ощущает, как чьи-то руки сажают её на диван.       — И это ещё не всё... Максимум через час у вас будет Дружина. Вы обвиняетесь в сговоре с караморовцами и пособничестве террористам. Кроме того, они считают, что вы намеренно оклеветали Виктора, чтобы выгородить себя и своего возлюбленного. Соня, клянусь вам, я...       Много слов.       Пустых.       Непонятных.       Просто набор букв, из которых Соня вычленяет только шесть: Феликс, Феликс, Феликс... А потом пропадают и буквы. Остаётся только животрепещущий вопрос, на который Руневский решается с большим трудом:       — Вы верите, что Юсупов мог так поступить?       Да?..       — Нет.       Да.       Разве ей когда-то стоило в этом сомневаться? Ведь любить — это всегда рыдать навзрыд. И никаких иных сюжетов судьба им не предлагает. Никто и не борется за них, ведь только бесчестия и подлость по-настоящему хорошо смотрятся в реалиях их сказки.       «Мне жа-а-аль».       Он бы так сказал.       Соня бы ответила: «Поверь, солнышко, мне тоже».