Солнце

Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, — это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j’aimais toujours. Но великая мысль и великая воля осенят её свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности… и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже, может быть! Это мы, мы и те, и Петруша et les autres avec lui, и я, может быть, первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море и все потонем, и туда нам дорога, потому что нас только на это ведь и хватит. Но больной исцелится и «сядет у ног Иисусовых»… и будут все глядеть с изумлением… Милая, vous comprendrez après, а теперь это очень волнует меня… Vous comprendrez après… Nous comprendrons ensemble.

Ф. Достоевский «Бесы».

      «Лев Соколов» — самое сложное, что с ним случалось. Он не знает, в какой момент его маска, выкованная в горниле войны, успела обрасти настолько естественной кожей. Думал ли Фрол, что до такого дойдёт? Конечно же, нет. Он закончился ровно в тот момент, когда Бальтазар Койэтт вонзил свои клыки ему в шею. Все остальные — Фёдор, Андрей и прочие фантомы — не имели прошлого. Они появлялись и исчезали, и никто не мог удержать на земле их дух. Оля подобралась ближе всего к его истинному «Я», но и у той связи в итоге вышел срок годности. Он не остался один в привычном понимании этого слова. Для того, чтобы чувствовать одиночество, нужно для начала кем-то стать. А он почти всю жизнь был никем. Выдуманное имя, выдуманная мотивация, выдуманный характер. «Соколов» изначально был такой же фантазией. Грубый солдафон с извращённым пониманием товарищества, скрытый книгочей, ярый женоненавистник. Черты Фёдора и Андрея в нём были сведены до минимума, в то время как суровое воспитание, полученно Фролом, наконец обрело для него ценность. Он стал Львом Соколовым не по документам, а по сути.       Но чёрта с два это было его желанием! Да, он всегда втайне ото всех надеялся найти свой угол. Он уповал на прощение и свет, постоянно размышлял, в какой момент всё пошло не так, и даже предпринял несколько жалких попыток, чтобы встать на ноги. Но искренней веры в нём никогда не было. Он действовал на автомате, в глубине души зная, что его последний шанс был обезглавлен на Болотной площади. О каком будущем может идти речь, если его пытали, насиловали и клеймили годами? Надев на себя личину военного, он лишь облачился в то одеяние, которое предписывала ему его новая роль. Он не хотел, чтобы «Соколов» стал чем-то большим. Это против правил. Слишком опасно жить, когда ты очеловечен, потому что человечность подразумевает общность вокруг. Она выходит за пределы деловых отношений, ставит под удар тайну личности и заковывает в цепи привязанностей. Соколов до последнего сражался за свою автономию. Он был гораздо злее Фёдора, он кусал, стрелял, бил напрямую, а не исподтишка. И ведь до появления Сонечки это действительно работало!       Он впервые гордился своим образом и той стеной, которую у него получилось возвести между собой и всем остальным миром. А потом пришла она — и всё пошло через одно место. Всё его прошлое умерло от стыда за ту нелепую связь, которая образовалась между ними. Он — казак, бунтарь в нескольких поколениях, брат величайшего из атаманов — был куплен аристократкой за пару улыбок и несколько капель слёз. Чем тяжелее твои доспехи, тем звонче поражения. Он проиграл женщине, рождённой в том мире, который он ненавидел с пелёнок. Именно Соня растворила его легенду в кислотной правде. После войны бывали моменты, когда он ненавидел её за это до дрожи. Ненавидел и так же сильно любил, считая её своей последней инстанцией. Подобное он испытывал лишь к одному человеку на свете — к своему брату, которого сгноила та система, на которую Соня молится. И чем тоньше становилась грань между вынужденным принятием и душевным родством, тем рьянее он её клял.       Сначала Лёва думал, что их дружба закончится после войны. Сотни и тысячи людей были сплавлены воедино в той печи, но далеко не все из них сумели пронести свои чувства сквозь года. Но шло время, а Соня оставалась рядом. Соколов решил, что всё исправит его мерзкий характер, — и снова выстрелил в молоко, потому что чем дальше, тем меньше её трогало его злоязычие. Постепенно она вообще перестала его замечать, и ему стало казаться, что он распаляет свой драгоценный гнев на воздух.       Вот так Соколов и закрепился в мире. Ненависть никуда не ушла, она просто выучилась маскировке и приспособилась к редким поблажкам, каждая из которых тщательно контролировалась, чтобы Сонечка не смогла понять, с кем она на самом деле связалась. Лёве много раз хотелось рассказать ей, кто он такой. Смысл заключался не в том, чтобы шокировать, — хотя и это ему было бы приятно, — а в том, что узнать, как далеко простираются границы её терпения. Она принимала и всегда будет принимать ворчливого Соколова, но сможет ли она понять Фрола, который совершил грехопадение в объятиях собственной внучки? Что она скажет, узнав, что Фёдор намеренно извратил судьбу ребёнка, который через несколько лет стал её женихом? Как она отреагирует на Андрея? Вспомнит ли его, если он намекнёт? Тысячи вопросов — и никаких ответов, потому что он так и не рискнул ей открыться. Все его личности оказались погребены под монолитной плитой с короткой надписью «Лев Соколов, верный друг и товарищ». Со временем он смирился.       Только вот исход у таких историй всегда один: сколько медведя в клетке не держи, прутья он всё равно рано или поздно прогрызёт. Вот и у него не получилось смириться со своими роскошными, но всё ещё слишком тесными для казачьей души палатами. Хоть убейся, но без войны ему не житьё, а адская коптильня. И кто решил, что месть — это блюдо, которое обязательно нужно подавать холодным? Вкус гораздо приятнее, если разлить свою ярость по бокалам в виде вина самой долгой на свете выдержки. Больше никакой сладости — только привкус уксуса на языке. И это — лучшее доказательство тому, что иногда лицедейство бывает честнее правды.

***

      Февраль, 2003 год.       Рабочий день после обеда тянется практически бесконечно. Огромный стол, каким-то чудом умещающийся среди шкафов в тесноватом кабинете, завален книгами, чашками с остатками дешёвого кофе на дне и толстыми папками с грифами «Секретно» и «Для служебного пользования». Спёртый воздух пахнет архивной пылью, женским присутствием и немного кровью. Сквозь плотные, наглухо задёрнутые шторы не пробивается ни лучика.       — И так, — Соня опускает на столешницу целую кипу бумаг, — Ты обязан всё немедленно просмотреть.       — У меня нет желания копаться в их бухгалтерском маразме пятилетней давности, — Соколов глубоко вздыхает, потирая лицо, — Зачем оно вообще нужно?       — Если ты хочешь стать главой Дружины, ты должен быть в десятки, в сотни раз осведомлённее остальных. Агата Дмитриевна и так облизывается на это место. Пока ты неделями не можешь подписать одну бумажку, она съедает по три таких папки за завтраком.       Агата Дмитриевна, кочующая из отдела в отдел, в прямом смысле сводит с ума всю Дружину. Она не нюхала пороха дальше архивной плесени. Безупречно одетая, с ледяной улыбкой и стальными когтями, спрятанными под маникюром, она является карьеристкой высшей пробы. Для Лёвы остаётся загадкой, почему Виктор Алексеевич до сих пор не повесился. Врагу такой жены не пожелаешь.       — Пока она остаётся женщиной, место главы ей не светит. Но даже если свершится чудо, я с удовольствием ей уступлю. Мне и без этой вековой пыли неплохо живётся, — он разминает затёкшую шею. Вид у него такой, будто его насильно приковали к стулу. Их война, к его огромному сожалению, давно переодела форму. Окопы сменились душными кабинетами, на замену ППШ пришла ручка, а немцы обратились в коррумпированных чиновников.       — Нет, Лёв, тебе живётся плохо, — Соня подходит к окну и мощным рывком раздвигает шторы. За окном кипит современный Петербург, сверкающий стеклом и металлом. Вид этого «прогресса» вызывает у Соколова желание спуститься в старый подвал и исчезнуть там на ближайший век, — Мы решаем судьбу страны! Если мы не начнём действовать, Европа распустит нас на лоскутки и нитки.       С годами она стала совсем невыносимой. Эта властность, манера принимать решения за других, баранья упёртость... Лёву вполне устраивает, когда она находится в Москве и не клюёт ему мозг своими наставлениями.       — Пусть с этим разбирается Николаша.       — От мальчика не будет никакого толку ближайшие десять лет. По-моему, он до сих пор не понимает, что это за зверь такой, — Россия. А ты понимаешь, — Соня упирается ладонями в столешницу. Длиннющая коса за её спиной вполне сойдёт за удавку, когда у Соколова иссякнет терпение, — Возьми себя в руки. Ты прошёл Ржев, Кёнигсберг и Берлин. Вытащил меня, вытащил Мишу, вытащил сотни людей! И теперь ты пасуешь перед бумажками и этой паркетной девицей?       — Нет, всё гораздо прозаичнее, Сонечка. Я хочу спать.       Её лицо приобретает такое осуждающее выражение, что у него невольно дёргается щека. Его взгляд случайным образом падает на женские руки. Они уже давно не изранены до крови, но мозоли с них не сходят неделями. Соня слишком много времени проводит с пистолетом или винтовкой в обнимку. Из армии они ушли больше двадцати лет назад, а старые привычки не изжили себя до сих пор. Она просто одержима оружием. Даже тот кинжальчик до сих пор держит при себе. Соколов знает, что он достался ей от отца.       А ещё он знает, что ей нужно запретить приезжать в Петербург. Хотя бы для его душевного спокойствия.       Страна балансирует где-то между призраком великой державы и помойной ямой. Все министерства гудят, Дружина муштрует бедного, растерянного Николая Романова, вывезенного из Европы и до сих пор не понимающего, что от него хотят, а Соня скачет по городам, хватаясь за все существующие в мире задачи. Её задействуют почти во всех секретных миссиях. На одной из них, тридцать лет назад, она обзавелась нездоровой тягой к вампирской крови. Лёва с Мишей уже привыкли к роли её доноров. Нельзя, чтобы кто-то другой узнал. Эту любопытную дуру, засунувшую свой нос, куда не надо, сразу отправят на опыты. Недоделанная каппа — это же надо!       Соколов со вздохом заглядывает в первую страницу документа.       — Чёрт с тобой, — он делает первую пометку на полях, — Но учти: если сойду с ума от этой писанины, ты будешь хоронить меня за свой счёт.       Уголки её губ дрогают в победной улыбке. Соня всегда знает, куда надо давить. Он может бунтовать, орать, проклинать и её, и Дружину, но стоит ей только упомянуть былые его свершения, как он тут же сдаётся во власть её мнения.       Она пускается в нудное размусоливание стоящих перед ним задач. Соколов одним ухом слушает её, другим — шум города. Январь выдался адским, а сменивший его февраль и вовсе напоминает дешёвую пьесу на сцене в неотапливаемом театре. Из окна поддувает. Кабинета получше Лёва пока не заслужил.       Как же это всё... глупо.       Андрей скорее бы убился, чем согласился бы сидеть в этом бюрократическом болоте в компании бывшей филёрши и дрянного кофе. А Соколов здесь. Потому что Сонечка. Потому что в России всё плохо. Потому что они обе в нём нуждаются.       Спасение приходит только через час. Сначала — стук, после — благовоспитанная рожица Виктора Алексеевича в дверном проёме.       — Это просто возмутительно, — он проходит внутрь без приглашения и хлопает газетой по столу, — Читайте.       Соня метает в его сторону недовольный взгляд.       — Мы работаем.       — У нас перерыв, — нарочито мило произносит Соколов, хватаясь за бульварную газетёнку, как утопающий хватается за последнюю соломинку.       «Призрак империи или ловкий авантюрист?         Сегодня утром на берегу Невы царила удивительная атмосфера. Под вспышки камер и шёпот недоумевающих людей с борта частной яхты спустился молодой человек в пальто от-кутюр…»       — Что за чепуха? — Соколов чуть не сплёвывает в сторону. Статья поразительно напоминает ему те модные журналы, которые любила Оля.       — Читайте дальше, — приказывает Виктор. Его глаза горят нервным возбуждением.       «...Мужчина сразу представился поражённой публике. Феликс Юсупов. Тот самый праправнук убийцы Распутина, чьё имя столетие назад гремело в салонах Петербурга. Он заявил, что привёз то, что принадлежит России, и продемонстрировал прессе молитвенник императрицы Марии Фёдоровны и карманные часы Павла Буре, подаренные Николаю II на коронацию. Реликвии, недавно выкупленные на парижских аукционах за полмиллиона евро, теперь, по его словам, возвращаются домой. Пока одни спорят о подлинности его родословной, другие стараются оценить перспективы. По данным наших источников, Юсупов уже интересуется возвратом семейной собственности. Юристы шепчутся о лоббировании поправок к закону, который касается реституции, а девелоперы в панике. Но Феликс Юсупов только улыбается, называя себя инвестором, а не нищим эмигрантом. Потомок того аристократа, который некогда шокировал Петербург переодеваниями в женские платья, играет роль. Возможно, лучшую в жизни. Он завтракал в «Астории» под портретом Николая II, а вечером планирует посетить балет в Мариинском театре. Его финальная фраза стала гвоздём программы. Перед лицом шокированной толпы он заявил, что Россия не усвоила урок его предка...».       Соколов с отвращением швыряет газету в сторону Сонечки. Ярость, поднявшаяся из глубин памяти, не даёт ему выдавить из себя ни слова. Его натуральным образом колотит от ненависти и первобытной злобы.       Соня молча расправляет лист и так же молча читает. На её лице не дрогает ни один мускул, ни одна чёрточка или складочка не даёт ему понять, какие чувства она испытывает. Виктор нетерпеливо мнётся у стола. От него за версту разит Агатой Дмитриевной.       Лёва, не дожидаясь, когда Соня полностью ознакомится со статьёй, звенящим от гнева голосом произносит:       — О каком уроке толкует эта кукла в пальто от-кутюр? О том, как Родину за французские кружева продавать?!       — Юсупов нас всех подставил, — на лице Виктора отражается глубочайшая растерянность, — Он даже не потрудился измениться как следует. Люди начнут сравнивать — и увидят два совершенно одинаковых лица. Века прошли, а он так и остался...       — Остался идиотом! — разъярённо цедит Соколов, — Триумфальное возвращение... Да он тут как минимум трижды был за последние шестьдесят лет! Под чужим именем, но был. А теперь он светит своей подлинной фамилией, как знаменем. Ему даже не хватило ума её сменить!       Когда закончилась война, Лёва впервые столкнулся с Юсуповым лицом к лицу. Было жаркое, невыносимо голодное лето тысяча девятьсот сорок седьмого года. Даже Дружина испытывала острую нехватку ресурсов. Женщину, вооружившись иглами, стала перешивать одежду довоенных лет, а оставшиеся мужчины взялись за возрождение сожжённых в пепел городов и деревень. И среди всей этой разрухи, нищеты, пьянства и боли вдруг возникла дорогая машина с американскими номерами. Каким образом её вообще пропустили, для всех так и осталось загадкой. И уж тем более никто не смог понять, откуда Феликс, тогда удосужившийся примерить на себя другую фамилию, чтобы за зря не провоцировать людей, взял деньги. Невозможно было поверить, что у кого-то они вообще есть! Лёва увидел этого пижона, когда приехал в Петербург по приказу Дружины, и эта встреча навсегда отложилась в его памяти. Высокий, хорошо сложенный мужчина в новом костюме, прошатавшийся где-то всю войну, и полковник, стоптавший последние сапоги.       Они поругались.       Настолько сильно, что даже до Софии в Москве эта новость долетела со скоростью света. Юсупов пробыл в России неделю, назанимал всем денег под грабительские проценты, а потом снова испарился без следа. В последующие годы он появлялся ещё пару раз. Все быстро поняли, что у него либо есть очень влиятельный покровитель, либо он купил свою безопасность. Среди вампиров даже прошёлся слушок о том, что он занимался спекуляциями или, того хуже, работал на вражескую разведку. Подтверждений никаких не было. Нет и сейчас. Его репутация кристально чиста.       Но вряд ли Дружина придёт в восторг после выходки такого масштаба. Он не просто вернулся в Петербург, а назвался собственным именем и продемонстрировал всем вокруг свои несметные богатства. Россия, конечно, та ещё страна дураков и короткой памяти, но не настолько, чтобы не суметь сложить два и два.       Соня медленно сминает газету и, не сказав ни слова, точным движением отправляет её в мусорку. Её лицо приобретает такое странное выражение, будто из неё за раз выкачали все чувства. Она всегда выглядит заторможенной в те моменты, когда не знает, какую эмоцию будет лучше проявить.       — Он потратил полтора миллиона евро на вещи, которые никогда ему не принадлежали, — болезненно ровно проговаривает Соня, потирая висок. Жест говорит больше об усталости, чем о беспокойстве из-за княжеской выходки, — Наша страна только-только начала выбираться из экономической ямы, все крупные города подвержены террористической угрозе, а половина населения живёт за чертой бедности. А он надевает модное пальто, идёт на аукцион и оставляет там деньги, на которые мы могли бы... — она делает медленный, глубокий вдох, — Пусть с ним разбирается Дружина. Я еду домой.       — Домой? — недоумённо переспрашивает Виктор.       — В Москву. У меня полно дел.       «Трусиха», — Соколов посылает ей многозначительный взгляд, который она игнорирует. Он до сих пор не привык, что его отчаянная, безумно храбрая Сонечка пропадает без следа в те моменты, когда рядом появляется хотя бы намёк на Юсупова. Он знает все подробности их разорванной помолвки, но почему Соню это до сих пор тревожит, Лёва не понимает.              Она снимает со спинки второго стула строгий чёрный пиджак и накидывает его себе на плечи. Образ её становится ещё примернее, чем был до. Если бы главу Дружины выбирали по внешнему виду и умению держать лицо, она была бы первой в списке претендентов.       — Ты справишься без меня? — она обращается к Лёве, но смотрит мимо него.       — Постараюсь, — уныло отвечает он.              — Вот и отлично, — Соня кивает на прощание. Наедине она менее сдержанная, но и эмоциональных сцен между ними обычно не происходит. Соколов всё ещё этого не любит, — Я вернусь через... месяц. Или позже. Не знаю.       Дверь захлопывается с многозначительным щелчком. Виктор замирает, недоумённо глядя на Соколова.       — Я понимаю, что полтора миллиона — это возмутительно, но не настолько же, чтобы сбегать от нас, сверкая пятками.       Лёва не отвечает, слишком сильно дёргая себя за ус. В стекле, заляпанном городской грязью, отражается его лицо, искажённое немым раздражением. Не столько на Юсупова, сколько на несправедливость. На то, что эта тварь смеет заявляться в Петербург как ни в чём не бывало, щеголяя именем, которое видится Сонечке открытой раной.       — Лев Андреевич? — голос Виктора пробивает ледяную завесу молчания, — Какого чёрта с ней всегда происходит? Я знаю слухи, но...       — Нечего их собирать, — огрызается Соколов, — Кому какое дело?       — Я переживаю, — сердечность Виктора иногда поражает людей до глубины души. Он, конечно, та ещё заноза в заднице, — особенно, когда Агата его об этом просит, — но чисто природной деликатности у него не отнять. Лёва его за это уважает. Совсем капельку.       — Она сама разберётся, — он отмахивается, натягивая на себя маску сосредоточенного спокойствия, — Лучше расскажите мне, что сейчас происходит в Дружине. Юсупов уже приезжал?       — Нет.              — Что говорит Чернодуб?       — Ничего. Он в корпусе.       Проклятый жук. Двадцать лет как возглавляет Дружину, а своих военных привычек до сих пор не бросил. Будь его воля, он бы целыми днями сидел со своими кадетами и объяснял им, как ориентироваться по звёздам.       Лёва знает, что у него, благодаря этой дружбе, гораздо больше шансов стать следующим главой, чем у кого-то другого. Не то чтобы он к этому стремится, но... Соня очень горит этой идеей. Чернодуб всё повторяет, что ему пора на пенсию, страна стабильно разваливается, а Дума плюёт в потолок. Если Лёве удастся занять место там или в каком-нибудь из министерств, Соня замолвит за него словечко у Николаши. К Чернодубу она не пойдёт. Они совсем перестали нормально общаться. Её раздражает его мягкость в ведении дел, а он порицает её за консервативные взгляды. Соколов чувствует себя так, будто застрял между молотом и наковальней. Он и сам жутко бесится, когда Соня начинает говорить о политике, но и Чернодуб заметно сдал в последние годы. Его отставка или смерть — лишь вопрос времени.       — А остальные как отнеслись к его приезду? — Лёва делает глоток давно остывшего кофе.       — Плохо, — честно отвечает Виктор, занимая свободный стул, — Алина Сергеевна сейчас разругалась из-за этого со Строгановым.       Стабильность. Руневская из скандалов не вылезает.       Соколов давно привык и к ней, и к её мужу. Александр Константинович, дотошный, дисциплинированный, жутко въедливый мужчина, похожий на вампира больше, чем вампиры Стокера, не особо ему нравится из-за взглядов, схожих с Сониными, но в вопросах чести и морали ему точно не откажешь. Лёва научился мириться с его перманентным присутствием, ведь их кабинеты находятся рядом. Иногда это тяжело. Иногда в нём просыпается Андрей. Иногда он вспоминает искажённое яростью лицо Петра Каразина, и желание прострелить Руневскому затылок появляется само собой. Но Александр... не злодей. Совсем нет.       А Алина Сергеевна действительно чертовски хороша собой. Самая яркая, самая заметная, самая своевольная боевая единица за всю историю Священной Дружины. У девчонки язык с мозгом не соединён, поэтому она говорит не только то, что чуть-чуть можно, но и то, что прям совсем нельзя. Ни Чернодуб, ни предыдущие главы, ни Свечников, ни даже её собственной муж не могут совладать с её желанием быть откровенной. А Соня только ей разрешает всегда оставаться при своём мнении.       Когда-то Лёва поразился, узнав, что они друзья. Есть в этом некоторый... символизм. Он не понимает, что конкретно это значит, но тот факт, что все по-плохому или по-хорошему важные для него люди связаны между собой неразрывной нитью времён, вызывает в нём смешанные чувства. Он кажется себе тенью.       Потому что он знает всё.       Каждую деталь. Каждую мелочную подробность их жизни. Он знал Юсупова ещё тогда, когда Соня ходила пешком под стол, он знал о существовании Руневских до того, как она вытащила себя за шкирку из тайной полиции, он видел Карамору в момент, когда не видел никто, кроме грёбаного Ткачёва, он слышал, как Алина Сергеевна беззвучно ступала по листве в белорусском лесу, пока её муж и свёкор обрывали все свои каналы, пытаясь её найти. Алина, к слову, помнит ту встречу. Официально их представили друг другу в середине сорок пятого года. Она перебесилась к тому моменту. Вместе с Соней она искала своего ненаглядного Сашеньку. И вот тогда Лёва впервые начал говорить с теми, за чьими жизнями он столько лет наблюдал из-за угла. Алина очень удивилась, когда узнала, что некоторую часть войны они с Соней находились практически в одном и том же месте. Если бы Соколов был в курсе их дружбы, то обязательно бы рассказал Сонечке о той встрече.       Так они думают.       Но он бы не стал. Не из вредности, а потому что Андрею это всё очень бы не понравилось.       — А что думаете вы сами? — Лёва поджигает трубку. В моменты особенной тоски он вспоминает дрянной «Беломор», который до сих пор кажется ему приятнее самого дорогого на свете табак.       — Юсупов глупо поступил, — Виктор пожимает плечами, — Я бы даже сказал, безрассудно. Но...       — Но?       — Я переживаю лишь за то, как это скажется на работе. У меня отпуск через неделю. И я точно не планирую проводить его на собрании, где мы будем обсуждать, как Феликс Феликсович чуть не выдал нас всех.       — Какие-то планы? — Лёва спрашивает из вежливости. Соня его к ней немного приучила.       — Очень конкретные. Мы с Агатой едем к друзьям.       — Как здорово, — Соколов выдавливает из себя улыбку, — Что за друзья?       — Из Ворзогор.       Он вскидывает бровь. Давненько он об этих краях не слышал! Интересно, как там нынче поживают вампиры? Всё так же шепчутся по углам и боятся городов?       — Я бывал там, — вдруг срывается с его губ. Лёва спешит поскорее добавить, — Очень давно.       — Тогда, возможно, вы знаете моих друзей? — Виктор сразу загорается энтузиазмом, — Семья Старцевых. Ольга Константиновна, Василий Ильич и их девочка.       Лёву будто бы окатывает ледяной волной. Пальцы сами собой вцепляются в подлокотник, и лишь странное чудо позволяет им в целости и сохранности пережить это давление. И без того душный кабинет сжимается до размера гроба, табак начинает отдавать пеплом на языке.       — Девочка?..       — Да, — часто закивав, Виктор расплывается в улыбке, — На днях у них родилась дочь. Говорят, с первых дней ужас какая рыжая. Вся в мать! Вы ведь слышали о Старцевых?       — Что-то припоминаю, — собственный голос звучит как из-под толщи воды. Лёва опускает взгляд, поправляя папку с грифом «Секретно». Сухие пальцы скользят по шершавой обложке, — Может, пересекались на войне или...       — Очень даже возможно! — Виктор оживляется ещё больше, — Василий Ильич — удивительный мужчина. Он до сих пор держит усадьбу, которую я считаю эдаким музеем местного быта. А его супруга происходит из какого-то графского рода... Граббе, кажется?       Ольга Граббе. Его невозможно рыжая, задиристая, умная Олечка. Нет, не его. И даже не Андрея.       Жена Василия Старцева.       Вот она стоит, перегнувшись через перила моста, и машет шляпкой пароходу, проплывающему по Сене. Вот у Андрея появляются лишние деньги, и она летит на всех парах выбирать себе самые дурацкие на свете серьги. Вот она запускает в него тяжёлый университетский учебник, когда они ругаются. Вот лежит, раскинувшись под ним в своей беззащитной наготе: ключицы режут кожу, под маленькой грудью прячется единственная родинка, под коленкой ей щекотно, под ним — громко.       Она всегда была громкой. Громко пела, громко читала, громко дышала. Она была русской мадемуазель де Мопен. Талантливой, разрушительной и глубоко несчастной женщиной, которая опередила своё время. Лишь в предрассветные часы, когда солнце начинало доставать до единственного окна их убогой комнатушки, Оля умела быть тихой. Я боюсь, Фролушка. Не отправляй меня в Россию! А он отправил. Ради её грёбаной безопасности.       Отправил и потерял навсегда.       — Граббе... — повторяет Лёва, сам ужасаясь своему механическому голосу, — Да, я что-то слышал о таких. Очень древний род.       Где-то дома, на чердаке, стоит ящик с десятком её писем. И с приглашением на свадьбу, на которую он не поехал.       Чёртов Василий Старцев. Добрый, преданный, влюблённый Васютка, переигравший всех! Васютка, который дал ей имя, дочь и убежище, куда уходят те, кто слишком стар, странен или опасен.       Ольга Граббе скорее бы вышла в окно, чем согласилась на такую жизнь. Но её нет. Нет ни любовницы князя, ни любовницы Андрея, ни девочки с учебником по химии. Есть только Ольга Старцева — хранительница.... Господи. Даже в мыслях это звучит так дико, что Соколову хочется выблевать её из себя полностью.       — Лев Андреевич, вам нехорошо? — Виктор наконец улавливает его состояние, — Вы побледнели.       — Табак — дрянь несусветная, — буркает он, опуская трубку, — Старцевы, судя по вашему описанию, славные люди. Передайте им... — Соколов запинается. Что передать? Привет от Андрея, которого они не видели почти сто лет? От человека, которого больше нет? — Передайте, что Дружина в моём лице желает им всего самого наилучшего.       — Они не ладят с Дружиной.       «Я, чёрт возьми, знаю, потому что не ладил вместе с ними!».       — Тогда — тем более. Думаю, им будет приятно знать, что не все здесь ненавидят их анклав.       Соколов ловит на себе внимательный, даже слегка оценивающий взгляд Виктора. Он что-то заподозрил? Нет, кажется, нет...        — Обязательно передам, — он кивает, — Я, наверное, побегу. Вы выглядите усталым. Советую вам выспаться.       — Сейчас же этим займусь, — Лёва криво изгибает губы.       Когда за Виктором захлопывается дверь, он позволяет себе размякнуть в кресле. Его взгляд падает на мусорное ведро, из которого торчит смятая газета с треклятой статьёй. Сонечке достаточно запихнуть Феликса в мусорку и сбежать, а вот Лёва так поступить не может. Потому что, сука, финиша он уже достиг.       Восемьдесят три года Соколов носил в себе эту боль. Она была как заноза, которая зашла под кожу слишком глубоко и теперь её невозможно вытащить. Но фамилия Старцевых, произнесённая Виктором мимоходом, с этой вопиющей небрежностью, выдернула деревяшку наружу и обнажила гнилую незаживающую рану.       Василий и Оля построили свою жизнь на его костях, украли его будущее! Ольга нагулялась сначала с Юсуповым и Андреем, а потом взяла и вышла замуж за того, кого всегда называла другом! Андрей был уверен, что они вместе и что война и революция — это временные препятствия. И он уж точно не ожидал, что приглашение на свадьбу придёт ему между делом, словно само собой разумеющееся! Как будто он — просто старый знакомый, которому желательно сообщить о таком событии. Это была оскорбительная вежливость. Плевок в душу.       Оля казалась ему исключительной во всех отношениях. В своей страсти, в своей гениальности, в своей способности... любить. Лёва помнит, что Фрол был женат, помнит Пелагею, помнит, что Фёдор два или три раза пытался что-то слепить из негодной глины. Но ни одна из его версий не думала о любви или даже о страсти. Это всегда было чем-то случайным и подневольным. Из них всех только Андрей действительно кого-то желал!       И ведь Оля отвечала ему тем же. Плакала, стоя на вокзале среди синих шинелей, висла на его шее, говорила о любви... Она рвалась к нему в Париж сквозь все военные кордоны! И после этого всего она вышла замуж за того, кто был под рукой и кто не застрял по ту сторону войны.       Это хуже любого предательства. Соколов закрывает глаза, с отчётливой ясностью представляя ту Олю, которая ему не досталась. Она родила Василию дочь. Не Андрею, который отказался воспользоваться её состоянием после Юсупова, не мужчине, который тратил всё своё время, чтобы заработать ей на книжечку или духи, не любовнику, откинувшего прочь все свои принципы, а Василию, смотрящего на неё тупым щенячьим взглядом. От одной мысли, что у этих двоих теперь есть что-то общее, что-то настолько важное и хрупкое, Лёву начинает тошнить.       Может, это не первый их ребёнок. Кто знает, чем они занимались весь предыдущий век.       И они делали это с подачи Андрея, которому не хватило смелости отстоять своё. Он проглотил это молча! Без единого слова, без письма, без попытки отомстить! Он стерпел это так, как никогда не стали бы терпеть Фёдор или даже Фрол.       А Соколов уж подавно не намерен закрывать глаза на такую вопиющую несправедливость. Ему хочется стереть в крошево их уютный плюшевый мирок. Оля вырвала Андрея из своей жизни, как ненужную главу, даже не потрудившись объясниться. Не значит ли это, что она должна заплатить?..       План начинает складываться в голове с пугающей скоростью. Лёва закидывает в ящик стола рамку с Сониной фотографией, чтобы её заведомо порицающий взгляд его не отвлекал. Хорошо, что она уехала. Миша наверняка пропадёт с радаров следом за ней, так что о нём тем более можно не переживать. Мальчик в последнее время чересчур умело его читает. Его присутствие в Петербурге стало бы большой проблемой.       Соколову срочно нужно в Ворзогоры. Желание вспыхивает под кожей, как навязчивый комариный зуд. Сонечка сбежала, Юсупов наглеет, Виктор смиренно сидит перед календариком, считая дни до отпуска. Лучшего времени для «внезапной командировки» не придумаешь. А Чернодуб... Он на любое оправдание клюнет.       Лёва пока что не может объяснить себе, что он собрался делать. Для начала будет неплохо посмотреть в те бесстыжие зелёные глаза и спросить, какого, собственно говоря, хрена тогда произошло. А потом...       Дверь в соседнем кабинете грохает с такой сокрушительной яростью, что он аж подпрыгивает. Чёрт бы побрал эту Алину! Наверняка прибежала к своему мужу, чтобы пожаловаться на Строганова. Лёву их близкое соседство раздражает. Некоторые звуки он бы и вовсе предпочёл никогда не слышать.       А ведь когда-то Алина была с Караморой. С бешеным, упорным революционером, чья злость могла бы спалить мир, подари ему Господь чуть больше времени. А потом она ушла к Александру Руневскому, человеку принципов, порядка и чести. Оля с Васей в точности повторили их историю. А Андрей, как и Пётр Каразин, остался у разбитого корыта. Только вот второго эта потеря свела с ума. Андрей тоже был близок к этому.       Но Лёва не намерен повторять их глупые ошибки. Его месть будет выверенной. Не нужно безумств, не нужно поспешности. Решения должны быть чёткими, как очереди из Сониной винтовки. Торопиться некуда. Раз восемьдесят три года терпел, значит, сумеет потерпеть ещё.       Действовать нужно осторожно. Соколов поднимается с кресла и подходит к книжному шкафу. Код от сейфа, вмонтированного в полку, он помнит наизусть, хотя в глубине души предпочёл бы забыть. Две сложенные даты. Два брата. Две смерти.       Их имена всегда отдают плесенью на вкус. Иногда, в моменты странных помутнений, он повторяет их вслух, чтобы не забыть. Иван и Степан Разины. Люди, принявшие смерть с высоко поднятой головой. Не трусливые шавки, не воняющие отчаянием скоты, а истинные бунтовщики, осмелившиеся встать за своих. Соколову иногда тоже хочется.       Сорваться бы снова на Дон, в тот пыльный дурманный сон, где степь расстилается перед глазами, подобно полотну... Хоть бы на секунду вспомнить, какого это, — быть казаком. Лёва всё бы отдал за один глоток того воздуха, за одну донскую капельку, за дивную волю и саблю, за стук конских копыт. Он бы променял тысячи кабинетов и тысячи Дружин на когда-то ненавистную ему жену и Дуняшкин смех, на Данилову серьгу, на кусочек бурсака или ложечку кандёра. И пусть ему снова придётся спать на земле, пусть Степан прикажет высечь за шалость, пусть лицо покроется грязью, а ногти обломаются... Это всё такие мелочи. Соколову не нужны роскошные залы, не нужны дома и машины. Будь его воля, он бы жил в шалаше и носил украденный кафтан, как символ своего смешного юношеского самомнения. Он был бы... счастлив.       У него столько раз отбирали шанс на нормальную человеческую жизнь! Бальтазар, Юсупов, Василий Старцев, даже Руневский, чьё существование служит вечным напоминанием о том, что богатые графы всегда побеждают нищих революционеров в борьбе за женские сердца. Сука, так не должно быть! Это не просто предательство судьбы, это надругательство, подобное тем, что был вынужден испытать Фрол.       Замкнутый круг, безумная система, которая решила не расщедриваться на необычные сюжетные повороты. Бесконечная цепочка измен и клятвопреступлений. Только Юсупов никогда не вписывался в это уравнение нужным образом. Он кажется Соколову лишней деталью. Чем-то, что портит всю картину. Из-за него Лёве приходится вписывать Соню в свою схему. Если бы только устранить посредника...       Нет, это потом. Сейчас — Оля.       Соколов делает короткий звонок. Наврав Чернодубу с три короба, он распихивает по карманам свой скромный скраб, состоящий из сигарет, ножа, фляги со спиртом и поддельных документов из сейфа. Он по старой привычке всегда держит про запас три или четыре имени. Соня ненавидит, когда вампиры вокруг переделывают себя до неузнаваемости, поэтому обычно ему запрещается менять что-то, кроме отчества. Но есть вещи, которыми Соколов не готов делиться даже с ней.       В первую очередь, для её же безопасности.       На своей машине ехать нельзя. На служебной... Хм, тоже нежелательно. Значит, придётся взять напрокат.       Из города Лёве удаётся вырваться лишь спустя четыре часа. Он попадает в пробку рядом с Мариинским дворцом, куда Дружина планирует перебраться в ближайшее время. За окном мелькают огни «Астории». Наверное, там сейчас пирует Юсупов. Пусть, пусть... Его очередь ещё не пришла.       Соколов берёт курс на юг, к Москве. Раньше от неё до Ворзогор было много часов пути, но Белокаменная в последний век разрослась, как раковая опухоль, захватив окрестные деревни и поля, так что Лёва напрягает память и переделывает маршрут под себя. Он не рискует пользоваться никакими картами, кроме бумажных. Не хватало ещё, чтобы его отследили!       Начинается мокрый снег с дождём. Машина плывёт по дороге, стеклоочистители монотонно шаркают по лобовому стеклу. Соколов объезжает все населённые пункты и петляет по трассам, запутывая следы. Рациональной частью себя он понимает, что за ним некому следить, ведь ни одна живая душа не знает, куда он на самом деле поехал. Но бережёного Бог бережёт. Даже Сонечка не вытравила из него любви к теням и углам.       Голоса... Соня всегда самая громкая среди них, самая упорная, самая раздражающая. От мысли, что ей может открыться правда, в глотке пересыхает. Ей это очень не понравится. Лёва закуривает сигарету, чтобы отвлечься, но на замену хорошо знакомым нравоучениям, которые обычно произносятся в его голове её голосом, приходят смутные обрывки воспоминаний и...       Девочка. Рыжая. Вся в мать       Фрол. Это твоё имя, слышишь? Не забывай, пожалуйста. Ради меня.       «Предательница», — в висках стучит. Соколов сжимает кожаный руль до онемения ладоней, сворачивая с широкой дороги.       Лес, поле, промзона, снова лес. Машина пыхтит, держа стабильную скорость, но Лёва намеренно вытягивает из этой колымаги весь возможный максимум. Смеркается. Веки начинают слипаться. Он борется со сном, кусая губы до крови, и открывает окно, чтобы ледяной воздух бил в лицо.       Его противостояние с самим собой длится час. Темнота окончательно наваливается на мир, снегопад усиливается. Соколов съезжает на обочину и глушит двигатель, положив голову на руль. Всего пятнадцать минут...       Он просыпается от дикого холода, проникающего сквозь открытое окно. На часах — почти полночь. Проклятье! Дрожа от злости на себя, он заводит мотор.       «Разгильдяйство. Такими темпами я доеду через неделю».       До Москвы остаётся чуть больше двух часов. Проигнорировав все указатели, Соколов выезжает на тихую дорогу, которая вскоре сменятся ухабистой грунтовкой. Снег валит крупными хлопьями, вокруг вырастает лес. Ни огонька и ни души. Только фары, режущие густую темноту, да редкие здания, заброшенные ещё со времён войны. Лёва едет по памяти, по смутным ориентирам столетней давности. Поворот налево у сгоревшей мельницы, от которой остался только холмик, в объезд через старое кладбище, через мост, через...       Лес обступает его со всех сторон. Впереди — дикое бездорожье, сомкнутое в кольцо тех деревьев, которых сто лет назад здесь и в помине не было. Зараза. Понасажают хрен пойми что, а нормальные люди проехать потом не могут! Ругнувшись, Лёва выскакивает из машины, намеренно громко хлопая дверью. Никто не слышит, но ему всё равно становится полегче.       «Пешком пойду!», — он натягивает потрёпанные жизнью кожаные перчатки, — Пешком, сука! Хоть до грёбаного Северного Полюса, если этой твари здесь не окажется».       Дорога превращается в узкую, едва читаемую тропку, заваленную валежником. Снег доходит почти до колен, но воздух прелый и сырой, как в медвежьей берлоге. Соколов идёт быстро, хотя тело уже ноет от усталости. Он толком и не спал в последние дни. Та слабость в машине... Просто слабость. Мысли о мести путаются с воспоминаниями: смех Оли, духи от Юсупова, приглашение на свадьбу, «Маузер» Василия, Соня на собрании большевиков, прыжок с крыши, учебник по химии, Карамора, Алина, пожар... Девочка. Рыжая. Вся в мать.       Тропа кривится, заманивая его в глубь непролазной чащи, и все старые ориентиры вскоре остаются позади. Лес, словно сопротивляясь вторжению, нагоняет на Лёву жуть. Петлица засыпанной снегом дорожки выводит его на небольшую поляну. Он замирает, настороженно вглядываясь в темноту. Под сенью расступающихся деревьев, в этой непроглядной пелене, стоит обычный бревенчатый домик с тёсовой крышей. Два крошечных мутных оконца светятся изнутри, бросая блики на кем-то расчищенное пространство. Дымок из замшелой трубы вьётся тонкой, едва заметной струйкой. Пахнет не лесом, а пирогами. Странный, даже неуместный аромат домашнего уюта среди этой проклятой глуши.       Это определённо не Ворзогоры.       Он чувствует кожей чьё-то древнее, настороженное присутствие. Ветер стихает.       «Баба Яга на пенсии», — Соколов пытается усмехнуться. Выходит так бездарно, что лицо сводит судорогой.       Это не усадьба Старцевых. Это что-то... другое. Старое. Очень старое. Возможно, старше его самого. Кто же здесь живёт? Отшельник или старовер? Вампиры в таких развалюхах обычно не селятся. Для этого они слишком гордые.       Лёва делает шаг вперёд. Под ногой всхрустывает ветка, а свет в окошке дрогает и замирает. Что-то мелькает там, за стеклом, сливаясь в странный образ. Инстинкт старого солдата предупреждает об опасности, приказывает уйти, но любопытство, подогретое злостью и усталостью, гонит Соколова вперёд. Может, здесь знают Старцевых? Ему не помешает наводка.       Он подходит вплотную к покосившемуся крыльцу. Запах пирогов усиливается, смешиваясь с запахами застоялой воды, конского пота и меди. Лёва дёргает головой. Это что ещё за ерунда?        — Эй! — хрипло зовёт он, — Кто здесь?       Тишина. Только ветер шелестит в вершинах переговаривающихся меж собой сосен. Соколов поднимается по скрипучим ступеням, которые прогибаются под его весом с жалобным стоном. Ни щеколды, ни ручки на почерневшей от времени двери он не находит. Лишь кольцо, покрытое паутинным саваном. Он заносит кулак, чтобы уведомить о своём присутствии, но дверь вдруг отворяется сама. Аромат разогретого пирога становится отчётливее, а к меди вдруг добавляется запах чего-то кислого и в то же время пыльного. Медленно выдохнув, Лёва извлекает на свет серебряный кинжал и толкает дверь.       — Здесь кто-то есть? — снова спрашивает он, перешагивая через порог.       Ответом ему служит мерное тихое постукивание, как будто кто-то орудует пестиком в ступе. Соколов поднимает взгляд, и от увиденного кровь застывает у него в жилах. Не Баба Яга. Не старовер. Не отшельник.       В центре крошечной низкой избы стоит... Оля. Молодая. Живая и настоящая. Видимая глазу и доступная носу. Простое зелёное платье, отчего-то очень похожее на сарафан зажиточной станичной девицы, мягкой травой обволакивает худые формы. Ткань потрёпанная, посеревшая от времени, но дорогая. Перекинутая на спину рыжая коса (Оля никогда не носила кос!) покачивается в такт движениям. Женские руки, отродясь не знавшие ничего тяжелее стеклянной колбы, деловито месят липкое тесто с розоватыми прожилками.       Ольга оборачивается. Малахитовые глаза впиваются в тело тысячей игл. Те самые, что жгли его в Ворзогорах, в Петербурге, в Париже, на грёбаном вокзале... Лицо юное и свежее, без единой морщинки. Именно такое, каким он его запомнил в последний мирный год перед войной. На губах играет знакомая до боли улыбка, полная смеси дерзости, ласки и тайны. Но удивления нет. Лишь ожидание.       — Фролушка? — её голос звучит, как из глубокого колодца, — Опять ты опоздал. Пирог почти готов.       Лев Соколов, прошедший несколько войн, видевший ад Ржева и Берлина, решившийся на месть, чувствует, как из-под ног у него уходит земля. Не страх. Не изумление. Что-то гораздо, гораздо хуже... Он медленно отступает назад, упираясь спиной в дверной косяк. Кинжал с глухим стуком выпадает из рук.       Олечка вытирает о подол запачканные ладони, не отрывая от него пустого взгляда. Лёва сам не понимает, как она оказывается рядом. Её аромат — не духи, не реактивы, а что-то ещё более личное и сокровенное. Мука, тёплая кожа и нечто настолько гнилое по ощущениям, что тошнота подкатывает к горлу. Его воля сплющивается под тяжестью незнакомой силы. Он стоит, как парализованный, как трусливый кролик перед удавом, как... Совсем не так, как должен стоять убийца и лжец перед восемнадцатилетней девчонкой.       Липкие от теста пальцы касаются его шеи и развязывают шарф. Он тянется и тянется, как висельная петля, а Олечка путается в узлах и всё никак не может дойти до конца.       Какой к чертям собачьим...       Не было шарфа!       — Исхудал-то как, — её дыхание отдаёт смесью патоки, крови и кислоты, — Соскучился, поди? По ласке, по заботе... Уж я-то знаю, каким ручным ты от этого всего становишься.       Заснул за рулём. Попал в аварию. Или вовсе никуда не ездил, отрубившись за столом. Этого не может быть...       Застывшую тишину разрезает голодный детский рёв. Глаза находят люльку, спрятанную в углу. Губы сами собой складывается в надрывное:       — Чур меня! — он давно уже не суеверен, но отчего-то сейчас изо рта вырывается именно это, — Сгинь!       Соколов пытается оттолкнуть от себя Олю, но руки не слушаются. Она всё такая же тонкая, хрупкая, стеклянная на вид, но в ней неожиданно обнаруживается столь смертоносная сила, что он едва не задыхается.       — Куда же я тебя отпущу? — она хрипло смеётся, — Я тебя только что нашла. Где ты пропадал, мой хороший? В своих революциях, бумажках и войнах? — её рука, скользнув сначала под пальто, а затем и под пиджак, плашмя ложится на грудь, зажимая бешено колотящееся сердце, — А я тут совсем одна скучала и с дочкой тебя ждала. Наша кровиночка. Рыжая, как и я. Посмотри же!       Ольга тянет его за рукав, заставляя обернуться к чёрной плетёной колыбели, которая раскачивается сама по себя, скребя по полу неровными рывками. Из её глубины доносится не плач, а нетерпеливое скуление.       — Видишь? — Оля прижимается щекой к мужскому плечу. Её губы шевелятся в такт колыбельному скрипу, посылая ледяные мурашки по телу, — Она голодна. Голодна по отцу, по его крови и силе. Ты же дашь? Ты всегда давал мне всё, что я хотела...       Слова сплетаются в жуткое, монохромное кружево. Кровь, дочь... Его дочь? Нет! Это выродок Старцева, плод их общего с Олей предательства!       — Не моя, — Лёва предпринимает ещё одну безуспешную попытку освободиться. Олина хватка усиливается.       — Твоя, — упрямо повторяет она, по-кукольному надувая щёки, — И плоть требует своего, как требовала всегда. Дай, Фролушка.       Ольга хватает его за ворот рубашки и, пока он пытается понять, куда подевалась всё остальное, она уже разрывает ткань. Пуговицы разлетаются во все стороны, ударяясь о стены и обнажая крепкую шею и целое поле битвы на ней. От ключиц к груди, от груди к животу, — всё ниже и ниже следует цепь позорных шрамов. Следы братовых игривых плетей, чтобы не мешался, следы московских пыток, прожитых лет... Вся его человеческая история.       Оля прижимается к нему своим жарким, лишённым всякой мягкости телом. Обветренные губы приникают к его шее в исступлённом жадном поцелуе. Больно и остро. По-настоящему. Не как во сне. Лёва чувствует, как девичьи зубы смыкаются на коже, как выступает кровь, как шершавый язык слизывает каплю. Стыд и ярость вспыхивают в нём, но тело предательски откликается. Жар разливается ниже живота — знакомый, постыдный зов плоти. Как в той парижской комнатушке, когда Оля скидывала с себя платье, едва успев переступить порог. Поддавшись наваждению и зажмурившись, что есть сил, Соколов подаётся вперёд, хватаясь за узкие плечи. Его трясёт, как в лихорадке от смеси страха, непонимания, злобы и вожделения.       Олины клыки впиваются в самую глубь. Руда брызгает сочным, ярко-алым фонтаном, забрызгивая фарфоровое лицо девицы, которой давно нет, и его собственную рубашку. Кровь требует крови — таков закон. Этого же требует ребёнок в колыбели. Этого требовала...       Пелагея.       Юная, цветущая, с глазами цвета майского неба. Просторная рубаха, застёгнутая лишь на одну пуговицу. Голос дрожит от запретного желания, как будто бы она понимает и чувствует... Горячий, обжигающий стыд — грех, перечёркивающий казачью честь. А потом — ребёнок. Гораздо более ужасный, чем плод предательства или измены. Руки цепляются за его спину, ноги обвивают бёдра. Всё оживает под натиском Олиных губ, и воспоминание, которое не всплывало в голове целыми декадами, пронзает мозг. Оля прокусывает ключицу.       На секунду опомнившись, Лёва дёргается, стараясь отпихнуть видение. Пальцы впиваются в Олины плечи, но вместо тонких костей он ощущает ткань грубого домотканого кубелька. Аксинья? Образ жены расплывается, как дым: светлая коса, запах кислого молока и земли, руки с обломанными ногтями. Ни лица, ни голоса. Лишь чувство долга и желание забыться в той женщине, что рвёт зубами его кожу.       — Я живая, ты чувствуешь? — девичий голосок вибрирует от созвучия образов, — Фрол...       Его руки, всегда такие крепкие, твёрдые, уверенные, лишаются воли. Без его приказа они срывают застёжку сарафана, распахивая плечи и начало груди. Родинки внизу нет. Вместо этого на смуглой коже темнеют страшные раны, истекающие кровью, как мирой. Следы от пуль? Ножевых ударов? Соколов не понимает. Но он знает, что это его вина. Не спас. Не уберёг.       Кожа не просто бронзовая, а шершавая от пороховой гари. Разорванная гимнастёрка...       Гимнастёрка. Бронза.       Не Оля.       Сонечка в подвале, бисеринки пота на её лбу, зубы, сжатые до скрипа, но всё равно не способные заглушить крик. Не постель, Господи! Но... Её мозолистые руки поправляют ему волосы, её руки отводят в сторону затвор, убивают, держат немецкого ребёнка, передают флягу, теребят корсунский крест… Спи, я подежурю. И это хуже любой страсти. Унизительная зависимость, почти рабство. Лёва к ней прирос, как лишайник к камню. И сейчас, когда Олины руки касаются его лица, он видит Сонечку. Её чёрные глаза, полные невысказанного укора.       — Нет! — взревев, он отшвыривает от себя Ольгу. С трудом удержавшись на ногах, она хватается за колыбельку, и та валится на пол с глухим грохотом.       Среди грязных пелёнок копошится нечто с кожей цвета запёкшейся крови, покрытой редкой шёрсткой. Крошечные острые коготки цепляются за ткань, а вместо лица сияет гладкая, безглазая маска, искажённая полым ртом, из которого льётся скулящее ненасытное требование. Рыжий пушок на макушке тускло поблёскивает в свете печи.       Вся в неё. Или в Пелагею?..       Из горла вырывается дикий бессвязный крик. Задрожав всем телом, Лёва отступает к двери. Ольга прослеживает за ним похолодевшими глазами. Сарафан, огненные волосы, белоснежный лик... Никакой Пелагеи, Аксиньи и уж тем более Сони.       — Ты всегда был трусом, — шипит она. В уголках её губ выступает чёрная пена, — Не смог ни принять, ни взять. Предал братьев, жену, сына, внуков, Васю, меня! Всех обманул! Стенька умер, а Фролко испугался! Слабак!       Соколов ударяет кулаком в дверь, но та не поддаётся.       — Открой!       Сзади раздаётся непонятный рваный звук. Он оборачивается, и к горлу тут же подступает рвотный позыв. Поудобнее устроившись рядом с перевёрнутой люлькой, Оля хватает со стола куски пирога, походящие на обрывки сырого мяса, и засовывает их в зияющую пасть верещащего существа. Острые зубы работают, стремительно пережёвывая пищу.       — Расти, деточка, расти большой, — одними губами произносит Оля, поднимая ребёнка.       Соколов отчаянно и слепо бьётся плечом о трещащее дерево. Мир сужается до этой двери, до чавкающих звуков, до малахитового взгляда, грызущего ему спину. До осознания, что самое страшное — это не призрак Оли, а призраки его грехов.       Дверь поддаётся, с грохотом сорвавшись с петель. Лёва вываливается в метель, в ледяную очищающую тьму, и бежит, не разбирая дороги, спотыкаясь о сугробы и оглашая весь лес безумными криками. Ноги путаются меж собой, а в спину ему летят обвинения в предательстве и трусости. Десятки голосов. Он даже различает в этом гомоне звук, похожий на тот, что издавала Тень, когда злилась.       Он спотыкается о древесный корень и, не видя ничего перед глазами, рухает в снег. Под ним оказывается спрятан камень. Лёва со всей дури ударяется об него виском, и последнее, что он слышит перед тем, как потерять сознание, — это звонкий девичий смех.       Он приходит в себя от острых, знакомых запахов дым-травы, полыни и непроглядной старости, впитавшейся в сам воздух. Лежит не на земле, не в машине, а в той же самой избушке на лавке, укрытый сверху тяжёлым одеялом. Чугунная голова покоится на аккуратно сложенном, исчезнувшем недавно пальто. Всё тело ноет, как будто бы его отпинали целой толпой. В печурке теплится огонь, а керосиновая лампа выхватывает из темноты сгорбленный костлявый силуэт, закутанный в выгоревшие платки и некогда цветастые шали.       Лёва задерживает дыхание.       Из-под платка выбиваются волосы цвета пепла. Кривые морщинистые пальцы вращают старинное веретено с деревянной пряслицей, вытягивая из кудели серую неровную нить.       Соколов пытается пошевелиться, но голос, напоминающий треск поленьев в печи, тут же его останавливает:       — Лежи, Фрол. Поди, головушка у тебя болит.       Он узнаёт тон. Сквозь столетия, сквозь туман боли, шока, скептицизма и отвращения к себе же... Всё равно узнаёт. Узнал бы его из целой тысячи.       — Настасья? — его собственный голос похож на шёпот, как у человека, который долго кричал и наконец-то охрип.       Старуха медленно оборачивается. Дублёную кожу пересекают морщины, что оказываются глубже всяких оврагов, под линявыми ресницами поблёскивают хитрые змеиные глазки, в которых нет ни доброты, ни злобы. Лишь бесконечное знание, полученное не из книг, а из самой земли.       — А ты ждал Бабу Ягу? — Настасья с удивительной лёгкостью поднимается на ноги и подходит к его лавке. Запах земли и меди прошибает его до слёз. Костлявые руки хватаются за крепкий подбородок, поворачивая Лёву лицом к свету, — Жив, — она констатирует очевидное, отступая назад, — Прямо-таки жених. Душа только дырявая. Но тут ты уже сам виноват.       Что произошло? Соколов выпрямляется, потирая висок. На руках остаётся кровь, смешанная с грязью.       — Откуда... Какого чёрта, ведьма? Я думал, ты умерла.       — Надо же, — она холодно прищуривается, — То же самое я думала о тебе. Приятно знать, что мы оба ошибались.       — Ты говоришь иначе, — замечает он, — Слишком по-человечески.       — Как угодно могу, — Настасья обнажает острые зубы, возвращаясь к веретену, — Неужели забыл, Фроленька? Или мне лучше называть тебя Лёвой?       — Ты, как обычно, впереди планеты всей, — у него не остаётся сил на удивление. Страшный кошмар выкачал из него все силы. Его знобит. Сознание возвращается к нему волнами, — Что это было? Твоих ручонок дело?       — Лес тебя привёл.       — Не хочу слушать эти сказки, я давно уже насыщен историями, — Соколов потирает шею. Ни одного укуса или пятнышка, — Здесь была девушка.       — Нет, не было, — Настасья награждает его странным взглядом, — Были тени. Отражение в озере...       — Какое, сука, озеро? — к нему возвращается живительный гнев.       — С отражением, — упрямо повторяет она, со скрипом перекручивая веретено. Его злоба очень её веселит, но она всё-таки снисходит до объяснений, — Лес тобой накормился. А ведь я предупреждала Фёдора.       — О чём? — тупо уточняет он, напрягая память.       — О рыженькой. Помнишь?       — Смутно, — признаётся Лёва, нервно накрутив ус на трясущийся палец, — Давно ведь было.       — Вечно вы, молодые, жалуетесь на память.       — Я родился раньше империи, — он морщится, — Мне ли зваться молодым?       — Для меня вы все юны и ветрены, — на её коленях покоится кудель из овечьей шерсти. Жилистая рука с выпирающими суставами вытягивает из неё длинную прядь, — Что ты, что они... Олечка тебе душу в бараний рог скрутила, не пошевелив для того и пальцем. И не она одна. Та чёрненькая, что правит тобой, как щенком... Беда-а-а, — Настасья качает головой, — Да и с внучкой твоей нечистое дельце вышло. Стало быть, грех.       — Молчи, — вырывается у него, — Что за тварь здесь была?       — Тварь? — ворожея срывается на смешок, подкручивая пряслицу, — Это твоя тоска, казачок. Твоя недобитая ненависть да похоть. Лес лишь оживил её. Тебе повезло, что я успела тебя найти. А-то бы обглодала чаща твои косточки под пирожки да ласки. Любите вы своим болячкам давать плоть, ой, как любите... Сами виноваты.       Лёва молчит. Стыд жжёт его изнутри, плавя не только сердце, но и все прочие органы. Он бы рад усомниться в словах этой проклятой язычницы, но разве можно проявить хоть каплю неверия, когда он более века носил в себе настоящее чудовище? Он никогда не забывал Тень. Он знает, что демоны реальны. И пусть они не походят на Асмодея или Левиафана, это не мешает им травить людские и даже вампирские души. Его только что надурил морок. А он...       Не будь там этого монстра в колыбели, не будь Пелагии и уж тем более Сонечки, — Соколов бы повёлся, даже зная, что перед ним стоит не настоящая Ольга. Он бы взял своё...       — Откуда ты здесь? — Лёва переводит тему, стараясь поскорее избавиться от гнилого послевкусия, — Следишь за мной?       — Меня тянет к сильным местам, — Настасья пожимает плечами, — Наша встреча — случайность.       — Случайностей не бывает.       — Жизнь только из них и состоит.       Ниточка всё бежит и бежит. Старуха отводит руку, давая ей вытянуться и напрячься под весом крутящегося веретена, которое поёт свою древнюю песнь. В серой пряже, мелькающей под уродливыми ладонями, рождаются отсветы тех костров, что полыхали на Дону во времена Стеньки Разина. Настасья небрежным плевком смачивает подушечку большого пальца и проводит ей по нити. Та разглаживается и крепчает лишь на мгновение, а после на ней снова появляются шероховатости, утолщения и крошечные узелки.       — Не губи дитя, — вдруг произносит ведьма, останавливая работу.       Старая дура. Лёве даже говорить с ней страшно, потому что она знает каждую его мысль, как свою собственную. То ли он так плох в секретах, то ли опыт её слишком велик, а силы непреодолимы.       — Так, значит, это правда? — он пытается соскочить с крючка, — Оля здесь? С ребёнком?       — Девочка, — подтверждает Настасья, — Я помогла Ольге разрешиться от бремени. Мне она доверяет больше, чем городским лекарям.       — Ты с ней знакома?       — Разве это не очевидно?       — Мне казалось, ты просто выхватила её имя из моей головы.       — Я не читаю мысли, — тонкие губы дрогают в улыбке, — Я чувствую, Фрол. Угадываю. Но не знаю.       Подозрительно много она угадывает и чувствует. Соколову становится крайне некомфортно.       — Она у тебя бывает?       — Как и все вампиры, живущие в Ворзогорах.       — Ты намеренно поселилась рядом с ними?       — Мне любы здешние леса. Они многое помнят, многое ведают. А вампиры... Они совсем мне не по душе. Но лучше разделить чащу с вурдалаком, чем преломить толстый ломоть с монахом. Клыки честнее крестов, — Настасья делает паузу. Чуть помолчав, повторяет, чеканя каждую букву, — Не трожь девочку.       — С чего ты взяла, что во мне присутствует подобное намерение? — зло спрашивает Лёва, оттянув ворот рубашки от горла, — Веретено тебе сказало?       — Никто не говорил, — она проводит длинным языком по устам, — Но мне хватило Юсупова.       Он стискивает зубы. Одно упоминание этой сволочи способно довести его до бешенства.       — Давно ты стала такой сентиментальной? — Соколов придаёт своему голосу елейности, — Не ты ли со мной в кустах сидела, м? Не ты ли мальчишке душу чернила?       — Я не стыжусь этого, — прямо отвечает она. Тут же добавляет, — Но и не горжусь. Я совершила ошибку, которая обернулась страшными последствиями. Мальчик был жестоким, но совсем ещё не испорченным. Теперь же... Ты сделал его сосудом для своего гноя. Стало ли тебе легче? Исчезла ли твоя злоба? Нет, она лишь разрослась. И теперь ты смотришь на него и видишь собственную скверну, облачённую в бриллианты. И ненавидишь его ещё сильнее за то, что он носит твоё проклятие с таким блеском.       Лёва разглядывает почерневшие стены, но видит лишь Тень, брошенную им на произвол судьбы. Он знает, что исковеркал Юсупову душу, но... Совесть его не гложет. Мальчишка стоял на перепутье. Он и без чужого участия вырос бы в чудовище. Нет ничего плохого в том, чтобы сказать выродку, что он выродок.       — Девочка... — Настасья понижает голос, — Она чиста, как первый снег, как та нить, что только начинает тянуться из кудели. У неё нет ни прошлого, ни будущего, её нога ещё не ступила полностью в мир. Она не запятнана грехом и выбором.       Молчание. Долгое, гнетущее, до одури жуткое. Соколов закрывает глаза, сгибаясь в три погибели и упираясь лбом в колени. Перед ним, как наваждение, стоит Сонин образ. То, что она скажет, если узнает. Что сделает. Подумает. Если бы не она, он бы давно перегрыз глотку всей Дружине.       — Убей женщину, — вдруг говорит Настасья, — Убей её мужа. Убей их пса. Но попробуй только коснуться дитя, как я тут же тебя найду и вырву твою нить из полотна. Я оставлю тебя навсегда, Фрол. Оставлю бестелесной, вечно голодной тенью, привязанной к тому месту, где ты пролил невинную кровь. Будешь выть на луну, которую не видишь, и тосковать по теплу, которое навсегда утратил. Хуже, чем сейчас. В миллион раз хуже.       Он сидит, не двигаясь. В нём клокочет густая старая ненависть, но поверх неё накладывается ужас. Когда-то из его души по его собственному велению вырвали целый клок. И эту пустоту не смогли заполнить ни годы, ни желания. Лёва... скучает. Иногда. Чуть-чуть.       Чёрт, он действительно благодарен Тени. Потому что если бы не она, он бы подох ещё в семнадцатом веке. Лишь одна Сонечка смогла немного восполнить эту потерю. И видение вечного голода, обещанного старухой, пробуждает в нём реальную, физически ощутимую память. Он не готов снова с этим сталкиваться.       — Я не трону ребёнка, — глухо бормочет он.        Повисает молчание. Веретено стучит, наматывая на себя грубую пряжу судьбы. Каждый виток равен году, десятилетию, а, может, и целому веку. Каждый случайный узел — ошибка, боль, предательство, невыплаканная слеза. Нить утолщается, становясь всё темнее и тяжелее. Она уже не летит тонкой паутинкой, а тянется тугим тросом.       Скрип. Так звучит немилосердное время, вплетающее всех людей в одну некрасивую вечную ткань. Настасья лишь оберегает полотно. Прядёт... Нет ни властолюбия, ни ненависти, ни сладости. Лишь опыт. Значит, остаётся прясть, пока нить не кончится или колесо не остановится.       «Я могу его сломать».       — Юсупов был у тебя? — интересуется он, прокатив эту фамилию на языке, как склизкий камешек.       — Ещё нет.       — Ты знаешь, когда он придёт?       — Нет.       — А его будущее?       — Я ничьё будущее не знаю, — повторяет Настасья в сотый раз, — Потому что его не существует, казак. Есть возможности. Не от меня зависит, кто какой дорогой пойдёт.       — Ты видишь их?       — Дороги? — уточняет она, — Не все. Лишь те, что важны.       — А смерть?       — Вижу, — немного подумав, признаётся ведьма, — Как бы тебе понятнее объяснить... Смерть — не правило. Она не написана на лбу. Человек встанет и пойдёт вперёд. Я увижу распутье, но не увижу его грядущего выбора. Редко бывает такое, что смерть заранее предопределена.       — В моём будущем есть распутье?       Лёва ждёт, что Настасья затребует плату. Но вместо этого она тихо произносит:       — Есть. Но твой выбор уже не важен. Вы все мечетесь, как белки в колесе, даже не понимая, что колесо на всех одно. Оно крутится, перемалывая косточки, а вы думаете, что бежите вперёд. Но ваш общий исход — самая реальная из всех нитей. Тяжело будет её обойти.       — Что будет, если я смогу? — замерев, спрашивает Лёва.       — Ты переиграешь саму судьбу, — просто отвечает старуха. Отложив кудель, твёрдо произносит, — Отдыхай, казак. Утро вечера мудренее.       Она гасит керосиновую лампу. Избушка погружается во мрак. Только лишь угольки в подтопке дают понять, что в этих стенах теплится подобие жизни. Настасья укладывается на печи, оставляя Соколова наедине со своими мыслями.       Его всё ещё гложет стыд за недавний эпизод. Легче, конечно, списать всё на галлюцинацию, но он-то знает, что образы были вполне себе реальными. Он давно уже не раскаивается за Пелагею, да и Ольга не заслуживает даже крупиц его совести. Но Сонечка... Ей не место среди тех грехов.       Он понимает, почему привязался к ней. Дело не в войне, которая их свела, а в том, что она — полная противоположность Оли. Она очень изменилась со времён тайной полиции. Стала твердолобее и жёстче, но в то же время гораздо честнее и жертвеннее. Она готова впрягаться не только за него и Мишу, но и за всю страну. Лёва знает, что Соня никогда его не предаст. Она умрёт, убьёт, украдёт, но всё равно не оставит его. Их союз, выросший на пепелище империи, кажется ему самой стабильной единицей в мире. Миша в него не вписывается, но Соколов ценит мальчика за то, что тот удерживает Сонечку от безумств. Она имеет к ним какую-то скрытую склонность. А ещё к самоуничтожению и к самоненависти. Иначе никак не объяснить, почему она готова ломать себя ради других.       Он поправляет пальто под головой. Метель, беснующаяся за пределами избы, убаюкивает его, как колыбельная. Перед глазами стоит образ чудовища в люльке, Ольги, Сонечки, Василия и почему-то Караморы.       «Отомстив за себя, я отомщу и за него. Не будет больше одиночества и несправедливости. Я всем воздам по заслугам».       — Тебе бывает одиноко? — вдруг спрашивает он, покрепче сжимая веки.       — А камню бывает холодно? — Настасья полупрезрительно щёлкает языком.       — Ты не камень, бабушка.       — Может, и нет. Но я с ними говорю. Как и с лесами, со зверьми, с птицами… С людьми и вурдалаками. От их голосов мне тихо, потому что я, в отличии от тебя, цельная. Тот казак, что сидит в глубине твоей души, плачет по степи, революционер — скучает по Ольге и Парижу, солдат — ищет Ржев в снегу. А ты бегаешь меж этими именами, не понимая, что именно в поиске себя кроется настоящее одиночество.       — Как ты можешь быть цельной? Ты помогала мне вселить Тень. Ты знаешь зло.       — Знаю. Но я не прислужница скверны, а часть всего того, что было, есть и будет в этом мире. Я не голод, ведущий лису к курятнику, не червоточина в яблоке, не гниль под корой. Я просто наблюдаю.       В трубе воет ветер. Кажется, сама изба дышит каким-то древним, неуловимым звуком.       — Мне жаль тебя, соколик, — неожиданно добавляет Настасья, но в её голосе жалости нет, — Ты сотни лет несёшь свой крест и будешь нести его до самого конца.       — Потому что я не хочу быть цельным, — выдыхает Лёва, — Я хочу отомстить. Чтобы боль исчезла. Чтобы всё было правильно.       — В мире нет «правильно». Есть сильный и слабый. Есть съеденный. Твой путь — кусать, пока не сломаются зубы или пока тебя самого не сожрут.       — Значит, буду кусать, — решает он, — И будь что будет.       Он засыпает, впервые за долгое время не терзаемый никакими снами. В нём растёт и крепнет железная уверенность, которую он не испытывал со времён войны. Но тогда все его тайные мечты и планы были погребены под слоем внешних забот. Он игнорировал их годами, сдавшись во власть неприятной работы и Сониной веры, но теперь — после известий об Ольге, после той треклятой газеты, после фантомов прошлого — ему кажется, что он предал себя самого. Лёва променял все свои амбиции на Дружину с её подачками, на людей, которые ничего о нём не знают, на пустое признание общества. И разве это того стоило?       Нет. Соколов давно уже не живёт, а просто существует. Он может встретить очередное десятилетие без единого воспоминания о том, что никакой он, к чертям собачьим, не Лев Соколов. Это самая натуральная из его масок, потому что Соня вдохнула в неё жизнь, но всё-таки маска останется маской, как бы ты не пытался убедить себя и других в искренности мотивов. И вот сейчас ему кажется, что он пробудился после долгого сна. Наверное, ему стоит быть благодарным за это сегодняшнему дню.       Рассвет застаёт его уже на ногах. Метель стихла, снег лежит плотным саваном, искрящимся под косыми лучами зимнего солнца. Соколов не прощается с Настасьей, они сказали друг другу уже всё, что можно. Наскоро натянув на себя пальто, он выходит на улицу, тихо притворив за собой дверь. В свете дня его прошлые страхи рассеиваются, как дым.       Он идёт, не видя перед собой ничего. Под ногами хрустят сугробы и ветки, но в остальном мир безмолвствует. Лёва движется, ведомый ориентирами из прошлого, находя протоптанные дорожки и прочие признаки жизни. Его питает стальная решимость и план, придуманный ещё в Петербурге.       Девочку он не тронет. С Васей сложнее. Соколов бы с удовольствием его прикончил, но... Старцев ведь не просто так его предал. Это был ответ на вероломный поступок Андрея. По сути, они квиты. Будет честно оставить его в живых. Да и как он поймёт, что чужое брать нельзя, если Лёва отправит его на тот свет? Вот именно, что никак. Из смерти жены он сможет извлечь больше урока.       «А ведь я не могу просто появиться у них на пороге и покромсать её ножичком, — вдруг смекает Лёва, — Не пройдёт и двух дней, как здесь будет Виктор или кто-нибудь из Руневских. Они быстро меня вычислят. Значит, надо действовать иначе. Я могу обставить её смерть как самоубийство, а в нужный момент просто выложить перед Васей все карты... Да, так гораздо лучше. Неведение убивает. Он будет жить с мыслью, что его ненаглядная свела счёты с жизнью именно из-за него и этого ребёнка. Это хуже смерти».       Впереди показываются первые дома. Лёва ныряет в просвет между высоких заборов. Где живут Старцевы? У Ольги или у Васиных дядюшек?       «Проверю сначала семейное гнёздышко Васютки», — решает Соколов.       Ворзогоры как будто застыли во времени. Те же барские усадьбы, тот же снег, те же бешеные собаки, надрывающиеся во дворах. Сердце на секунду сжимается. Здесь Андрей прожил почти год. Это было самое спокойное и счастливое время, выпавшее на его долгий век. Такой идиллии больше с ним не случалось. Даже с Сонечкой.       Он быстро добирается до места, где прежде высились роскошные хоромы двух вдовцов. Но вместо ожидаемых стен он находит лишь пустошь. Снесли. Всё до последнего камешка уничтожили! Выругавшись, Соколов разворачивается. До Олечки идти три дома. Он не рискует показываться на дороге, опасаясь, что кто-нибудь заметит его из окон. Вместо этого Лёва обходит дворы сзади, не забывая подозрительно оглядываться.       Усадьба Граббе стоит точно там же, где и прежде. Двухэтажный исполин съёжился, потускнел, но остался жив. Соколов осторожно подбирается к забору и находит в нём щель, достаточную для того, чтобы всё внимательно рассмотреть.       Тихий ухоженный дворик погружён в зимний сон. Беседка, прежде полная гостей, укрыта снегом, между голых кустов извиваются расчищенные тропинки. У пустой собачьей будки высится гора дров, а за ней Лёва различает очертания хозяйственных построек. Раньше там точно была конюшня. Осталась ли от неё хоть что-то?       У главного входа ведётся перебранка. Соколов поскорее обращается в слух.       — Перестаньте потакать её капризам.       Вот это да, старая мегера до сих пор жива! Как же её звали... Наталья, кажется. Впрочем, Лёва совсем не уверен.       — Не думаю, что её желание выпить человеческой крови можно назвать капризом, — а вот и Вася. Соколову ужасно хочется на него взглянуть, но на деле он не отваживается даже шевельнуться, — Она ещё не оправилась после родов. На её месте я бы тоже не хотел пить кровь белки или куницы.       — Все женщины рожают. И никто не жалуется!       — Это их проблемы, — равнодушно отмахивается Старцев, — Но мои жена и ребёнок будут пить нормальную кровь. Пригляди за ними, хорошо?       — Куда я денусь? — буркает Наталья, — Но только и вы, пожалуйста, будьте поаккуратнее в этой своей Москве. Мало ли... Сами знаете, как Дружина к нам относится.       — Знаю, Таш. Я вернусь как можно скорее. Передай Оле, что я её люблю.       — Думаете, она успела забыть об этом за те две минуты, что вы не виделись?       — Она всегда об этом забывает, — в его голосе проскальзывает тень добродушной усмешки, — Не скучайте тут без меня.       — Не будем, Василий Ильич.       Наталья такая же вежливая, как и прежде. Приятно знать, что хоть что-то в этом мире стабильно.       Соколов опускается к земле, заслышав хруст снега. Старцев направляется в противоположную сторону, но всё же... Его шаги окончательно затихают, раздаётся рёв мотора. В доме хлопает дверь.       Лёва выжидает двадцать минут. Чуть подумав, накидывает сверху ещё десять, чтобы Василий точно не решил вернуться в самый неподходящий момент. День разгорается всё ярче, обнажая кристальную зимнюю белизну. Такую, что аж глаза режет. Потерев веки, Соколов бесшумно перелезает через забор. Проклятие. Что делать со следами на снегу?       Лёва возвращается обратно на улицу тем же путём. Обойдя дом по кругу, он шмыгает за калитку, находит отпечатки Васюткиных ног и ступает строго по ним, вертя головой во все стороны. Шторы в доме задёрнуты наглухо, но он опасается, как бы кто не вышел наружу. Ещё и соседи... Все знают, что нет следопытов лучше. Соколов ускоряется. Последние метры он буквально пролетает, тихо приземляясь на засыпанные снежком ступени. То-то же.       «Я не вор, чтобы лезть через окно или ломать дверь. Я войду, как полагается входить тому, кто пришёл за своим. Но Наталье Павловне, — он неожиданно вспоминает её отчество, — о том знать необязательно. Не хочу проливать лишнюю кровь, баба искренне любит Олю».       Он натягивает на руки перчатки, снимает обувь, зажимая её под мышкой, и надавливает на дверную ручку. Дверь поддаётся с тихим скрипом. В Ворзогорах по-прежнему никто и никогда не запирается. Здесь едва ли наберётся хотя бы пятьдесят вампиров. Все знают друг друга в лицо и ничего не боятся. Как же это глупо.       Дом встречает Лёву тишиной, чистотой и необычным убранством. Ни зеркал в золотых рамках, ни бархатных ковров, ни статуй, как в былые времена. Зато везде невиданное количество цветов. Они стоят на подоконниках, на полу, растут из горшков на стенах и забивают ноздри невыносимо сладким запахом. Повсюду высятся тёмные шкафы, набитые разным добром, занавески расшиты в ручную, а первая стена, попавшаяся Соколову на глаза, увешана фотографиями. Убедившись, что рядом никого нет, он приглядывается повнимательнее.       Свадьба в Лондоне. Оля стоит в подвенечном платье с таким лицом, как будто Андрей в это время не сидит в Париже в ожидании чуда. Зализанный Вася в недорогом фраке, соответствующем реалиям послевоенной Англии, взирает на неё с той самой нежностью, которую Андрей бы никогда не смог ей дать. Следующий снимок сделан несколькими годами позже. Лёва признаёт виды проклятого Амстердама, будь он неладен. Олечка щеголяет не просто отсутствием корсета, а целыми брюками. Вася восседает на капоте автомобиля, отображая своим видом всю суть ревущих двадцатых. Молодые, красивые, счастливые... А Андрей в это время сидел в какой-то крысиной норе и лакал дешёвую водку.       Следующая череда фотографий выбивает почву из-под ног. Вася воевал! И не один! Оля в форме полевой медсестры опирается на его плечо, обтянутое тканью грязной гимнастёрки. Её взгляд, направленный в объектив, передаёт такую строгость, что Соколов прижимается к рамке чуть ли не вплотную, пытаясь разглядеть юную кокетку в этом уставшем лице. За спинами его старых друзей высится не военный лагерь, не какая-нибудь захудалая деревушка, а Ростов.       Они воевали за землю, принадлежащую Фролу.       Он чуть не пробивает рамку носом, жадно впитывая картину, открывшуюся его глазам. Становится очень погано на душе. Пока Лёва умирал подо Ржевом, его любимая женщина выхаживала раненных на его малой родине. Пока он орал до хрипоты на ни в чём не повинную Сонечку, забитую армейским бытом, Оля верно сидела подле своего мужа. Она изменила Юсупову, изменила Андрею, а за Васей пошла на войну! Графиня! Девочка, у которой все мозги были забиты выбором духов и стерильной химией в пределах четырёх стен! Лёва никогда не представлял её в варварских условиях военного лагеря.       «Они с Сонечкой так похожи и непохожи друг на друга одновременно, что становится страшно».       Обе были дворянками. Обе прошли через Юсупова. У обоих отца свели счёты с жизнью. Обе стояли по колено в грязи, пока немец рвал границу, и при этом ни одна из них не была для подобного создана. Только Оля, если судить по фотографиям, смогла неплохо устроиться. Она везде выглядит до одури счастливой. Даже на этом грёбаном снимке времён самой страшной на свете войны. Как будто ни смерть, ни насилие, ни смрад окоп не способны были отвлечь её от мужчины, стоящего рядом. У неё был тот, кто смог о ней позаботиться.       Куда лучше Соколова. Он даже свою Сонечку вытащить не сумел. Они победили, дойдя до Берлина плечом к плечу, но цена оказалась такой высокой, что Лёва не сумел её переварить. Соня у Рейхстага, чертящая имена мёртвых, до сих пор остаётся одним из самых страшных его кошмаров. Они оба гнили у тех стен долгие годы. Соня — его майор, чьи руки не дрожали даже при самой бешеной атаке, — так истерично, так тяжело приходила в себя, что Лёве хотелось сбежать от её бесконечных слёз и дурных сновидений на край света. Всё, лишь бы не слышать, как она вопит за стеной, лишь бы не видеть, что с ней случается при любом громком звуке. Он перенёс это лишь потому, что рядом нарисовалась Алина, способная справиться не только с сознанием, изломанным войной, но и со своими собственными демонами. Вот кто по-настоящему вытащил войну из Сони. Вот кто успокаивал её долгими ночами и обнимал, когда небо разрывали салюты. Вот кто наорал на неё, когда она стыдливо попрятала все награды и выкинула трофейный «Шмайссер», который Миша не без стыда умыкнул у Лёвы прямо из-под носа.       — Ты совсем дурочка, Сонь? — сказала тогда Алина, вытряхнув все награды из ящика, — Ты должна гордиться этим.       — Чем? Убийствами?       — Тем, что жива.       И Соня её слушалась. Соня гордилась тем, что жива, потому что так захотелось какой-то Алине. А Лёва стоял с лицом рыбы, выброшенной на берег, и не понимал, почему все на свете умеют быть милыми и ласковыми, а он — нет. Его утешения обычно заканчивались на неловком похлопывании по плечу. А Сонечка явно нуждалась в словах, в полноценной поддержке, в осознании, что кто-то разбудит её посреди кошмара и станет подушкой для слёз. Миша это тоже умел. Но при Мише она не плакала. При нём она выдирала зубами чеку из гранаты и вела в бой десятки и сотни людей. Она бы никогда не допустила его до своих истерик. Это всегда было зоной, в которую можно только Алине и бесполезному казаку, который разучился плакать и понимать других.       «Вот почему Оля ушла, — страшное осознание захлёстывает его волной, — Не потому, что Вася богат и знатен. А потому, что он понимал».       Это открытие не приносит желанного облегчения. Вместо этого у Соколова чуть челюсть от ярости не сводит. Нечестно! Он ведь не виноват, что Бальтазар и прочие представители цирка уродов превратили его в бесчувственный чурбан, для которого слово «люблю» является чем-то вроде бомбы с невидимым счётчиком. Его предавали, пытали, насиловали столько раз, что он не сможет вспомнить точное число. И ведь после этого он впустил Олю в свою душу! Да, она бы жила с ним, как с соседом, с которым из общего у вас только постель, но разве немые чувства не честнее тех, о которых кричат со сцены? Разве его грубая поддержка была настолько для неё ненавистна? Сонечка — прекрасный пример того, что он чего-то стоит! Какими бы бездарными не были его утешения, именно он вывез её из Берлина, когда Дружина была готова отправить её дальше, в Японию! Именно он рвался к ней через полстраны, через фронт, через заросшую лесами Беларусь! Это благодаря нему она научилась стрелять и командовать! Это лучше тысячи слов, лучше всего... Оно не самое приятное на вид, но настоящее.       И Оля так жестоко это отвергла! Она выбросила его из своей жизни с такой лёгкостью, словно четыре года, проведённых в Париже, ничего для неё не стоили. А он ждал, надеялся, уповал на её хаос, как на солнечный свет. И в ответ получил плевок на блюде!       В соседней комнате что-то брякает. Лёва различает звуки разговора, идущего между Натальей Павловной и кем-то из прислуги. Он быстро вскарабкивается вверх по лестнице, вознося благодарность небесам за то, что Старцевым хватило ума заменить некогда скрипящие ступени.       Второй этаж встречает его тишиной и целой вереницей одинаковых дверей. Соколов напрягает память.       Слева когда-то располагался кабинет Константина Граббе, который Олечка оккупировала под опыты, а напротив проживал Олег. Он постоянно жаловался, что взрывы и характерные запахи мешают ему спать по утрам. Да и Наталья Павловна частенько ругала свою воспитанницу и просила её найти занятие потише и почище. Олю их мнение мало заботило. Тем более, родители никогда не запрещали ей заниматься химией. Они были не в восторге, они не понимали, осуждали, исходились невидимым ядом, но покупали ей и книги, и реактивы. Всё, лишь бы их дочь сидела дома и не ввязывалась в ещё более опасные авантюры.       Из самой дальней спальни раздаётся тихое хныканье. Волосы на затылке встают дыбом. Отогнав от себя образ уродца в люльке, Лёва направляется на звук. Его вдруг охватывает страшное волнение. Капля пота, скатившись по шее, падает за ворот пальто. Он сжимает зубы и тихо надавливает на дверную ручку.       Его глазам открывается супружеская спальня — настоящий уголок семейного уюта и сдержанной роскоши. Светлые стены, огромная кровать с резными дубовыми столбиками, запах молока, крови и невыносимо сладких духов, въевшихся в каждую поверхность.       И — наконец — Оля. Не призрак из леса и не молодая девчонка со стеклянной колбой в руках. Кто-то другой. Настолько знакомый и незнакомый одновременно, что к горлу подступает ком.       Она стоит, склонившись над колыбелью, и Лёва видит лишь её спину, по которой рассыпаны потускневшие рыжие локоны. Тонкий стан облачён в кружевной пеньюар цвета слоновой кости, из-под него выглядывают босые ступни и худые щиколотки. Женская рука скрывается за стенкой кроватки, что-то поправляя.       — Какая же ты плакса, — Оля жалобно вздыхает. За детским рёвом её голос почти неразличим, — Если верить словам Таши, мы с твоим дядей были такими же. Когда ты подрастёшь, я обязательно тебе про него расскажу. И про дядю Серёжу, и про то, как твой дедушка сражался с японцами, и про твоего отца, не побоявшегося бросить вызов Священной Дружине. Слабоумие и отвага, как говорит Таша. Но мы не будем слушать эту старую перечницу, моя радость.       Она подхватывает девочку на руки. На маленькой светлой головке пушатся бледно-рыжие волоски. Сердце пропускает удар.       Ольга разворачивается, и Лёва сталкивается с ней взглядом. Повисает гнетущее поражённое молчание. Она не вскрикивает. Только лишь глаза — всё такие же зелёные и упрямые — расширяются до немыслимых пределов. Губы дрогают, выдавая тень узнавания. Соколов молчит, сжимая рукоятку ножа в кармане. Её лицо — разбитая маска со штрихами глубоких теней и редких, но выразительных морщин. Скулы заострились, веки отяжелели, волосы на висках пошли первой сединой. Она выглядит гораздо старше своих вампирских лет. Сказывается отсутствие нормальной крови.       — Андрей?.. — Оля ломается на последнем слоге, — Откуда...       — Пришёл поздравить, — сухо произносит Лёва, принуждая себя сделать шаг, — Ты приглашала меня на свадьбу, помнишь? Извини, что припозднился.       Свет выхватывает голубые глаза из коридорного полумрака. Та же глубина, тот же неистовый, нечеловеческий жар, что распалял её в Петербурге, в Париже, на вокзале, в последнем отчаянном письме. Тот же огонь. Но не любви или ярости, а пустоты. Она первобытным образом прикрывает дочь, усиливая хватку на её крошечном тельце, пока случайно сделанный вздох проламывает грудную клетку насквозь. Крик застревает где-то между Францией и Россией, на каком-то беспомощном изломе, где нет места ни храбрости, ни ясным мыслям.       Перед ней стоит призрак. Призрак её вины, всех недописанных писем, прерванной жизни. Призрак, который являлся к ней по ночам в первые годы замужества. Молчаливый и укоризненный.       Мир сужается до этой фигуры в дверях, до стука собственного сердца, до тепла притихшей дочери. Оля инстинктивно отступает назад.       — Живой, — неверяще шепчет она, — Андрей... Фрол.       — Лев Соколов, — он подавляет порыв издевательски раскланяться, — Моё новое имя. Звучит посолиднее, согласись?       — Как ты...       — Нашёл тебя? О, это было не сложно. Вы с Васей никогда не отличались оригинальностью. Чуть что — сразу в ворзогорские кусты.       — Я не о том спрашиваю, — ей удаётся на жалкое мгновение взять себя в руки, — Какого чёрта ты здесь забыл?       — В сущности, никакого, — Соколов небрежно пожимает плечами, — Виктор Алексеевич сказал, что его дорогие друзья из Ворзогор обзавелись ребёнком. Вот я и решил...       — Виктор? — тупо переспрашивает Оля, — Он...       — Он не знает, что я здесь. Никто не знает.       — Я думала, ты давно мёртв. Столько лет прошло... Откуда ты знаком с Виктором?       — Мы вместе работаем в Священной Дружине, — на него накатывает странное чувство, сравнимое с лихорадкой. Его взгляд, сосредоточенный на ней и только на ней, на долю секунды ложится на девочку, попискивающую в женских руках. Звуки обычные. Не такие, какие могло бы издавать чудовище, — Иронично, согласись? Я тружусь на благо вампирской фракции, где каждый второй — фанатик-монархист, Вася играет роль примерного семьянина, а ты возишься с его ребёнком. Где мои ружья, Олечка? Где его Ленин? Где твои книжечки и колбочки?       — Там же, где полагается быть прошлому. Если ты пришёл, чтобы копаться в старых обидах...       — Я пришёл поговорить, — мягко произносит Лёва, преодолевая разделявшее их расстояние. Он не приближается вплотную, но даже целого метра между ними хватает, чтобы Оля отступила к колыбели, — Как зовут ребёнка?       — Мария, — медленно отвечает Ольга, отводя голову в бок.       — В честь Склодовской-Кюри? — он вспоминает одно из её писем.       — Да.       — Всё ещё занимаешься химией?       — Нет, — она сжимает губы в тонкую бледную полосу, — Выросла.       Что-то трескает внутри. Нож оттягивает ткань кармана, сердце глухо стучит в груди, качая промасленную обидой кровь, текущую по разъеденным кислотой венам. Соколов проводит кончиком языка по зубам.       — Покажи, — негромко требует она, указывая на копошащийся свёрток. Оля мотает головой, — Я не причиню ей вреда. Просто посмотрю.       Она неохотно демонстрирует ему ребёнка. Глаза, кажущиеся просто-напросто огромными на пухленьком детском личике, отдают зеленцой. Сквозь младенческие бесформенные черты проступает не только Ольга, но и Василий. Его губы и нос. Мария Васильевна Старцева... Не Молоканова, не Соколова и уж тем более не Разина.       — Роды были тяжёлыми? — он спрашивает не из интереса. Скорее, ему хочется окончательно себя добить.       — Да, — она заторможено кивает, опуская Машу обратно в колыбель, — Всё произошло раньше срока и... Вася думал, что родится каппа.       — Сколько ей?       — Полторы недели.       Совсем ещё кроха. Лёва вспоминает угрозы Настасьи. Та, может, и раздражает его немного, но в одном ей точно не откажешь: она никогда не станет запугивать из садистского желания. Убийство младенца — страшный грех. Гораздо хуже тех вещей, которые он успел натворить за свою долгую жизнь. Это не то же самое, что избавиться от каппы, рождённой по его вине.       — Первенец? — безжизненно уточняет он.       — Почти, — механически шепчет Оля, вжимаясь в перила.       — Что значит «Почти»?       — Несколько выкидышей было.       Неудивительно. Его взгляд проходится по хрупкой женской фигурке. Кожа да кости, если быть совсем уж откровенным. Она всё такая же низкая и бледная. Всё такая же желанная. Лёву смущает это несоответствие. Каждый день он видит десятки женщин самой разной красоты. Виктор стабильно унижается в браке с Агатой Дмитриевной, на которую пускает слюни добрая половина Дружины, Сонечке достаточно надеть платье, чтобы Миша вздыхал об её ногах, Алина Руневская держит в кулаке не только своего мужа, но и несколько полицейских участков. Лёва знает, почему они красивые, он может сказать об этом вслух, без труда выделив самые яркие их черты. А Ольга...       В другом мире он предпочёл бы кого угодно, но только не её. Он бы всё отдал, чтобы на секундочку превратиться в Юсупова. Почувствовать под ногами эту твёрдую незыблемую почву: выбираю я, а они, я достоин по определению, я имею право брать и бросать. Но ни Фрол, ни Фёдор, ни Андрей никогда так не умели. Они просто не начинали предложение, чтобы потом не пришлось ставить точку.       А потом Ольга Граббе научила его писать.       — Зачем ты пришёл? — она повторяет вопрос, медленно расставляя буквы по местам. Её откровенный, почти животный страх граничит со смелостью, присущей только матерям.       Его гениальный расчётливый план вдруг даёт ощутимую трещину. Перед ним замирает не предательница, не подлая изменщица, а женщина, охраняющая своего ребёнка. Слабая, беспомощная, едва пережившая роды. Такую бы не тронул даже вздорный Стёпа, направо и налево раздававший затрещины.       Лёва забывает, зачем он здесь. Он просто стоит, взирая на девочку, которая когда-то была для него всем. На графиню, которая выучила его грамоте, ораторскому мастерству и химии. Перед глазами встаёт лицо Караморы, искажённое яростью. Человека, которого Андрей не успел узнать, но за которым мечтал идти, чтобы подарить Оле шанс на лучшую жизнь. Теперь-то Соколов понимает, что там её ждала бы смерть. Аристократка, чистокровная вампирша, часть системы. Ни суфражизм, ни юношеское увлечение революцией не смогли бы её спасти.       «А что если я не сломаю веретено, как мечтал Каразин? Что если я перекручу его на свой лад?».       — Я хочу всё исправить, — вырывается у Лёвы. Он сам не понимает, что несёт, но язык действует быстрее мысли, — Хочу разорвать полотно и сшить новое.       — Полотно... — тупо повторяет Оля, награждая его недоумевающим взглядом, — О чём ты?       — Ты бываешь в Москве?       — Редко.       — Но читаешь газеты?       — Конечно. Вася привозит их пачками.       — Значит, ты знаешь, что происходит в стране.       — Ничего хорошего. Ничего плохого. Обычная Россия, балансирующая на границе между нищетой и роскошью.              — И тебя это устраивает?       — Мне всё равно, — Ольга усиливает хватку на стенках колыбели, — Дела людей и вампиров меня больше не касаются.       — Раньше тебя волновали их судьбы.       — Это было давно, Фрол. Молодость уходит. Вместе с ней уходят и иллюзии. Жизнь и без того сложная штука. Не желаю закончить, как моя семья.       — Где остальные? — Соколов запечатывает в памяти заветное звучание своего настоящего имени, — Где твоя матушка? Где братья? Где Васина родня?       — Мертвы.       — А дети Олега и Серёжи?       — Мертвы, — повторяет она. К скулам подступает краснота, которая в прошлом символизировала грядущую ссору. Но сейчас её измождённый вид скорее свидетельствует о желании побыстрее закончить этот разговор, — Моя ветвь пресеклась.       — Сама?       — И да, и нет. Олег заснул с сигаретой и сгорел заживо в собственной постели вместе с женой и детьми, матушку прибрала к рукам Дружина, когда она осмелилась сказать, что вампиры пытаются усидеть на двух стульях, Серёжа... — Оля шумно сглатывает, — Всю его семью расстреляли за связь с немцами.       — А она была? — спрашивает Лёва, хотя и предполагает правильный ответ.       — Нет. Он бы скорее умер, чем предал Родину. Он был таким же... таким же, как мой отец.       — Некрасивая ситуация, — он делает крошечный шаг вперёд, понижая голос, — Нечестная.       — Стандартная, — она сжимает зубы, — Дружина не терпит инакомыслящих. И ты теперь её часть.       — Это формула выживания, Олечка. Не искренний порыв.       — Это трусость, — отрезает она с категоричностью, которую из неё не вытравили даже годы, — Очередная твоя попытка угодить и нашим, и вашим.       — Тогда почему бы нам не построить мир, где не будет этих лагерей? — Лёва облагораживает свой тон вкрадчивостью. В обычных ситуациях она тяжело ему даётся, но сейчас ему кажется, что за него говорит кто-то другой. Желание мести стихает. Остаётся лишь предвкушение, — Признаю, я облажался в том веке по-крупному, сначала сбежав в Париж, а после — испугавшись революции. Но Андрея больше нет, девочка. Лев Соколов куда смелее и решительнее.       — Перестань говорить о себе в третьем лице, — её это почему-то задевает до дрожи, — Это звучит так, словно ты не в себе.       — Я не в себе, — соглашается он без тени раскаяния, — Я не в себе примерно с тысяча шестьсот семьдесят первого года, но теперь оно ощущается иначе. Я терпел, Оля. Но ты, как всегда, права. Годы уходят. А терпение иссякает. Я готов простить тебя и принять обратно. Конечно, без этого... — Соколов кивает на Машу, не сумев подобрать подходящего слова. Он не слышит сам себя, — Без этого чудо. Но тебе не привыкать бросать любимых, верно же? Ничего, у всех свои недостатки. И на твои я могу закрыть глаза.       Он сокращает расстояние между ними до минимума. Отступать уже некуда. Оля упирается руками ему в грудь. Девочка издаёт невнятный крик и тут же затихает.       — Уходи, Фрол... Андрей... Неважно. Уходите все.       — Сначала выслушай, — он впивается в её подбородок грубыми пальцами. Ольга придушенно вздыхает, мотнув головой, но он только усиливает хватку, возвышаясь над ней горой, — Ты украла моё будущее, украла всё, что я построил, нажил, заново воссоздал... Но я добрый. Я приму тебя назад, словно ничего и не было. Только... — во рту пересыхает, — Пойдём со мной, Олечка. В Париж, в Петербург... Да хоть на край света! Пойдём — и ты увидишь, как я построю новый мир на обломках старого. Больше не будет Дружины, тебе не нужно будет прятаться здесь, как преступнице, и терпеть нелюбимого мужа. Мы сотворим не липкую паутину обещаний, что душит слабых ложью, не уродливый крик толпы, требующей равенства в рабстве, и даже не карточный домик из лозунгов, который рассыпается от первого дуновения правды. Нет, мы сотворим царство, где не будет ни вампиров, ни людей. Где никакие Дашковы не придут и не застрелят твоего отца словами. Где твои дети будут равными среди равных. Мы выметем под метёлочку всех упырей-монархистов и этих наглых церковников, что забирают последнюю копейку у старухи, прикрывая своё богохульство новоязом лицемерия. Мы начнём обращать желающих и исцелять растерянных. Мы сожжём саму суть бюрократии, коррупции и взяточничества, всю эту миниправду лживых протоколов, где слова теряют смысл, а факты переписываются под нужды дня. Я стану главой Дружины в ближайшие пять лет. После — министром. Мне хватит сил, чтобы расколоть систему изнутри, и отомстить всем тем, кто нас клеймил и использовал. Люди больше не будет трудиться на Большого Брата, женщинам никогда не придётся кормиться проституцией, а их мужьям — воровать. Наш мир забудет о двоемыслии. Никто не будет называть войну миром, рабство — свободой, а незнание — силой. И если кто-то осмелится сказать нам, что дважды два равняется пяти, мы силой докажем ему обратное. Из этого всего родится новая эпоха, где Большой Брат — это мы.       Зелёные глаза расширяются, становясь почти бездонными. Каждое слово вонзается в Ольгу, точно нож. Не гнев, не ненависть, а безумный восторг и мессианская ярость в его голосе парализуют её целиком. Он пришёл не за местью и не за беглянкой, которая променяла его на другого. Он пришёл за её миром. Чтобы построить кладбище на пепелище всего того, что она знает.       — Ты... — выдыхает она, — Ты сошёл с ума. Ты говоришь не об исправлении, а об апокалипсисе. Ты хочешь стать хуже всех тех, кого ненавидишь. Хуже Юсупова, Васи, Дружины... Ты хочешь быть Богом!       Сумасшествие? Нет, это ясность. Соколов наконец-то видит цель и истинный путь перед собой. Не жалкое копание в бумагах и не угождение Чернодубу, а абсолютная, очищающая власть.       — Богом? — холодно усмехается он, — Нет, Олечка, я хочу быть творцом.       Его рука, всё ещё находящаяся на её подбородке, опускается вниз. Пальцы скользят по горлу. Не сжимают. Лишь касаются, надавливая на пульсирующую вену.       — А ты будешь моей Евой, — его тон становится почти любовным, как бывает у людей в самые интимные минуты, — Первой женщиной нового мира. Ты будешь создавать не яды, как в былые времена, а будущее. Будешь лечить не тела, а саму суть этого прогнившего общества.       Лёва склоняется вниз, опаляя её лицо жаром, что пахнет табаком и дорожной пылью.       — Представь, — он говорит так же тонко, как создают кружево, — Никаких Дружин, плетущих интриги в тёмных кабинетах, никаких Старцевых с их выродками, никаких Юсуповых, покупающих прошлое за евро. Только правда, сила и воля. Наши дети... — его горящий взгляд падает на колыбельку, — Наши дети унаследуют чистую землю.       Оля зажмуривается. По её спине градом катится холодный пот. Не от страха, а от отвращения.       — Моя дочь не будет частью твоего кошмара, — цедит она, — Ты не творец. Ты... чума.       Она отшвыривает его руку от своего горла, рванувшись в сторону. Сила, подкреплённая материнской яростью, поражает её саму.       — Я не забирала у тебя будущее! — остатки сдержанности разлетаются на тысячи осколков, — Ты сам его разрушил. Ты выбрал Карамору, Юсупова, идею... Ты ни разу не спросил, как я себя чувствую после смерти отца. Ни разу не поинтересовался, хочу ли я замуж или меня устраивает быть воровкой, срезающей старухам кошельки, и твоей любовницей. Ты выслал меня из Парижа! А я ждала, как дура! Ждала каждого письма! Но вместо поддержки, вместо слов любви или банального вопроса о том, какого мне быть пленницей в собственном доме, ты спрашивал меня о Петре Каразине! И я поняла, что люблю призрака, который...       — Врёшь, — холодно отчеканивает Соколов, — Я хотел приехать. Ты сама не позволила.       — Потому что Таша читала все мои письма! Она оказалась гораздо мудрее той больной идиотки, которая верила в мужчину, сбежавшего от неё во Францию. Поэтому я выбрала Васю! Он любил и любит меня просто за то, что я есть! Не так, как ты или Юсупов.       — Не смей сравнивать меня с этой тварью, — предупреждает он.       — А я буду. Ты так же эгоистичен и слеп, так же готов принести в жертву тех, кто тебя любит, ради своих химер.       — Замолчи.       — Ни за что, — Ольга встряхивает волосами, разливая жидкую медь по груди, — Твоё «идеальное царство» — это ад, в которой нет места любви, сомнению и даже простой человеческой слабости. Ты хочешь заменить одну тюрьму на другую. Ты не лучше Юсупова. Ты ненавидишь его не за то, что он продал Родину или воспользовался мной, а за то, что он свободен. Свободен быть подлецом, свободен быть дураком, свободен тратить миллионы на глупости! А ты как был рабом, так и остался.       Забывая про осторожность, Соколов делает резкий выпад вперёд. Его рука тянется не к ножу, а к её запястью, чтобы схватить, притянуть и силой вбить ей в голову величину его замысла.       — Ты ничего не понимаешь, дура, — он теряет остатки рассудка и контроля, — Я предлагаю тебе силу. Мы будем...       Хлопок.       Громкий, как выстрел. Лёва замирает, хватаясь за обожжённую щёку. Слабая Олина ручка вдруг причиняет ему такую боль, что в глазах темнеет. Весь мир сужается до бледного девичьего лица и рыжей головки в колыбели. Разум окончательно рухает в пропасть. Чёткий план? Настасья? Дружина? Всё смешивается в кровавый вихрь. И остаётся лишь одно простое, банальное желание: уничтожить препятствие на пути к его совершенному миру.       — Сука, — его пальцы выхватывают из кармана нож.       Второй рукой он хватает Ольгу за волосы, резко запрокидывая её голову. Его губы прижимаются к её губам, заглушая пронзительный крик боли, рвущийся из неё наружу. Это мало походит на поцелуй. Скорее, на клеймо прокажённого, желающего заклеймить кого-то в ответ. Он чувствует её слабые попытки вырваться, и в этот момент что-то внутри него окончательно ломается, перерабатывая боль и обиду в расчётливую жестокость. Оля выпускает клыки и со всей силы вонзается ему в губу. Кровь смешивается со слезами, хлынувшими из её глаз. Лёва пытается отыскать в ней хоть каплю той Олечки, которую он когда-то знал, которая терпела жёсткие усы, его секреты и молчание, но эта новая женщина успела насквозь провонять Василием, его правильностью, честью и раболепным терпением.       Соколов обхватывает девичью шею заученным, солдатским жестом, не воспроизводящим лишнего шума. Захрипев, Оля дёргается. Её губы, красные от его крови, смыкаются в неприступную линию. Широко раскрытые глаза, полные немого ужаса, зажмуриваются на секунду. Тут же открывшись, устремляются к колыбели.       — Маше...       Воздух перестаёт поступать. Лёва неторопливо считает про себя: десять секунд, пятнадцать... Её тело обмякает, а руки бессильно опадают вниз. Лишь трепещущие веки и сорванное тихое дыхание показывают, что Оля ещё жива. Он аккуратно опускает её на пол, бережно поправляя сбившийся шёлк. Синяки вскоре исчезнут. Спасибо регенерации.       Соколов покрепче перехватывает рукоять ножа. Серебряное лезвие тускло поблёскивает в лучах солнечного света. Он поднимает девичью руку, открывая своим глазам вид на тоненькое запястье. Нож глубоко вонзается в вену, разрезая нить судьбы строго поперёк. Тёмная кровь тут же выплёскивается наружу, пачкая его перчатки, растекаясь по полу и заливаясь под детскую кроватку.       «Самоубийство на почве послеродовой депрессии. Она всегда была истеричкой, даже Василий поверит. Виктор — тем более».       Лёва брезгливо вытирает нож о внутреннюю сторону пальто. Он видит мир, как во сне, — почти убийство в состоянии аффекта, но в десять раз скрупулёзнее. Он достаёт из кармана платок и флягу со спиртом, осторожно убирает собственную кровь с застывших девичьих губ и даже промывает Оле рот, уничтожая все свои биологические следы. Рукоять ножа он тоже обрабатывает. Запах характерный, но он быстро выветрится, если открыть окно. К тому же, за телом приедут не раньше, чем через сутки. К тому моменту уже начнётся процесс разложения.       Соколов придаёт телу естественную позу, положив нож рядом с рукой, сжатой в кулак. Немного подумав, он поднимается и подходит к туалетному столику. Шкатулки, забитые украшениями, заставляют его веко машинально дёрнуться. В одной из них обнаруживается целый ворох писем. Не от Андрея. От Васи. Лёва, даже не взглянув на содержимое, разрывает их на несколько частей и высыпает на лакированную поверхность стола все кольца, браслеты и подвески. Бардак будет кстати. Пусть те, кто приедут, решать, что у неё произошёл срыв.       Соколов протирает спиртом всё, до чего дотрагивался, и мощным жестом сбрасывает со стола все флакончики духов. Они разбиваются с таким громким звуком, что все копошения на нижнем этаже затихают. Слышится далёкое:       — Оля? Всё в порядке?       Сладкие ароматы разливаются по комнате, перебарывая даже силу высокоградусного спирта. Лёва кидает на Ольгу последний взгляд. Рыжие волосы, рассыпавшиеся по полу, кажутся такими же яркими, как и в её юности. Из запястья продолжает течь кровь.       Никакой пустоты. Никакого раскаяние. Только бесконечное чувство триумфа. Он доказал, кто сильнее, не только ей, Васе и их выродку, но и самому себя.       — Оля?! — крик повторяется. Внизу что-то грохает.       Соколов бесшумно подходит к окну. Девочка из колыбели прослеживает за ним ничего не понимающим, чистым взглядом       — Ничего личного, Машенька, — он почти не размыкает губ, — Просто тебе не повезло с семьёй.       Он перелезает через подоконник, надевает сапоги и спрыгивает в сугроб. Приземление выходит весьма щадящим. Всхрустнув спиной, уже явно отвыкшей от таких кульбитов, он прижимается к стене, добредает до смеси своих и Васиных следов и бежит, не позволяя себе оглянуться назад. Сквозь подошву пятки лижет холодный снег, но он почти не чувствует его, сосредоточившись на дыхании и мерном звуке своих же шагов. В голове план обретает форму и расслаивается на множество дорог. Вася пусть пока живёт. Руневские и Юсупов... Тоже. Торопиться ни в коем случае нельзя. Спешка ещё никого до добра не доводила.       Он выползает через забор и растворяется средь домов, уже не слыша, как Наталья Павловна, нашедшая свою любимицу с перерезанными венами, заходится криком и плачем. Лёва бежит вперёд, на встречу своей судьбе и веретену, которое ему хочется перекрутить.       Бомба начинает обратный отсчёт.       Он возвращается в Петербург спустя трое суток и сжигает всю одежду, которая была на нём в день убийства. Виктор испаряется без следа. От болтливой Алины Соколов узнаёт, что у него погибла подруга.       — Убийство? — якобы участливо спрашивает он.       — Самоубийство, — исправляет Руневский, поджав губы, — Странная история. Но Виктор Алексеевич очень расстроился. Плакал, кажется.

***

      Июль, 2008 год.       Петербург, пропитанный запахами Невы и разгорячённого асфальта, дышит влагой и невыносимым, просто убийственным жаром. Солнечные лучи, словно надеющиеся выжечь на спине клеймо, бросают неровные отсветы на заваленный бумагами стол. Соколов, в новом, но уже слегка помятом костюме, сидит, уткнувшись в доклад Руневского о поездке в Псков, где вампиры недавно загрызли целую семью. На погонах блестят тяжёлые звезды генерала. Звание необходимо для министерской должности. Просто красивая картина, не имеющая ничего общего с реальной армией и со званиями, выстраданными потом и кровью.       Отчёты, протоколы, совещания... Бумажная машина, перемалывающая реальность в аккуратные столбцы цифр. Голова раскалывается. Александр Константинович пишет очень лаконичные отчёты, да и почерк у него — загляденье, но Лёва всё равно порядком подустал. Прыжки между Министерством внутренних дел и Дружиной вытягивают из него все силы.       Тем более, сейчас, когда он сидит не среди пыльных шкафов, а в кабинете главы.       Путь Чернодуба длиной в пять с лишним веков подошёл к концу. Он умер быстро и безболезненно, всего лишь на секундочку коснувшись головой подушки. Его тихая смерть, переросшая в пышные проводы, отсрочила собрание Негласного комитета на несколько дней, но сразу же по завершению всех церемоний Свечников, на правах, полученных им ещё при Александре I, указал всем на острую необходимость выборов. Спорили долго. У Соколова было трое конкурентов: Аракчеев, Новосильцев и сам Владимир Михайлович непосредственно. Его кандидатуру постоянно выдвигают. Руневский, конечно, проголосовал за названного отца. Новосильцев провалился ещё на начальном этапе, Аракчеев сломался, когда Александр Константинович поддел его на счёт недавней не особо положительной реформы в Министерстве обороны.       Под конец Лёва совсем отчаялся. Князь Свечников — сильный противник. Будучи негласным патриархом, к которому ходит за советами сам Николаша Романов, он мог бы без труда всех обскакать. Но вместо того, чтобы занять пост, он сложил с себя всю налагаемую на него ответственность и заявил:       — Я не знаю, что мне делать с этой Россией будущего. Я голосую за Льва Андреевича Соколова. За вампира, который знает. За вампира, который не просто видит страну, а чувствует. Уверен, что его здравые амбиции и многолетний опыт стратега выведут нас из кризиса.       Вот так Соколов стал главой Священной Дружины.       После этого всего Свечников навсегда покинул Негласный комитет, сославшись на усталость и нежелание продолжать игру. Руневский его мнение оценил и поздравил Лёву лично. Интересно, знают ли они, что половину Негласного комитета науськала Сонечка?       Соколов привык быть её любимой марионеткой. Именно её незримое влияние и авторитет сделали его тем, кто он есть. Замминистра внутренних дел, глава Дружины, желанный гость в любой вампирской семье. Соню боятся. Попустительство Чернодуба и неопытность Николаши развязали ей руки несколько лет назад, и пусть официально она в Дружине не числится, её слово значит больше, чем любой Устав.       Она немного властолюбива. Не до фанатизма, конечно, но тревожные нотки присутствуют. Ей самой место главы не светит даже в мечтах, поэтому Лёва послушно несёт её волю в свет. Соня безумно предана России. Все её победы и поражения она воспринимает на собственный счёт. Именно поэтому Соколов старается не расстраивать её лишними неудачами. Велик шанс, что в таком случае она вспомнит о том, что в мире, помимо работы, существуют ещё и люди. В том числе, и он.       Ему удобнее жить в том тихом вакууме, который создаёт вокруг него её присутствие. Лёва стремится к высоким должностям, но никак не к публичности. У него есть дела поважнее.       Например, приступы, по интенсивности сравнимые разве что с ажиотацией. Это не невроз, а настоящая эмоциональная судорога, проходящая по его душе при каждом задетом триггере. Раньше это всё казалось ему нелепостью, а его познания в психологии ограничивались популярной у дам меланхолией и посттравматическим расстройством, от которого страдала Соня после войны. После смерти Ольги ему пришлось расширить свой кругозор. Сначала всё было нормально. Лёва радовался — и ничуть из-за этого не страдал, потому что первое убийство он совершил ещё будучи совсем юным казачонком. Но чем дальше, тем тяжелее становилась его нынешняя реальность. Муки совести? Нет, ни в коем случае. Галлюцинации? Да.       Но для него это скорее мистифицированное явление суккуба и резкий выброс эмоций, накопленных за последние десятилетия, чем диагноз. Проклятые голоса... Слишком громко! И даже на множественные личности не свалишь, потому что Соколов осознаёт себя полностью, игнорируя некоторые периоды аффективных состояний. Жажда понять эту часть собственного «Я» привела его к книгам. Не к научной литературе, — хотя и в ней, конечно, нашлось немало полезного, — а к засекреченным трактатам, извлечённых из самых тёмных архивов Дружины, и к конгломератам знаний, найденных в подвалах европейских библиотек. Труды людей, если исключить гностицизм, мало его интересуют, потому что там есть только переливание из пустого в порожнее, а вот записи, сделанные первыми поколениями вампиров... Ух! С такой жадностью он не поглощал даже подсунутого Олей Шекспира. Он не нашёл ответов на самые главные вопросы, но удовлетворился скудными записями о сути вампирской смерти.       В некоторой степени Соколов даже умудрился переплюнуть всех, кто был до него. Убийство Ольги стало для него каталитическим событием. Её тело — жертва, принесённая им на алтарь собственного становления, а множественность — это не проклятие, а оружие, которое сделало его легионом. Лёва не хочет власти — он хочет пересотворить реальность и создать мир, который сможет выдержать тяжесть его личин. Это прозрения и эволюция. Лучшее из того, что с ним случалось за всю жизнь.       Его размышления прерывает назойливый писк, идущий из-за стенки. Стрелка на часах отсчитывает ровно пять секунд, — и писк тут же повторяется, перерастая в истошный рёв. Лёва морщится, словно от зубной боли. Опять этот чёртов младенец! Виктор, вопреки всем правилам приличия и служебного этикета, постоянно таскает в Мариинский дворец своего сына, Игоря. Мальчик родился всего пять месяцев назад, но уже успел спать настоящим проклятием для Агаты Дмитриевны. Место в министерстве, за которое она боролась годами, досталось её же мужу. Виктор искренне любит жену, да и к власти он не рвался, но получилось так, как получилось. Агата посчитала это за личное оскорбление. Ребёнка она явно не хотела, поэтому теперь Виктор берёт его с собой на работу, чтобы дать ей передышку и время на то, чтобы примириться с материнством.       Но Соколову плевать на их семейные драмы. Его бесит шум.       Детский крик всё не утихает. Швырнув ручку на стул, он поднимается и, дойдя до выхода, резко распахивает дверь. Хватает нескольких шагов, чтобы преодолеть расстояние до соседнего кабинета. Он уже успел сто раз пожалеть, что сделал Виктора своим заместителем в Дружине. Стоило оправить его в архив. Пусть там бы нянчился, сколько влезет!       Картина, открывшаяся глазам, заставляет Лёву замереть. Обычно упорядоченная территория сейчас выглядит так, будто здесь ураган прошёлся. Везде валяются погремушки, пахнет смесью молока и крови, а визгливый Игорь, видимо, решивший стать новой Иерихонской трубой, находится в центре всеобщего внимания.       У окна стоит Соня, которой час назад ещё не было ни здесь, ни в Петербурге в целом. Прижав мальчика к груди, она что-то упорно втолковывает растерянному Виктору, пока Алина Руневская, якобы уехавшая в Выборг на задание, корчит ребёнку рожицы. Её вечно растрёпанные волосы сейчас собраны в пучок на затылке, но несколько шоколадных прядей уже успели вырваться на свободу. На лице отображаются следы дорожной усталости, губы, растянутые в хулиганской улыбке, обведены бледно-розовым, а подводка слегка потекла из-за жары. На плечи накинут дорогой пиджак, скорее всего выбранный Руневским, но из-под него выглядывают свободные чёрные штаны, не имеющие к классике ровным счётом никакого отношения. Атласный шарф на её шее гармонирует с помадой, но в целом Алина выглядит так, что у какого-нибудь Юсупова точно бы случился инфаркт. Эти двое вечно собачатся из-за всякой ерунды, когда Феликс снисходит до Дружины с высоты какой-нибудь Италии.       — Какую группу крови вы ему даёте? — Соня поудобнее перехватывает Игоря, опуская его маленькую голову себе на плечо.       — Третью, — смущённо бормочет Виктор, — Мы с Агатой...       — Ребёнок — это не вы с Агатой. Ему подходит только первая отрицательная.       — Почему?       — Потому что там нет ненужных примесей. Найдите себе хорошего донора. Не пьющего, не курящего и со здоровым рационом, — Соня аккуратно расцепляет детские пальчики, добравшиеся до её косы, — У Игоря скоро клыки резаться начнут. И если вы не хотите, чтобы он откусил кому-то нос, советую озаботиться поставкой нормальной крови, а не той баланды, что пьёте вы сами.       — Я понял, — Виктор пристыжено опускает взгляд, — Вы просто волшебница. У Агатушки он так орёт, что мы просто не знаем, что с ним делать. А вы, вон, сразу его угомонили.       Ребёнок и правда выглядит поспокойнее. Либо его веселят гримасы Алины, либо у Сонечки руки из золота. В её обычно строгих чертах прослеживается поразительная мягкость, а в глазах горит голодная, неподдельная тоска, вызывающая у Соколова почти физическую неловкость.       Он стучит по косяку, наконец выдавая своё присутствие.       — Господа хорошие, вас не смущает, что рабочий день в самом разгаре?       — Лев Андреевич! — Виктор всплёскивает руками, — Простите, пожалуйста, я знаю, что мы вас отвлекаем. Игорь сегодня такой капризный, да и Агата не выспалась...       Лёва хлопает дверью громче положенного. В нём клокочет усталое раздражение, но вид ребёнка на Сониных руках сбивает его со злобной мысли.       — Мы не в яслях, — сухо произносит он, — У вас дома нет прислуги?       — Есть, но...       — Всякое бывает, — вмешивается Алина, как обычно плевать хотевшая на то, что никто её не спрашивал, — Да и Соня справляется на ура. Жалко, что за усмирение младенцев не дают ордена.       Соня наконец обращает на Соколова взгляд. Мягкость тут же исчезает, сменяясь привычной собранностью. Она чуть кивает другу:       — Здравствуй. Я как раз приехала поздравить тебя с новой должностью, — пауза. А затем беззлобное, — Выглядишь, кстати, отвратительно.       — У меня полно работы, — огрызается он, стараясь не думать о том, как нелепо этот ребёнок смотрится в кабинете, где вершатся целые судьбы, — А у вас двоих, — он стреляет глазами в сторону Алины и Виктора, — видимо, её нет.       — Я всё закончила, — Руневская пожимает плечами.       — Отчёт?       — Будет к вечеру.       Зараза. И не придерёшься ведь! Алина лучше всех выполняет поставленные перед ней задачи. Комар носу не подточит.       — А вы, Виктор Алексеевич? Долго ещё собираетесь бездельничать?       — Я в поисках няни, — неловко прокашливается Виктор, — Извините за этот беспорядок. Я всё уберу.       — С этим балластом на шее? Нет уж, — Лёва щёлкает языком, — Идите домой.       — То есть?       — То есть, у вас есть ровно девятнадцать часов на то, чтобы обеспечить своего ребёнка кровью и надсмотрщиком. Выходной.       — Не могу же я бросить дела...       — Вы всё равно их не делаете, — Соколов отмахивается, — Пойдём, Сонечка. Хватит считать ворон.       Она еле слышно вздыхает. Алина перехватывает Игоря из её рук, и мальчик тут же издаёт слабый писк, видимо, удивлённый сменой положения. Руневскую с детьми увидишь редко, но они ей идут. Вся Дружина знает, как Свечников мечтает о внуках и какой противной становится Алина, когда о том заходит речь. «Мы с Сашенькой ещё ничего не решили, надо же для себя пожить», — говорит она обычно, а Лёва в такие моменты возносит благодарность небесам за то, что он и Руневские обитают в разных концах дворца. Он ещё в прошлом здании Дружины успел наслушаться, как эти двое живут для себя за его стенкой.       — Спасибо вам, — Виктор одаривает Соню улыбкой.       — Не за что, — машинально отвечает она, поправляя галстук, — Вы молодец. А на счёт Агаты Дмитриевны... Дайте ей время, хорошо?              — Я стараюсь.       — Вот и славно, — она треплет его по плечу, а после обращается к Алине, — Я заеду к тебе вечером. Можно?       — Нужно, — кивает Руневская.       Когда они заканчивают со всеми любезностями, Соколов выходит из кабинета. Соня — за ним. Оказавшись на его территории, она сразу же занимает стул для посетителей и как ни в чём не бывало сообщает:       — Я соскучилась.       — Я тоже, — легко признаётся он, давно уже не видя трудностей в том, чтобы разговаривать с ней откровенно, — Где Миша?       — В Москве. У мальчиков возникли некоторые трудности. Он обещал разобраться, а я решила, что хочу лично увидеть, как мой дорогой друг примеряется к месту главы. Впору ли корона, Лёвушка?       — Мы оба знаем, что моё назначение — это твоя заслуга. И, возможно, Свечникова.       — Все в тебя верят, — Соня останавливает на Соколове взгляд, в котором в равной степени перемешаны ласка и строгость, — Я чертовски рада, что именно ты удостоился этого кресла. Николаша доволен.       — Мальчик будет доволен, даже если ты напихаешь ему в глотку червей, — ворчливо замечает Лёва, падая за стол, — Он глуповат.              — Он молод, — исправляет она, — И он учится в своём темпе.       — Слишком долго.       — У него впереди целая вечность на то, чтобы вызубрить Россию от корки до корки, — её глаза скользят по генеральским погонам на крепких плечах, по бумагам на столе. Это всё — символ её власти. Почему тогда на её лице отображается такая мука? Всего секунда. Жалкое мгновение, за которое Лёва успевает прочесть каждую мысль в её голове, — Он даже успеет обзавестись женой и детьми.       — Сонечка...       — Молчи. Я знаю, что ты скажешь.       — Не знаешь, — неожиданно мягко возражает он, — Я понимаю, что тебе обидно.       — Мне не обидно, Лёв. Мне просто... нечестно, — Соня цепляет кончиком пальца цепочку, торчащую из-под воротника. Блеск её креста знаком Соколову до тошноты, — Мне иногда кажется, что у всех в этом мире либо уже есть дети, либо непременно будут в скором времени. Даже у Агаты... Она видит обузу в собственном сыне, ей нужно только место повыше и должность посолиднее, чтобы все точно заметили её новую причёску или тушь. Она не ценит то, что имеет.       Знакомое чувство вины и беспомощности сжимает ему горло. Это особенное ощущение. Такое, какое он бы никогда не смог испытать по отношению к Ольге или к другой женщине. В Сониных глазах плещется невозможная горечь. Её руки, умеющие держать оружие, подписывать смертные приговоры недругам и дёргать людей за ниточки, сжимаются в кулак. Тут же разжимаются. Соня совершенно бессильна перед своим самым недостижимым желанием. Эту несправедливость не исправишь ни властью, ни деньгами, ни вечностью. Лёва смотрит на свою Сонечку, которая внезапно кажется ему очень хрупкой, и все его звёзды и чины меркнут перед этой страшной, нечеловеческой правдой, тяжким грузом лежащей на её душе.       Он не знает, что с ней делать в такие моменты. Куда деваться, что говорить, каким быть?       — У тебя кто-то есть сейчас? — спрашивает он, поправив отчёт Руневского. Соколов не ждёт, что Соня ему ответит. Его патологическая неприязнь ко всем особям мужского пола в её окружении хорошо ей известна.       — Нет, — на удивление легко признаётся она.       — Почему?       — Потому что мне некогда.       — Достойная причина.       — Могу поспорить, что у тебя такая же.       — Возможно, — глухо соглашается он. Перед глазами встаёт рыжая пелена, пятна крови на полу, чёрные зрачки, обрамлённые зеленью, — Наплюй на это всё. У меня тоже нет детей — и ничего. Живу же как-то.       Я их сам убил. Почти своими руками.       — Ты другой. Ты всё на свете способен перенести.       — Нет. Ты гораздо сильнее меня. И если кто и заслуживает... — он не договаривает. Мысль о ребёнке на её руках кажется ему кощунственно неправильной. Как будто его ограбили! Отогнав от себя такой вариант развития событий, Соколов подталкивает к ней отчёт, — Почитай. Руневский накрыл целую группу вампиров в Пскове.       — Обычный понедельник Александра Константиновича, — Соня равнодушно пробегается глазами по буквам, — Скольких они убили?       — Пятерых.       — Сложно было замять?       — Безумно сложно, Сонечка.       Она морщится. Лёву ужасно тянет покурить, но у неё в последние годы обострились приступы мигрени, поэтому он держится. Изучив доклад, она ставит минималистичную подпись в конце, в точности повторяя его почерк.       — Выпиши Руневскому премию, — просит она, — Они с Алиной как раз собирались в отпуск.       — Я ещё не дал им разрешения.       — Значит, дашь. На них и так держится вся раскрываемость.       Лёва неохотно кивает. Он переводит взгляд на наручные часы. Время как раз близится к позднему обеду. Он уже хочет предложить ей выпить кофе, как вдруг она спрашивает:       — Где Юсупов?       Это имя всегда действует на него, как красная тряпка на быка. Он цедит, пожимая плечами с нарочитой небрежностью:       — Шляется по Европе. Его уже месяц в Дружине никто не видел.       — Зато его видит вся остальная Россия. Я заметила афишу, когда ехала сюда. В Мариинском театре показывают новый балет. Угадай, кто спонсор?       — Да он издевается! — выплёвывает Лёва, — Он каждые три месяца приплывает сюда на своей позолоченной яхте и разбрасывается деньгами, которые наверняка нажил на спекуляциях или предательствах.       — Теперь ты стал главой. В отличии от Чернодуба, тебе хватит ума вовремя пресечь этот цирк.       — Чего конкретно ты хочешь?       — Хочу знать, когда он в Петербурге, а когда — нет, — меж её бровей мелькает тонкая складка, — Я не планирую с ним пересекаться ближайший лет пятьдесят. И будет очень мило, если ты сделаешь для этого всё возможное.       — Ты его боишься?       — Нет, — Соню почти оскорбляет такое предположение, — Просто не нужно провокаций.       — Для начала перестань собирать сплетни о нём.       — Они сами меня находят. Такое чувство, что у меня на лбу написано: «Расскажите мне всё, что знаете о Феликсе Юсупове». О нём пишут в газетах, его обсуждают в Дружине, его фамилия звучит из каждой бочки. Я так не могу. Я задыхаюсь, даже если мы просто находимся в одном городе. Иногда создаётся такое ощущение, что он купил Петербург.       — Почему тебя это так тревожит? — Лёва задаёт вопрос, на который давно не мог решиться. Злость всегда добавляет ему храбрости.       — Мне его жалко, — беспомощно признаётся Соня.       — Жалко? — тупо повторяет он, вытаращиваясь на неё, как на последнюю идиотку, — Я думал, мы уже прошли этот этап с молитвами. Зачем ты продолжаешь ковырять ножом свою рану? Ты себя вообще слышишь? Ты говоришь про мужчину, который бросил тебя, когда ты ему надоела. Я, конечно, знаю, что ты превращаешься в форменную дуру, когда на горизонте появляется кто-нибудь с кудрями и слащавой бабьей рожей, но не настолько же, чтобы унижаться...       — В жалости нет ничего унизительного, — её тон обретает стальные нотки, — Да, он тварь. Да, он меня раздражает. Да, я хочу, чтобы он раз и навсегда забыл дорогу в Россию. Но это не отменяет того, что я всегда желала ему лучшей жизни.       — Я желаю ему сгореть в аду.       Как можно быть такой дурой? Лёва до сих пор помнит, как Оля сбежала от Юсупова, сверкая пятками, как он ей изменял, как пользовался её неопытностью и молодостью, как... Это лучшее доказательство тому, что он в принципе не способен на человеческие чувства.       — Это твой выбор. И я тебя за него не осуждаю. Просто сама я не хочу кормиться ненавистью.       — Это слабость.       — Возможно, — Соня сжимает зубы, — Но это... по-человечески.       — Ты ждёшь от меня аплодисментов? Так знай, что я не хлопаю глупцам.       — Не хлопай, дорогой. Я в том не нуждаюсь. Просто убери его имя с каждой стены и предупреждай меня об его приездах. Чтобы я понимала, когда мне стоит здесь появляться, а когда — нет.       Соколов многого в ней не понимает. Как эта женщина может быть такой жестокой к врагам и одновременно такой мягкой с предателями? В её глазах и правда нет страха. Только усталая решимость. Она не просит уничтожить Юсупова, она просит тишины.       — Хорошо, буду обо всём тебе докладывать, — слова встают поперёк горла. Лёва передразнивает её голос, — «Юсупов здесь, Сонечка, прячься».       — Избавь меня от своего сарказма, — она встаёт, поправляя пиджак, — Я просто хочу жить, не оглядываясь на его имя на каждой грёбаной афише. По-твоему, я многого прошу?       — Для него? Да. Он никуда не денется. Будет возвращаться в Петербург снова и снова, пока мы не вытащим эту занозу с корнем. Либо пока она не сгниёт.       — Тогда пусть гниёт где-нибудь в Ницце, а не на моих глазах, — Соня разворачивается, — Надеюсь, ты меня услышал.       — Более чем, — буркает Соколов. Прежде, чем она успевает уйти, он окликает её, — Сонечка.       — Что?       — Пообедаем?       — Не сегодня, мой хороший, у меня назначено ещё три встречи. Так что, до вечера.       Дверь захлопывается с тихим щелчком. Раздражённо выдохнув, Лёва подходит к окну. Внизу кипит Петербург. Где-то там должна быть афиша с именем Юсупов.       Жалко. Это слово висит в воздухе, как ядовитый газ. Она жалеет того, кто сломал её! Лёва видит в этом главный её недостаток. Брешь в броне. Это служит ему напоминанием о том, что он, вечный солдат, не способен дать ей даже элементарного покоя. Соня не просит, чтобы он превышал полномочия, но показывает, что нуждается в его защите. А Соколову просто хочется стереть Юсупова в порошок. Вышвырнуть его из Дружины, запретить ему появляться в России и превратить его жизнь в кошмар наяву. Но ещё рано. Лёва только начал вставать на ноги.       Поэтому пока ему остаётся только прислушиваться к Сониным просьбам. И он готов, даже если для этого ему придётся сжигать все афиши, подкупать газетчиков и устраивать неприятности для каждого княжеского дела.       В конце концов, он ведь ненавидит Юсупова.       Почти так же, как самого себя.

***

      2014-2019 годы.       Россия дышит нефтяным чадом и новыми деньгами. Шаг за шагом, ступень за ступенью, кабинет за кабинетом... Назад? Поздно. Вперёд? Небезопасно. Но Лёва идёт, безжалостно уничтожая все преграды на своём пути. Не без помощи Сонечки, конечно. В начале весны, под шумок южной истерии, у неё появляется шанс протащить его за шкирку через всё министерство. Она собирает компромат на его конкурентов, превращает его реальные и выдуманные заслуги в один неоспоримый аргумент и нашёптывает сильным мира сего о «надёжном человеке в Дружине».       В мае Соколов становится Министром внутренних дел. Ещё больше ответственности, ещё больше ненависти к самой системе. Теперь он отвечает не только за вампиров, но и за всю полицейскую свору. Доступ к секретной информации, связи в любом уголке страны, неограниченное количество ресурсов — и это только меньшая часть из того, чем он начинает располагать. Не желая лишний раз подставляться и провоцировать людей своими взглядами, Лёва старается принимать решения, основанные на либеральной идеологии. Руководитель он жёсткий и нетерпимый, но политик из него выходит мягкий и отчасти даже ведомый. Так, по крайней мере, думает Соня. Стоит ему только занять министерский пост, как она осыпает его столь умилительными в своей искренности поздравлениями, что Соколову становится некомфортно.       Знала бы она, чем он занимается на самом деле!       С две тысячи десятого года его план начал обретать физическую форму, но лишь после принятия новой должности у Лёвы появляется шанс разгуляться по-настоящему. Он переезжает из Петербурга в загородный дом, прячется за забором в четыре метра высотой и наконец берётся за то, что откладывал столько лет.       В комнатах почти нет мебели. Соколову ничего не нужно, кроме стола и кровати. Сонечку такой расклад не особо устраивает, поэтому через несколько месяцев у него появляются шкафы. Гостевые спальни, заранее определённые под неё и Мишу, имеют самый обжитый вид. В остальном же по коридорам гуляет ветер. Из прислуги — только уборщица, наведывающаяся раз в неделю, из развлечений — коллекция его ножей и подаренных Соней картин.       По плану дом предполагает чердак, но ни она, ни Миша не задаются вопросом, почему на него нет выхода. Лёва не поднимает эту тему, втайне радуясь тому, что лестница запрятана в глубине его кладовой. Даже если она будет обнаружена, никто не удивится: кого, в конце концов, вообще волнуют чердаки?       Посмотреть, конечно, есть на что. Большое пространство под крышей напоминает либо логово безумного картографа, либо военный штаб. Любой, кто попал бы сюда, непременно покрутил бы пальцем у виска или — что вероятнее — отправил бы Лёву в места не столь отдалённые и хорошо ему знакомые. К счастью, гостей здесь не бывает.       Карты России, утыканные булавками и оплетённые цветными нитями, устилают пол, подобно осеннему ковру. Иной раз Соколову приходится через них продираться, как через минное поле. Жёлтыми полосами он обозначает Дружину, синими — человеческие структуры. Отдельно Лёва следит за вампирами из старой гвардии. Особенно густая паутина вьётся вокруг Москвы, Петербурга и ещё нескольких городов.       Столы завалены различными списками, планами, потрёпанными тетрадями, блокнотами и досье. У Соколова есть расписание Руневских, схема особняка, который Юсупов не так давно построил на Финском заливе, и компромат на каждого, кто как-либо с ним связан. Адвокаты, партнёры по «бизнесу», повара, садовники, интересный Павлик, который некогда был крепостным. Феликс, видимо, питает особую слабость к своим питомцам. Лёва знает, с кем князь обедает и каких женщин предпочитает в постели. Кажется, единственный критерий: не быть похожей на приличную девушку.       Выше, на стене, расклеены газетные вырезки, распечатки светской хроники и фотографии. За центральное место с одинаковой упорностью борются Руневский и Юсупов. В зависимости от их поступков, Лёва меняет их местами. Князь, запечатлённый то на благотворительном балу в Венеции, то на открытии галереи в Лондоне, соседствуют со снимками Александра из Манчжурии, датируемых началом прошлого века. Рядом — Алина в различные периоды жизни. Что-то Соколов «позаимствовал» из архива, что-то случайно прикарманил за те два раза, что ему довелось побывать у Руневских. Особое презрение он испытывает к фотографиям, где Алина на сносях. Её девочке нет и полугода, но Соколов всё равно заранее её ненавидит из-за ассоциаций с Ольгой и Машей.       Свечников летает, как на крыльях, радуясь тому, что его противные дети наконец-таки подарили ему внучку. Варвара Александровна Руневская. Ребёнок под стать всей породе. Алина, вопреки распространённым мнениям, едва находит в себе силы на то, чтобы посидеть дома несколько месяцев. Сразу же по их завершению она ввязывается в такое опасное задание, что Свечникова и Руневского откачивает вся Дружина. Лёва следит за ними с большим интересом. Варя растёт капризной, избалованной и голосистой, как тысяча Игорей. Вокруг неё водят целые хороводы, Соня дарит ей неприлично дорогие подарки, а дедушка хвастается ей даже за партией в карты. Но больше всего Лёву изумляют новоиспечённые родители.       Закрытый Александр, чьё доброе слово никогда не обходится без толики многозначительного сарказма, преображается на глазах. Хуже, чем Виктор, в миллион раз хуже. Прочим родителям хватает совести соглашаться с тем, что их ребёнок неидеален, но Руневскому такой закон не писан. Он без ума и памяти обожает свою дочурку. Её балуют, как принцессу с самых первых дней. Лучшие няни, лучшие вещи, лучшие слова. Соколова это всё нещадно бесит. Даже Алина, которой он, вопреки воле, симпатизирует, превращается в форменную дуру, когда речь заходит о Варе.       Зачем Господу Богу столько детей, если он не может разобраться даже с теми, что уже есть на планете? Пока эта девочка ест с золотой ложки, некоторые не едят вовсе.       Соколов добавляет Варю на свою стену в виде размытой точки. Ему не нравится, что люди вокруг дрейфуют, как айсберги. Постоянно приходится что-то переделывать! Ещё в июне фотографиями Агаты был увешен целый метр: «Лоббирует закон о репатриации культурных ценностей. Юсуповская марионетка или отдельный игрок?», «Лакейская кровь — королевские амбиции», «Куда девались её бывшие мужья?». В сентября всю эту красоту приходится содрать, потому что Агата пропадает вместе с сыном, к которому воспылала странной, но любовью около трёх лет назад. Виктор исчезает за горой зелёных бутылок и завесой опиумного дыма, а Лёва, точно гончая, бросается по ещё неостывшему следу.       Агата и Игорь обнаруживаются в Америке. Они с Виктором развелись. Её новый муж, работающий в Сенате, является человеком. Соколов, пленённый вечными документами и командировками, выясняет лишь общие детали. Он не считает их полезными, но всё равно выписывает в отдельную колонку. Ему нужно быть во всеоружии. Агата непредсказуема. Кто знает, когда этой размалёванной дуре надоест играть в жену сенатора.       В недрах архива он находит фотографию Петра Каразина. Закрепив её над прочими, Лёва разукрашивает всю чердачную стену яростными пометками. «Юсупов приобрёл новый особняк в Тоскане. Откуда деньги?», «Руневский ликвидировал несколько вампирских групп. Слишком чистая работа», «Патриотизм — идеальная маскировка», «Николаша покрывает вампиров, спонсирующих химическое производство во Франции, Германии и, возможно, Японии. Проверить!».       Сонечки здесь тоже много. Десятки и сотни снимков! Лёва часами корячится, пытаясь понять, как оградить её от Юсупова и его марионеток раз и навсегда. Лишь спустя некоторое время в его голове появляется поистине блестящая идея. Зачем танцевать на костях, когда можно их зарыть? Конечно, чтобы добиться этого, им всем потребуется пройтись джигиткой по прошлому, но Соколов готов потерпеть. Соня чуть-чуть помучается, зато в результате князь будет устранён из России, политики и жизни. План сложный, многоуровневый и во многом зависящий от удачи, обстоятельств и количества здравого смысла в Сониной голове, но... Если Юсупов действительно так самоуверен, как кажется, Лёва выжмет из него все соки. Ничего не греет его слаще мыслей о мести за себя и неё.       Разве что тот кошмар, в котором проживает Василий Старцев. Он тоже частый гость на чердаке. Соколову удалось завербовать троих вампиров из Ворзогор. За семьёй Старцевых ведётся постоянная слежка.       Маша растёт отстранённым и грубым ребёнком, а отец почти ей не интересуется. Только Наталья Павловна не даёт их кораблю окончательно опуститься на дно. Вася ни с кем не общается, предположительно, выпивает и боится призрака своей жены, воплощённого в маленькой рыжей бестии, как огня. Лёву мало заботит, что из-за его действий жизнь целой семьи пошла под откос. Более того, он искренне наслаждается их страданиями! Одиннадцатилетняя Маша живёт с мыслью, что её мать покончила с собой из-за её рождения, Таша носится, как курица с отрубленной головой, а отец семейства полностью себя исчерпывает. Соколов с большим удовольствием рассматривает снимки с изображением худого бледного мужчины неопределённого возраста и его угловатой дочери с лицом Ольги Граббе.       Олечка в этих стенах появляется не реже Сони. Только в другом виде. Её призрак напоминает Лёве о том, что именно она посадила в его голове священный росток знания.       На столе высятся целые колонны из книг. Информация, находящаяся в них, считается по большей части устаревшей, но Соколова больше привлекает не содержимое талмудов, а пометки, сделанные Олей. Девчонка вне всякого сомнения была гением импровизации и поклонником точности. Она не просто знала, как смешивать селитру с сахаром и начинять трубы гвоздями, — она понимала взрывчатку. Благодаря ей Андрей научился чувствовать баланс окислителя и горючего, рассчитывать давление, предсказывать направление ударной волны.       Лёва добывает сырьё через подставные фирмы или утаскивает со складов «утерянные» компоненты. Аммиачная селитра в мешках, алюминиевая пудра, канистры с нитрометаном, шарикоподшипники, таймеры, детонаторы... Вместо тошнотворных кислот и щелочей его донимает запах Олиных духов. Вооружившись респиратором, Лёва работает до тех пор, пока пот не начинает заливаться на глазах. В бомбах нет необходимости, — тем более, позднее он обязательно найдёт себя настоящего химика, — но сам этот процесс занимает его настолько, что он не может оторваться от него до тех пор, пока руки не начнут трястись.       Обходными путями ему удаётся сбыть несколько небольших партий террористам-одиночкам. Через них же Соколов выходит на ближневосточный рынок, пропахший деньгами. Не как продавец.       Как волк, почуявший след.       Друзья Юсупова торгуют оружием. Доказательства? Почти никаких, если бояться тех болот. Но Лёва залезает в них с головой и узнаёт много очень интересных вещей.       Встречи князя с сомнительными личностями из Катара и Ливана — меньшее из зол. Через сложную цепочку Соколов добирается до его посредников в Азии и Африке и выясняет, что существует как минимум три компании, которые помогают Юсупову вывозить из России металлы и нефть. Комиссия там запредельная. Финансовый след приводит Лёву в Швейцарию, где у Феликса открыто несколько счетов. Но это всё слишком запутано и неточно. Приходится давать взятки, запугивать и шпионить, чтобы найти хоть что-то. Все юристы Юсупова являются первоклассными специалистами. Его репутация чиста, доказательная база основывается на слухах. В Дружине явно есть вампиры, знающие, чем Феликс занимается, но выйти на них практически невозможно.       До Лёвы даже доходит известие о том, что русские реликвии, которые князь вывозит из Европы, являются подделками. Настоящие ценности он продаёт коллекционерам Востока и Азии за баснословные суммы. Соколов жутко бесится из-за этого. Слухи, слухи и ещё раз слухи! До реальных улик не добраться. Феликс ничего не делает сам, между ним и его схемами стоят посредники, подкупные лица и целые страны. Фактически, он чист, как новорождённый птенец. И чертовски умён!       Лёва тяжело это признавать. Но лучше так, чем недооценивать соперника. Он берётся за подробнейший разбор княжеской тактики. Для чего-то же это всё делается! Нужно понять, в чём заключается соль... Феликс властолюбив? Пожалуй. Жесток? Весьма. Но Соколов не позволяет себе остановиться на поверхностном анализе.       Юсупов появляется в городе редко, но метко, оставляя жирные, раздражающие пятна на картах. Лёва, верный данному Софии слову, немножечко колдует с министерского кресла, вставляя князю палки в колёса.       Феликс ненавидит его в открытую. Им противопоказано находиться в одном пространстве, ибо каждая встреча заканчивается словесной поножовщиной, массой взаимных упрёков и Виктором, покрасневшим от стыда и ярости на их нелепую войнушку. Откуда ему знать истоки, если даже Юсупов не в курсе?       Лёве жутко нравится этот факт. Он чувствует себя всеведущим Богом, посвящённым в мелкие дрязги простых смертных. Феликс плавает в Дружине, как лебедь в прудах Семирамиды, даже не подозревая, что на деле является гадким утёнком и воплощением скверны. Тень всё ещё живёт в нём. Соколов не видит никаких сильных признаков одержимости, но ему хватает крошечных княжеских привычек, совмещённых с его животным магнетизмом и наркотической зависимостью. Юсупов откровенно бесноват и странен. Не понятно лишь то, как ему удаётся так умело подавлять Тень. Возможно, талант.       Следующий год приносит с собой ещё больше побед. Соколов — оплот стабильности, в который верит вся страна. Он подписывает бумаги, проводит совещания и безжалостно уничтожает врагов, лишь иногда жалуясь на свою нелёгкую долю. Лёва играет на Сонином идеализме и чувстве ответственности, добиваясь через неё всех привилегий для себя и своего плана. Их с Соней боятся одинаково сильно, их дуэт нерушим и вечен. Присутствие Миши частенько бывает некстати, но к нему Соколов тоже питает некоторое подобие привязанности. В конце концов, мальчик дошёл с ним и Сонечкой до Берлина. Это дорогого стоит. Просто Лёва не понимает, что делать с Мишей в перспективе. У Сони случаются заскоки, ей легко манипулировать, а вот её дружок... С ним дело обстоит совершенно иначе. Миша достаточно пассивен и закрыт, чтобы в принципе не попадаться на крючки.       Как, впрочем, и господин Руневский. Соколов немножечко его ненавидит за Петю, но в остальном Александр пробуждает в нём глубокий диссонанс, показывающий, что мир — это не шахматная доска, разъеденная в мясо войной двух партий. Руневский — не злодей. Он просто символизирует тот лживый порядок, который Лёва вознамерился уничтожить. Его безупречность кажется оскорблением. Он слишком счастлив, слишком непогрешим в глазах общества. У него есть деньги, связи, красавица-жена и милая дочь. Есть то, чего не было ни у Караморы, ни у Лёвы. И это охренеть как нечестно!       «Я уничтожу саму суть беззакония, — новая фотография Руневского припечатывается к стене широкой ладонью, испещрённой следами кислоты. Боль до завершения регенерации позволяет Соколову мыслить трезво, несмотря на бутылку водки, валяющуюся под столом, — Покажу, что случается с теми, кто берёт чужое. Россия должна была пасть ниц передо мной и Стенькой ещё в те золотые годы. Но раз этого не произошло, я не стану торопить события. Ещё несколько лет... Мне нужны люди. Нужна Сонечка с её волчьими глазками, давно сменившими сталь на доверие. Мне нужны деньги. Свои, личные».       Под видом командировки Лёва мчится на Урал. Его счета находятся под наблюдением, поэтому он открывает ещё несколько на несуществующие имена. Он с трудом отыскивает место, куда много лет назад перепрятал драгоценный клад. Горная стихия и климат исказили многое, но даже то, что Соколову удаётся вернуть, можно продать за миллионы долларов.       Потехи ради он отправляет сохранившиеся находки теми же путями, которыми Феликс продаёт свой антиквариат. И люди покупают! Лёва обзаводится личным капиталом, в который никакие министерства и Дружины никогда не смогут засунуть свои шибко любопытные носы. Нет денег — нет возможности отследить. Через поддельные документы, через выдуманные личности, через сотни непреодолимых, но каким-то образом преодолённых дорог Соколов собирает горы компромата на всех, кого знает, включая Сонечку.       Не из ненависти к ней. Для плана. Для великого замысла, рядом с которым Божий даже не стоял. Гроза собирается над головами тех, кому положено замечать такие угрозы, а революция зреет на чердаке. И творит её насильно обращённый вампир, выучившийся ненавидеть лучше всех.       В две тысячи шестнадцатом году Лёва начинает играть по-крупному.       Он ищет людей в трущобах за вокзалами, в промозглых подвалах коммуналок, у церковных папертей. Все из них — старухи с пустыми глазами, матери, потерявшие детей при странных обстоятельствах, мужчины, видящие спасение на дне бутылки, — так или иначе пострадали от вампирского произвола. Лёва проводит тщательный отбор. Маргиналы? Да. Уголовники? Тем более. Они горят желанием мести, и ими легко управлять. Соколову не нужны те, кто способен на предательство или падок на болтовню. Немногословность, преданность, изломанная психика и судьба — вот его критерии.       Конечно, он не врывается к людям, предлагая им стать террористами и убийцами прямо с порога. Лёва тщательно обрабатывает каждую свою жертву, пользуясь двумя прекрасными легендами.       Во-первых, неизменный Карамора. Информация о нём находится в открытом доступе, поэтому найти людей, которые слышали о нём хотя бы раз, достаточно просто. Во-вторых, Соколов впервые позволяет себе откровенность. Он не называет своего настоящего имени, но напрямую говорит о том, что был и среди разинцев, и среди большевиков, и среди анархистов. Далеко не все знают о существовании вампиров, но догадки теплятся в голове у каждого человека. Лёве остаётся только толкать этих людей по направлению к пропасти. Он носит капюшон и маску, которая скрывает лицо, известное всей стране, и не забывает менять голос. Спасибо Сонечке. Если бы не её работа в тайной полиции, он, возможно, и не сразу бы до такого додумался. Соколов тратит недели, чтобы подобрать себе подходящий тон. Результат более чем его удовлетворяет. Никто не узнает, что сам Министр внутренних дел шляется по подворотням.       Все разговоры происходят один на один. Полумрак заброшенного цеха, скамейка в глухом парке, каморка за запертой дверью...       — Он был слишком сильным, — девочка с большими серыми глазами сжимает в дрожащих пальцах кружку с водой. Ей недавно сравнялось шестнадцать, но выглядит она сильно младше, — И он...       — Покажите, — просит Соколов, стискивая зубы под маской.       Тихо выдохнув, она расстёгивает первую пуговицу на блузке и изгибает шею, демонстрируя ему глубокий рваный укус. Ранка запеклась, покрылась корочкой, но след от клыков всё равно до того явен, что к горлу подступает тошнота. Проститутка — или, вернее, ребёнок, которому полагается учиться и играть — осторожно произносит:       — Я знаю, кто так делает.       — Мы все знаем.       — Вы такой же? — она спрашивает прямо, собрав всю свою волю в кулак.       — Да, — без утайки признаётся Лёва. Она шумно вздыхает, отпрянув от него с такой прытью, что с его губ чуть не срывается смешок, полный мрачной иронии, — Не бойтесь. Не все вампиры насильники и садисты.       — Но...       — Меня зовут Стенька. И я готов вам помочь.       Он долго думал, как лучше назваться. Обычные имена не подходили, будучи слишком посредственными и пустыми. Лёве хотелось чего-то ёмкого и намекающего на его истинную природу. «Фролко» по понятным причинам был отвергнут. Рано или поздно ему придётся столкнуться с Дружиной. Будет нехорошо, если она сразу поймёт, откуда растут ноги у этого прозвища. Тем более, Фрол Разин был казнён в тысяча шестьсот семьдесят шестом году лишь по официальной версии. Вдруг среди вампиров найдутся те, кто знает о том, что его на самом деле продали?       Да и это слишком скучно. Фрол мало значит для истории. Его почти не упоминают в учебниках. Зато про Стёпу до сих пор пишут! Тысячи теорий, книг и статей. Соколова это всё будоражит до трясучки, потому что пусть он и не был героем, зато им был его братом. Нет ничего такого в том, чтобы урвать себе кусочек его славы. Стёпка всегда делился с ним едой, лошадьми, оружием, так что он точно не стал бы возражать, если бы узнал, что его подросший младший брат захотел почтить его память таким нестандартным способом.       Через его руки проходят люди, чьи жизни были разрушенными странными решениями чиновников с нечеловеческой удачливостью. Беднягам не повезло столкнуться с Дружиной и прочим вампирским сбродом. Жертвы изнасилований, бывшие доноры, студенты, потерявшие свои места, старики, которых называют сумасшедшими. Лёва собирает их, как грибы.              — Я такой же упырь, — он не скупится на чистосердечное признание. Оно звучит подобно диагнозу, — Но я их ненавижу. Помогите мне убить их всех.       Людям льстит, что он, обладатель огромной мощи, приходит к ним, слабым, обманутым и обездоленным. Соколов не разрешает им призывать своих друзей и любимых. Только те, кого он проверил лично. Работёнка муторная, но ресурсов ему хватает. Лучше потратить редкий выходной на этот труд, чем потом столкнуться с Иудами.       Они не клянутся на знамени и не получают партбилетов, а дают молчаливый обет. Лёва запрещает им действовать. Десять людей, тридцать, пятьдесят... Нужно больше. Гораздо больше! Захмелев от свалившегося на голову везения, он вербует вампира из Думы. Потом — троих из министерства. Чем дальше, тем сильнее его захватывает паранойя. В каждом взгляде Руневского ему чудится зерно, способное раскрыть правду. Соколов знает, что это глупости, но избавиться от мании преследования не может.       Однажды Соня, приехавшая из Москвы, врывается к нему в спальню без стука и застаёт его спящим на полу. Дурацкая привычка, которая возвращается к нему вновь и вновь, как не особо приятная любовница. На Сонин вопросительный взгляд Лёва бормочет что-то о «летней духоте» и «комарах». Она верит, не подозревая о том, что такое поведение заставляет его держаться в тонусе. Фрол, Фёдор, Андрей, Лёва — все они мешаются в голове, как стайка клопов, и только полное принятие их недостатков и странностей позволяет ему не поехать крышей. Он потворствует обидам Фёдора, прощает Андрея за трусость и, что важнее всего, позволяет Фролу восстать из пепла. Пусть он не так хорош, но в упорстве ему точно не откажешь. О русском бунте он знает куда больше Соколова. Так что пусть немного развлечётся. Поди, устал сидеть в клетке.       Он пока что не отваживается убивать или устраивать теракты. Лёва избавляется от врагов министерскими методами. Вместе с Сонечкой он ликвидирует целую группу вампиров, нарушивших половину пунктов Устава, вместе с Алиной, которая кажется ему настоящей сорвиголовой, уничтожает их приспешника, возомнившего себя чуть ли не Богом. Обычная разборка между криминальными элементами и представителями закона. Ничего подозрительного в этом нет.       Своих сторонников он никак не называет до появления Лены. Молодая девчонка с кинжалом вместо языка сразу приходится ему по вкусу. Из будущего перспективного химика она стала никем и ничем. Её место в университете отдали дочери Министра культуры. У неё нет ни денег, ни родителей. Лёва находит её в бедной квартирке, которую ей выдал детский дом, и сразу же забирает её под крыло. Он оплачивает её опыты взамен на помощь.       — Взрывать пока что нельзя.       — Тогда что вы от меня хотите? — раздражённо спрашивает Лена, вздымая подпалённую когда-то бровь, — Фокусов?              — Фокусы подождут, — он хлопает по столу тяжёлой папкой, — Я хочу, чтобы вы подсчитали, сколько материалов потребуется для теракта такого масштаба       — Бредятина, — заявляет она, тщательно изучив все материалы, — Вы что, вознамерились сжечь Петербург?       — Конечно, нет, — Лёва поправляет маску. Ещё не совсем привыкший контролировать голос, он чувствует, как в ямке между лопатками собирается холодный пот, — По крайней мере, точно не целиком. Невский, близлежащие улицы... Сможете?       — Одна? Нет, — Лена закидывает ноги на стол, грохая тяжёлой обувью по деревянной поверхности, — Мне нужны помощники. И физик. Желательно, с образованием.       — Будет, — обещает он, — Но пока что я не хочу, чтобы вы что-то подрывали. Изучите планы, которые я написал, составьте списки необходимого... Когда придёт время, я предоставлю вам всё, что пожелаете. В том числе, я учту ваши личные запросы.       — Я хочу учиться.       Так же говорила Ольга. Соколова мысленно передёргивает. Времена другие, а проблемы те же. Разница лишь в том, что Оля не могла учиться потому, что она — женщина, а Лену просто списали со счетов, заменив её девочкой из богатой семьи.       — В будущем у вас будет такая возможность, — он протягивает ей ладонь, — По рукам?       — По рукам, — серьёзно кивает Лена, отвечая на рукопожатие. Немного помолчав, спрашивает, — Простите, а как вы... мы называемся?       — Без понятия. Не думаю, что это важно.       — Это очень важно, — она берёт со стола карандаш и что-то выводит на папке, — Ну как?       — Никак, — дёрнув щекой, он едва разбирает в её каракулях слово «Караморовцы», — Мне без разницы, вот честно. Хоть антихристами назовитесь.       Он уходит, тихо притворив за собой тяжёлую дверь. Дурацкое слово само цепляется за их пока что разрозненную группу. Лена разносит его, как птичка песню. Соколову остаётся только смириться.       Караморовцы стараются помогать друг другу. Они укрывают тех, у кого проблемы с законом, помогают с работой, лечат жертв вампиров. Лёва выуживает из какой-то дыры уже не молодого, но очень талантливого врача, и селит его в большой квартире на окраине города. Так появляется их первый штаб. Общество изгоев, как их называет один старик, отсидевший за изнасилование вампирши. Соколов им сильно брезгует, но... Там всё сложно. Мужик отомстил за дочь, которая погибла на одной из вампирских оргий. И пусть это грязно, пусть в этом есть даже оттенок презираемой Лёвой неконтролируемой животной военщины, он действительно понимает. Не старика, Господи, а его погибшую дочь. Прежде он нуждался в такой же защите.       Только некому было. За Фрола никто не заступился, никто не пришёл, никто не протянул ему руки. И дело было не в том, что все умерли. Просто ни отец, ни Стёпа, ни Ваня не смогли бы простить Фрола за такое. И он их прекрасно понимает. Его до сих пор трясёт от осознания, что в мире вообще существуют подобные вещи. Речь не столько об изнасиловании, сколько о том, что он был мужчиной, казаком и воином, которого подмял под себя представитель его же пола. Может, поэтому Соколову хочется выблевать все внутренности, когда до него доходят слухи о том, что Юсупов не брезгует мужчинами. Испорченное чудовище.       Каждое его появление в России ощущается как плевок в лицо. Феликс — живое воплощение безнаказанности, разврата и вампирской элитарности. Лёве достаточно одного Сониного вздоха, чтобы потерять аппетит на весь день. Как была сопливой дурой, так и осталась. Ну, ничего. Он всё изменит.       Информация стекается к нему через почтовые ящики, условные знаки на стенах, взгляды на улицах. Дождавшись отпуска, Соколов пускается в путешествие по России. Петербург, Москва, Томск, Екатеринбург... Он обрабатывает каждый город, попадающийся ему на пути, оставляя самых преданных фанатиков в качестве своих регентов. Маленькая группа становится целой сетью. Контролировать её невероятно тяжело, потому что многие рвутся в бой в ту же минуту, когда обретают под ногами данную им опору. Лёва использует деньги и хитрости, чтобы сдерживать всю эту свору. Рано, чёрт возьми! Ему нужно больше власти, больше стабильности на постах, больше людей. Ещё, ещё, ещё!       Стенька.       Он выводит крупные буквы на чердачной стене, а потом долго любуется на подтёки алой краски. Трубецкой не явился на восстание, Пестель промолчал о доносе, Бабунин отозвал приказ, Ленин полжизни провёл в крысиной норе, Коба продал всё и всех, заменив одну империю на другую. И только таким исключительным единицам, как Каразин и Разин, хватило смелости принять собачью смерть на свою многострадальную шкуру. Лёва почти слышит их голоса. Они сливаются в один неразборчивый гомон, но он искренне наслаждается их мощью, примеряя на себя то роль брата, которому отрубили голову на его глазах, то роль анархиста, который никогда его не знал.       Стена превращается в кровавый пантеон предательств и его персонализированный ад, где исторические и личные катастрофы сливаются воедино. Каждая надпись — обвинение не только миру, но и себе самому. Слова наваливаются друг на друга, постоянно зачёркиваются — Оля, Оля, Оля — и тут же, по мере опьянения, восстанавливаются, чтобы потом исчезнуть вновь. По выемкам от ножей стекают пятна мазута, краски, а порой и крови, участок под самым потолком изрешечён пулями, а левая стена покрылась жирным слоем копоти. Всё это очень походит на трагическую свалку души. Соколов упивается своей ненавистью, заживо гния в болоте, сплошь состоящем из обид.       Караморовцы работают обслугой в роскошных особняках, мелкими клерками, охранниками, изредка — чиновниками. В захолустных городишках, где люди пропадают без следа, трудятся глазастые наблюдатели, собирающие слухи и фиксирующие странности. Лёва всё реже появляется лично, доверяя Лене руководство штаб-квартирой. Девка бешеная, но ей хватит ума остановить тех, кому не терпится поквитаться с обидчиками.       Его министерский пост пригодится, когда настанет пора нанести последний удар. Соколов сможет отключить системы безопасности и навести бардак в силовых структурах. У него имеется доступ к серьёзному оружию. Никто из караморовцев о таком не смеет и мечтать. Для них министр Соколов и Стенька — два совершенно разных человека.       Соколов читает нудные речи по бумажке, а Стенька обескураживает всех своей звериной харизмой. Соколов спит в перерывы, зарывшись лицом в отчёты, и отмечает на календарике дни до отпуска, а Стенька бдит над книгами и планами. Его речи в подполье походят скорее на проповеди, чем на политические программы. Он говорит о России, которую караморовцы освободят от паразитов, разжигает ненависть к Руневским и возводит Петра Каразина в культ. Людям всегда нужен символ, и Стенька им его даёт. За ним идти не так романтично, как за призраком анархиста, которого предала любимая женщина.       — Они считают нас грязью, — вкрадчиво шепчет он. Голубые глаза мерцают льдом в прорезях чёрной маски, — Но я знаю, что вы заслуживаете большего, чем это вечное унижение. Они пьют нашу кровь, но скоро их собственная прольётся рекой. И я сделаю всё, чтобы каждый из вас стал новым Большим Братом.       Его вампирская аура не пугает караморовцев. Напротив, это делает их сильнее. Они почитают его за долгожданную Миссию. Вся его власть заключается в абсолютной, фанатичной преданности тех, кого система выбросила на свалку. Часы тикают, и колесо, запущенное в избе Настасьи, готовится сделать свой последний оборот.       В девятнадцатом году, когда Юсупов в который раз выкидывает невообразимую мерзость, связанную с наследником нефтяного магната, а Руневский снова приносит отчёт, в котором выверено даже расстояние между буквами, Лена выбивает дверь в штаб-квартиру с ноги.       — Вы не поверите, с кем я познакомилась!       Гриша — образованный физик с манерами вельможи и бунтарскими глазищами — игнорирует её визг и подталкивает к Соколову список необходимых вещей. Еда, медикаменты, одежда — всё как обычно. В их логове теперь проживают и дети. Их нужно кормить и обувать. Лёве даже приятно корпеть над этими задачками.       — Не орите, — между делом приказывает он, безразлично наблюдая за тем, как она рухает на стул, сбрасывая на пол свою тяжёлую сумку.       — Я не ору, — привычно огрызается Лена, подхватив яблоко со стола. Лицо её озаряется небывалым восторгом, — Знаете притон на Некрасова?       — Нет, — категорично отрезает Гриша, — Мы немного заняты, дорогая Елена Викторовна. Нам не до ваших притонов.       — Зря, — она с сочным звуком вгрызается в зелёную кожуру, — Я встретила там Тимофея Алабина. Ну, знаете, того мужика, который...       — Который зарезал заместителя главы какого-то там комитета тринадцать назад и позднее присел за это, — заканчивает за неё Лёва.       Гриша высоко вскидывает бровь. История Алабина широко известна в их кругах. Чиновник-вампир, Заболотский, славящийся своими извращёнными наклонностями, надругался над старшей сестрой Тимофея вместе со своими дружками. Ребёнок чудом выжил, спрятавшись в шкафу. Следствие оправдало всех причастных, а дело было закрыто со скандалом по причине «отсутствия улик». Через одиннадцать лет, когда вампир блистал уже на другой должности, Тимофей нашёл его и зарезал кухонным ножом в лифте его же элитного дома. Отсидел почти тринадцать лет. Он не выдал своих коллег по убийству даже тогда, когда следователи сломали ему рёбра.       — Он уже вышел, — торопливо сообщает Лена, — И сейчас он буквально плавает в дерьме. Но даже это всё его не сломало, — она порывисто подаётся вперёд, — Он знает про вампиров! Сидит в той дыре, ковыряется в бутылке и бормочет о них, точно безумный! Вы просто обязаны с ним познакомиться! Он не хуже нас понимает, что это такое, — лишиться всего из-за вампирской жестокости. Алабин умеет ждать, ненавидеть и молчать. Считайте, готовое резюме!       Лёва переводит взгляд на время. Через полтора часа у него приличное чаепитие в приличном саду в компании Сонечки и заметно возмужавшего Николаши. Между этими двумя вечно летают такие искры, что Соколов не рискует оставлять их наедине. То ли загрызут друг друга, то ли ещё что... Романов в последние годы стал очень категоричным, и Соня чувствует себя неловко в его компании. Ещё бы, он ведь не целует следы её ног и не падает ниц при звуке её голоса! Лёве не хочется бросать подругу ему на растерзание. Придётся поторопиться.       — Адрес, — короткое приказывает Соколов, резво поднимаясь на ноги, — И описание внешности.       Притом на Некрасова оказывается дырой даже по мнению Стеньки, восставшего из грязи. В воздухе висит запах дешёвого самогона, кислого пота, блевотины и безнадёги. Пол липнет к ногам. Ботинки жалко, это был подарок Миши на Новый Год.       В полумраке, освещённом тусклой лампочкой без плафона, копошатся многочисленные фигуры. Они напоминают Лёве трупных червей в брюхе того животного, которое было сбито и брошено прямо на дороге. Кто-то спит, свернувшись калачиком на грязных досках, кто-то хрипло ругается сквозь зубы, пытаясь попасть иглой во вздувшеюся вену, а кого-то удовлетворяет тупое созерцание стены. Лёва давненько не бывал в таких местах, хотя дела иногда заводят Дружину в клоаки, подобные этой. Алина Сергеевна считается в этом всём бесспорным специалистом.       Соколов сразу узнаёт Алабина. Исполинский рост, мощная грудная клетка, грязные пакли, спадающие на широкоскулое лицо. Он сидит за шатким столом, повернувшись спиной к стене. Обычная привычка человека, отмотавшего немаленький срок. На деревянной поверхности стоит бутылка водки и гранёный замасленный стакан.       Лёва надвигает капюшон на лоб. Маску он снял, чтобы не возбуждать подозрений. Дай Бог, эта обдолбанная орда не разглядит в темноте его министерскую рожу. Под кожаной курткой, видавшей серьёзные виды, колется ткань дорогого костюма, выбранного Сонечкой. Ты министр, а не старлет из провинции, будь добр выглядеть соответствующе.         Его тень падает на стол, и Тимофей тут же поднимает голову. Ух, какие бешеные глаза! Прямо как у раненого зверя.       — Место занято, — хрипло цедит Алабин, хватаясь за стакан, как за свою последнюю соломинку.       — Я не претендую, — холодно произносит Лёва, сам поражаясь своему отвращению к окружающей обстановке. Соня чертовски его избаловала, запретив жить в сточной канаве и носить рубашку больше одного дня, — Тимофей Алабин, не так ли?       — Кому надо?  — он не отрицает, машинально запуская руку под стол. Соколов знает, что там заточка или кусок арматуры. Уголовники банальны, как хлеб с солью.       — Тому, кто знает правду о Заболотском, — Стенька впивается в свою новую жертву леденящим душу взглядом.       Тимофей вспыхивает, сжимая губы в белую линию. Его рука замирает.       — Какая правда? — сдавленно спрашивает он, — Обычный маньяк.       — Маньяк... — повторяет с чувством, обнажая зубы под пышной нитью закрученных усов, — Да, пожалуй, его можно так назвать. А ещё он не человек, как ты мог заметить. Но ты вряд ли знаешь, сколько этих чудовищ на самом деле.       Алабин задевает бутылку локтём. Водка, зазвенев, как колокольчик, падает вниз, растекаясь по полу. Лёву от запаха тошнит. Он пьёт много, но редко. Не так, как Фрол. Скорее, как Андрей, который был готов утопиться на дне стакана, когда малолетняя потаскушка променяла его на графа с бараньим взглядом.       — Что ты несёшь, мужик? — Тимофей поднимается. Высок, зараза! Метра два, если не больше, — Знаешь, что за лишний трёп делают?       — Знаю, поверь. Но не нужно смотреть на меня, как на врага народа, — Стенька примирительно и, если по правде, крайне лживо улыбается, позволяя уголовнику заметить краешек его губ из-под капюшона, — Я готов предоставить тебе любые доказательства. Хочешь выяснить, что убило твою сестру? Хочешь нанести ответный удар? Я знаю, что того ублюдка ты зарезал, но ведь их гораздо больше. Я могу помочь тебе развалить всю систему.       Лицо Алабина каменеет. Ярость и боль внутри него сражаются с недоверием и годами тюремной осторожности.       — Кто ты? — выдыхает он.       — Доброжелатель, который даст тебе шанс отомстить по-настоящему, — рука медленно опускается в карман. Стенька кладёт на стол простую визитку без имени. Только номер, — Подумай, милый человек. Ты нужен мне и моим смелым маленьким друзьям. Тебе решать, на чьей ты стороне.       Он разворачивается и без оглядки идёт к выходу. В таких ситуациях лучше не дожать, чем пережать. Забросить удочку, — ловись, рыбка, большая и маленькая, — а там уж как Фортуна распорядится. Стенька чувствует на спине жгучий взгляд Тимофея. Взгляд человека, стоящего на краю пропасти, в которую его только что пригласили шагнуть. Взгляд, в котором все его личины узнают себя. В Алабине живёт та же самая боль. Боль Фрола, видевшего смерть братьев, боль Фёдора, изрытого Тенью, боль Андрея, который потерял Ольгу.       Боль солдата, который вытащил из-под Ржева искалеченную Сонечку. Это очень важное чувство.       И Стенька вполне готов дать ему зелёный свет.

***

      Январь, 2022 год.       Стол на пятнадцать персон. Тихие щелчки камер, аромат жареной свинины, до сих пор витающий в воздухе, шелест женских платьев и благочестивые разговоры, давно уже набившие оскомину. Порядком захмелевший Виктор, пытающийся держаться для фотографии в утреннюю газету, случайно пихает Лёву коленкой под столом. Тут же извиняется, пряча позеленевшее лицо за рукавом. Перебрал с опиумом накануне, надышался свечами, расставленными для антуража, переволновался из-за сегодняшнего совещания. В общем, всё как всегда.       — Лев Андреевич, — журналист с аккуратной бородкой отвлекается от Виктора, — Как, по вашему мнению, приобщить нашу молодёжь к русской классике? Балет, опера...       Соколов делает глубокий вдох. Семнадцатый вопрос за вечер. Каждое следующее слово кажется ему всё более бессмысленным и глупым. Он ни черта не понимает в опере. Все его знания на счёт культуры ограничиваются английскими художниками, про которых читает Сонечка, и музыкой, которую она любит. Интересно, как она там сейчас? Она хотела, чтобы они вместе отпраздновали Новый Год, но в её мечты вмешалась работа. Их с Мишей пригласили старые друзья из армии, а Лёву вовсю захватил министерский корпоратив. Он даже сбежать никуда не может! С самого утра в нём копится раздражение и нетерпение. Он постоянно поглядывает на часы, отсчитывая минуты до того, чего он ждал всю жизнь.       — Нужно расстреливать тех, кто не ходит, — коротко улыбнувшись, Лёва делает глоток шампанского, — Пусть Феликс Феликсович Юсупов спонсирует сие мероприятие, он специалист по показухе.       Глава одного из департаментов закашливается. Виктор, преодолев тошноту, старается поскорее сгладить неловкость:       — Хорошая шутка, Лев Андреевич, — он, давно привыкший к роли дипломата и буфера, приподнимает уголки губ. Соколов редко фильтрует речь, и Виктору частенько приходится смягчать слова начальника. Он прекрасно знает, как Лёва ненавидит всю эту чепуху. Виктор осторожно отводит от него прицел, уцепившись за предложенную тему, — Говоря о культуре...       Все камеры возвращаются к нему. Официант ставит перед Соколовым десерт, источающий тонкий аромат клубники. Лёва кивает, жестом приказывая ему ретироваться подальше, но официант вместо этого склоняется к его уху и шёпотом сообщает:       — Вас ждут в фойе. Извольте...       Началось.       Проигнорировав жену коллеги, которая уставляется на них с немым вопросом в густо подведённых глазах, Соколов поднимается, возвышаясь над всем пиршеством уверенной широкоплечей горой. Виктор изгибает бровь, но Лёва произносит, показывая ему и всем остальным, что для него это мероприятие себя исчерпало:       — Господа, прошу меня простить. Дела не ждут.       Он выходит, одним взглядом пресекая дальнейшие действия прессы. За спиной остаются навязчивые запахи и весь этот Вальтасаров пир.       По коридору разливаются иные ароматы: прохлада, пышные цветы, сверкающие в многочисленных вазонах ресторанного фойе, сигаретный дым. Среди буйства многочисленных растений стоит никто иной как Александр Руневский. Соколов подавляет утробный вздох. К горлу подступает тяжёлый волнительный ком, но он сглатывает его, запихивает все чувства в самый дальний коробок души и протягивает ладонь для рукопожатия. Под ногтями виднеются подозрительные следы алой краски, но Руневский их не замечает.       — Министр, — его сухой голос контрастирует с конфетти, застрявшим в волосах, — У нас проблема.       «Я знаю, идиот. И сейчас она стоит перед тобой».       Время подходит к четырём часам ночи. За толстыми стеклянными дверьми творится настоящее безумие: взрывы салютов, крики детей, нетрезвых взрослых, рёв отбывающих и прибывающих автомобилей. Улица захлёбывается в пьяной рассеянности праздника.       — Что случилось? — Лёва изображает непонимание. Сука, если Алабин хоть где-то облажался, он прострелит ему обе ноги.       — Звонили из полиции. Сорок минут назад жители элитного московского комплекса обнаружили в своей парадной труп Николая Трофимова, председателя...       — Я знаю, кто это, — он обрывает его без толики терпения. Обычный Лев Соколов, который плюёт на вежливость и половину времени витает в облаках. Руневского таким не удивишь, — Но я точно не знаю, почему вы пришли с этим ко мне.       — Это касается вампиров, — Александр понижает голос. В его зелёных глазах в равной степени смешиваются тревога, лёгкий хмель и шок человека, которого секунду назад долбанули по башке, но он ещё этого не осознал, — Убийство связано с... — пауза, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, — Оно связано с делом вековой давности. С Караморой, если быть точным. Его имя было написано кровью на стене. Я требую немедленно созвать Негласный комитет... Нет, всю Священную Дружину.       — При всём уважении, требовать здесь могу только я, так как пока Дружина находится в моём подчинении, — мягко произносит Соколов, потирая кончик уса, — Я не понимаю, чем обосновано ваше волнение. Может, разъясните?       Руневский разъясняет. Лёва жадно пожирает каждую его эмоцию, чувствуя, как сердце в груди сжимается от восторга. Это искреннее недоумение под маской прагматика, нотки животной паники, запрятанной в глубине... Чертовски вкусно! Соколов уже разуверился, что этот волшебный день когда-нибудь наступит.       Первое января две тысячи двадцать второго года.       Первое убийство, которое Стенька совершил, сидя в ресторане с чистыми ручками. Железное алаби, железная воля, железный план, написанный кровью прямо на стене: Ка-ра-мо-ра. Звучит недурно! Лёва внимательно выслушивает Руневского.       — Карамора — это террорист...       Да-да.       — ...который чуть не погубил...       Сонечка оценила бы лепнину на потолке. Ей нравятся все эти кукольные дореволюционные здания.       — Моя семья выражает беспокойство по поводу...       Бла-бла-бла. Чёрт, давно ли Руневский стал таким словоохотливым?       — ...принять меры...       О, ну Соколов безусловно примет меры. Вот прямо сейчас пойдёт — и начнёт принимать. Под кожей всё изнывает от зуда, хочется курить и, что неудивительно, свернуть Александру шею прямо сейчас. Но план Стеньки гораздо масштабнее. Смерть — это скучно, банально и максимально обыденно. Для Руневского он приготовил кое-что поинтереснее.       — Нет никаких сомнений в том, что Пётр Каразин мёртв. Я предполагаю, что убийство совершил некто, осведомлённый о нём. Дело в двадцатом веке было громкое не только для нас, но и для людей. Так что, возможно, у него появился последователь.       — Звучит серьёзно, — Лёва потирает висок.       Продолжить ему не даёт Виктор, вылетающий из зала. Выглядит он так, будто вот-вот вознесётся, но голос звучит твёрдо, по-министерски.       — Что происходит? Мне только что рассказали про убийство Трофимова. Он ведь из наших?       Соколов бурчит нечто неопределённое в ответ. Кинув на Руневского косой взгляд, он медленно произносит, натягивая на себя маску подневольного усталого бюрократа.       — Виктор Алексеевич, будьте добры собрать всю Дружину к десяти утра. Так же затребуете в архиве личное дело Петра Каразина и найдите мне все бумаги, где когда-либо упоминалось его имя, — Лёва делает паузу, как бы раздумывая над дальнейшими указаниями, — Ах да, и свяжитесь с Москвой. Пусть предоставят информацию по убийству.       — Не думаю, что такое легко будет организовать в новогоднюю ночь, — несмело замечает Виктор, — Может...       — Выполняйте, — Соколов подходит к вешалкам и, раздвинув гору одежды, отыскивает своё строгое, почти военное пальто, — Руневский, помогите ему.       — Я могу привлечь супругу?       — Хоть Господа Бога, — Лёва наскоро влезает в одежду, пряча в карманах подозрительно дрожащие руки. Волнуется, как мальчишка, ей-богу, — К шести утра я хочу видеть все бумаги на своём столе. Приказ понятен?       — Так точно.       В чём Руневскому не откажешь, так это в исполнительности. Кивнув на прощание, Соколов выходит на улицу. Швейцар, скучающий на крыльце, склоняет голову, указывая на припаркованную машину, и Лёва бездумно впихивает ему в руки купюру самого высокого номинала.       — Благодарю.       Он спускается по ступеням. Водитель, смолящий одновременно и дымом, и морозом, распахивает дверь затонированного автомобиля.       — Заскучали, Лев Андреевич? — он прыгает за руль, ожидая дальнейших указаний.       — Не то слово, — Соколов рухает на сиденье, — Едем в Мариинский. Приготовь мой пропуск, я не намерен стоять в пробках до Рождества       — Сразу же через Невский хотите ехать?       Главный проспект очень удачно перекрыт на время праздника, но министерскую машину без труда пропустят даже самые честные блюстители порядка. Во всякой клоаке есть свои достоинства.       — Давай через Невский. Чем быстрее, тем лучше.       Машина трогается с места. Отыскав в недрах пальто телефон, Соколов набирает нужный ему номер. Спустя три гудка в трубке раздаётся голос, способный одним своим звучанием развеять все его тревоги:       — Что-то срочное, дорогой?       Редко такое услышишь из этих милых уст. Значит, настроение у Сонечки более чем отличное. Жалко, что это совершенно не входит в планы Стеньки.       — Ты пьяна?       — Нет, — она фыркает. На заднем плане творится какая-то адская какофония из криков, фейерверков и бутылочного звона, — Я выпила только бокал.       Её отчёты в этом плане стали делом привычным. Лёва не застал Соню в период её зависимости, но он знает, что у неё есть проблемы с алкоголем. Подавленные, сведённые к минимуму, но есть.       — Вот и умница, — хвалит он, рассматривая дворцы за окном. Водитель ловко объезжает все пробки, стремительно приближаясь к центру, — У нас тут дельце нарисовалось... К утру ты должна быть в Петербурге.       — К утру я должна быть на рабо... — раздаётся резкий звук, — Нет, Юра, мы не будем палить в потолок из моего пистолета, положи его на место. Мишенька, будь другом...       Соколов терпеливо выжидает две минуты. С того конца провода до него доносится неразборчивый мужской мат, принадлежащий одному из Сониных мальчиков, который явно перебрал с выпивкой, Мишины громкие шепотки, Сонины приказы. Выругавшись, она извиняется перед Лёвой и пропадает ещё на пять минут. Несколько лет назад он разрешил ей поколдовать над устройством московского филиала, и с тех самых пор она собирает вокруг себя всякое отребье. Юра, Серёжа... Соколов их не жалует, если честно. Миша — единственный, кто прошёл его негласную проверку.       — Какой Петербург? — она наконец возвращается к разговору. Её голос обретает усталые нотки, что с ней случается всякий раз, когда ей приходится воспитывать своих подчинённых, — У меня сроки по всем делам горят. Я не могу...       — Это приказ, Сонечка, — мягко произносит он, награждая остановивший их светофор истинно раздражённым взглядом, — У нас случайно нарисовался труп. Вернее, он нарисовался у вас, в Москве, но... В общем, ты нужна мне немедленно. В десять утра состоится собрание, на котором я хочу тебя видеть.       Праздничный гул с её стороны стихает. Кажется, Соня вышла на улицу.       — Я тебя не понимаю. Что за труп?       Лёва смотрит на огни Петербурга, мелькающие за тонированным стеклом, на лица людей, пьяных от шампанского и иллюзий нового года. Он чувствует, как адреналин сладко жжёт ему кровь.       — Убили Николая Трофимова, — он делает паузу, позволяя Стеньке насладиться удивлённой тишины, — Подробности пока неизвестны, но это связано с Караморой.       Он почти физически ощущает, как Соня сжимает пальцами телефон. Её дыхание становится ровнее и сдержаннее.       — Карамора мёртв, — твёрдо заявляет она.       — Может быть, — соглашается Соколов, — Но над трупом Трофимова намалёвано его имя. Либо это авангардистский порыв, либо его последователь. Зная твою нелюбовь к современному искусству, я предпочту второй вариант. Руневский в панике, Виктор побежал в архив. Я приказал им подготовить все бумаги по делу Каразина. Газеты, донесения из тайной полиции...       — Руневский... — после этой фамилий Соня перестаёт слушать, — С ним всё в порядке?       Их дружба Лёву убивает в прямом смысле этого слова. Он готов мириться с Алиной, но Александр — это выше его понимания.       — Он готов идти в крестовый поход вместе с супругой. Будет мило, если ты приедешь и охладишь их пыл.       — Не думаю, что хоть что-то будет способно их успокоить. Ты читал про Карамору?       — Немного, — без задней мысли лжёт он. Машина ненадолго останавливается. Водитель, указав на Соколова, демонстрирует документы злобным хранителям Невского проспекта. Убедившись, что это действительно министр, а не бомба замедленного действия, люди в форме пропускают их на закрытую дорогу, — У меня ещё будет время освежить память. Но сейчас я еду в Мариинский дворец, потому что Руневский буквально вынудил меня собрать всех вампиров. Так что, Сонечка, убирай бокал, вылезай из-под ёлки и садись в машину. Ты успеешь доехать к утру.       Он представляет её бледное, шокированное лицо, два чёрных уголька заместо глаз, яркие губы, сведённые в линию. Она не дура. Должна понимать, что такие убийства происходят не каждый день.       — Ладно, — произносит она спустя несколько долгих секунд, — За вещами только заеду              — Отлично, я тебя жду, — с наигранным воодушевлением произносит Соколов. Он ни сколько не сомневался в том, что она примчится по первому его зову, —И ещё...       — Да?       — С Новым годом, дорогая, — он повторяет её недавний тон, зная, что её слепая вера не позволит ей разглядеть издёвку. В ней нет ненависти. Только предвкушение, — Праздник выходит отменным...       Машина останавливается у служебного входа в Мариинский дворец. Водитель, почуявший, что дело пахнет жареным, выскакивает наружу, чтобы открыть дверь. Деловито оправив пальто, Лёва выбирается на улицу, вдыхая полной грудью запах грядущей победы.       Собрание проходит ровно так, как он рассчитывал. Члены Дружины, мыслями находящиеся за праздничными столами, сонно клюют носами, слушая его скучное бормотание, которое он тоже тренировал отдельно. Соня находит такую манеру речи благоразумной, Соколов — утомительной. Но он всегда старается соответствовать её ожиданиям на публике.       Она сидит рядом, смотря куда угодно, но только не на вампиров вокруг. Она едва поспела на собрание. Миша, который напросился с ней, слоняется за дверью, изнывая от долгого ожидания. Лёва намеренно тянет резину, наслаждаясь глухим раздражением на лице Руневских. Алина вечно пытается вставить свои пять копеек, но сразу же находится тот, кому не терпится её отдёрнуть. Александр то и дело поправляет пиджак, Свечников зевает, сидя через несколько стульев от него. Виктор суетливо докладывает обстановку, когда Лёва передаёт ему слово.       Целых десять минут Соня вертит в руках бокал с человеческой кровью, которая ей не особо нужна. Потом она отвлекается на свою обувь, погружаясь в какое-то коматозное оцепенение. Когда Соколов задаёт ей вопросы, — эта часть его игры, чтобы все думали, что именно она правит бал, — Сонечка отвечает без заминки, но между строк читается доступный ему сигнал: помолчи, я заранее от всего этого устала. Лёва даёт ей передышку, возбуждённо следя за время. Ну же...       Двери распахиваются, громко ударяясь о стены. Виктор вздрагивает, у дремлющего Свечникова дёргается щека. Соня выпрямляется так резко, словно ей под кожу загнали штырь.       На пороге, излучая ауру завоевателя, а вовсе не опоздавшего школяра, как хотелось бы Лёве, стоит Феликс Юсупов. Женщина из отдела по вопросам обращения поджимает губы, с осуждением рассматривая его подведённые глаза.       С лица Сони исчезают все краски. Она так сильно сжимает челюсть, что на лбу проступает тонкая венка, символизирующая напряжение. Боль? Пожалуй, нет. Что-то тоньше, искуснее по содержанию... Её отношение к Юсупову остаётся для Соколова загадкой. Продумывая план, он расписал одиннадцать возможных исходов для этой шахматной партии. В семи из них она продолжает делать вид, что Феликс — предмет интерьера, в одном слегка сдаёт позиции, в двух — бросается в омут с головой. Одиннадцатый вариант, вероятность которого Лёва оценил на шестьдесят один процент, знаменует собой настоящую игру.       Юсупов ей безразличен — это единственное, что он знает точно. Но под этим безразличием скрывается такой пласт обид, невосполненной страсти и раздражение, что будет грешно этим не воспользоваться. Нужно лишь сковырнуть корочку с раны. Соколов уверен, что гноя под ней достаточно. Иначе Сонечка не сидела бы в окопах подо Ржевом, молясь за того, кто оскорбил её больше века назад. Иначе она не говорила бы «Мне наплевать» с таким лицом, будто её контузило. Иначе она бы научилась выбирать себе нормальных мужчин, а не сто пятьдесят доказательств тому, что ей не важен Юсупов. Военные, мальчики, годящиеся ей во внуки, аскетики, прагматики, суровые реалисты с показательно мужественной внешностью. Как будто бы она задалась целью доказать всему миру, что ей нравится стабильность и порядок. Вот уж чушь! Именно она является нестабильным звеном, которое не способно сказать ни «Да», ни «Нет.       Мы просто друзья, Лёвушка... Мы просто спим... Просто видимся иногда... Он сделал мне предложение, но я отказала, потому что мне некогда, работа важнее...       Она питает нездоровую любовь к полутонам, отказам на грани вызова и манипуляциям в чувствах. Забавно осознавать, что сама Сонечка в упор не видит в себе этих качеств. Её отрицание всегда означает «Добейся меня», её холодность дышит не сибирской каторгой, а заснеженной крепостью, провоцирующей на штурм. В самом удачном из раскладов Юсупов поведётся на эту маску.       Не зря же Лёва сталкивает их сейчас лицом к лицу, вопреки данному ей обещанию, что князь останется лишь фоном.       Разыграв раскаяние, Юсупов занимает место, которое игнорировал годами. Выждав минуту, Соня отвлекает Соколова вопросом.       Феликс взирает на неё, как восставшую из мёртвых. Ничего из того, что можно было бы принять за тоску. Лишь изумление, граничащее с неверием, да стальные нотки, звучащие в женском голосе. Превосходно. Именно то, что нужно...       Довольный собой, Лёва превращает собрание в нудную лекцию, которую невозможно слушать без стопки. После приходится задержаться с Виктором, пока Сонечка верно дожидается его на улице. Соколову не терпится оправдаться за то, что он не предупредил её о присутствии князя, но действительность оказывается ещё ярче.       Выйдя из зала, он натыкается на Руневских и Мишу. К выходу идут все вместе. И на крыльце в Мариинский дворец их застаёт поразительная в своей нереалистичности картина. Соня, с видом крайне обречённым, стоит на ступеньках, а Феликс Юсупов, закованный в роскошную шубу, что-то упорно, пусть и без заметного удовольствия, ей втолковывает. В его пальцах зажата сигарета, у Сонечки меж бровей — полупрезрительная складка, которая обозначает, что терпение у неё на исходе.       — ...Мир не делится на наших и не наших, — до Лёвы доносится звучание её сухого тона. Заметив друзей, она выдыхает с явным облегчением, — Спасибо за приятную беседу, но мне пора.       Перекинув шарф через плечо, она подходит к Лёве. Он терпеливо выжидает, когда она власть наговорится с Руневскими. Алина, походящая на бледную, слегка затравленную вестями фурию, проявляет ожидаемую любезность, приглашая Соню в гости. Лёва полностью обращается вслух.       — Не знаю, успею ли, — Соня подавляет вздох, кажется, вспоминая про гору бумаг, привезённых с собой.       — Варя будет вам рада, — раздаётся голос из-за спины. Свечников спускается по ступеням, обозначая ударом трости каждый свой шаг. Его старомодность ничуть не умаляет его величавого лоска. Даже Соколов обычно чувствует себя рядом с ним не в своей тарелке. Это не показательный аристократизм Юсупова, не естественное томление Александра, а нечто более грузное и древнее.       — Я попробую, — Соня одаривает его едва заметной, но искренней улыбкой, чуть зажигая ямочки на щеках. Миша, стоящий немного позади, на секунду прикрывает глаза. Его раболепная, ничего не требующая любовь заметна всем, кроме самой виновицы торжества, — А сейчас, позвольте откланяться, макулатура требует моего вмешательства.       Обрадовавшись, что его никто никуда не зовёт, Лёва поскорее тащит её к машине. Миша провожает их взглядом и направляется к Сониному автомобилю, который ему нужно в целости и сохранности доставить до дома Соколова.       Водитель распахивает перед Соней дверь.       — Рад вас видеть, София Володаровна. Выглядите, как всегда, чудесно.       — Благодарю, — машинально отвечает она, забираясь в салон.       Лёва запрыгивает следом, с наслаждением погружаясь в тишину. Сонечка не упрекает его за Юсупова, даже не спрашивает о нём. Вряд ли обижается, но сердится точно. Последние пять лет князь игнорировал существование России, увлёкшись Францией, но Соколов чуточку изменил его приоритеты, вмешавшись в его дела на Родине. Незначительно, но присутствие Феликса обязательно. Он приехал неделю назад. Теперь же, когда Дружина погружена в хаос, сбежать ему уже не удастся.       План предельно прост: столкнуть Сонечку и эту мразь вплотную. Во-первых, это будет отвлекать её от расследования. Во-вторых...       Лёва закусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться.       Он никак не может объяснить себе, какие чувства он к ней испытывает. Их дружба логична и понятна: вместе они пережили страшную войну, где им пришлось стоять друг к другу спиной и учиться не бояться удара исподтишка. Никто, кроме Миши, не понимает того специфического языка, на котором они разговаривают, но даже он в полной мере не может прочувствовать его глубину. Соколов готов доверить ей свою жизнь, готов отдать ей всё имеющееся у него в запасе время, готов убить за неё и умереть. Но это лишь верхушка айсберга. Под толщей вод скрывается чувство, не имеющее отношение ни к дружбе, ни к романтике, ни к плоти. Что-то среднее между обожествлением и инстинктивной ненавистью, которую полагается испытывать революционеру по отношению к провластной ищейке. Желание возвысить соседствует в нём с желанием сломать, извратить, подчинить эту странную, никому не дающуюся силу.       Сонечка не принадлежит ни себя, ни другим. Она представляет собой нечто абстрактное и очень осязаемое одновременно.       Бывшая филёрша. Бывшая невеста Юсупова, что уже является грехом. Бывшая алкоголичка, хотя, как известно, бутылка редко кого оставляет надолго.       И вместе с тем она была, есть и будет девочкой, которая рыдала над трупом немецкого солдата. Которая вместо мишени попадала в небо, а потом плелась на стрельбище посреди ночи, чтобы наконец сбить проклятую луну. В той Сонечке было ужасно много боли, но она вставала раз за разом, вытирая кровь с разбитой прикладом губы. У неё наград больше, чем у иных шляпок. Лёва помнит трупные поля, которые называли долинами смерти, помнит, как Соня ползла по этому месиву из распухших тел, гниющих под палящим солнцем, чтобы достать Неклюдова или проложить вместе с Алексеем телефонный кабель. Соколов не способен простить себя за то, что именно его чуткое или не очень руководство вытравило из неё остатки лёгкости и чистоты. То была вынужденная мера, но, боги, он никогда не забудет того дня, когда она сидела перед ним, сжавшаяся и неожиданно хрупкая, и просила его научить её «убивать по-человечески».       Одно накладывается на другое. Агент тайного сыска, женщина с молитвами за упокой, семнадцатилетняя дурочка, позволившая князю касаться её невинного тела, солдат, ринувшийся за другом в осаждённую школу, а после выводящий на стене Рейхстага кощунственно наивное: «И узрит всякая плоть спасение Божие». Соколова штормит от образа к образу. Видя Юсупова, он вспоминает, что именно этот мужчина марал её собой, и тогда к нему неожиданно приходит отвращение к Сонечке, к её молодым глупостям, ко всем мужчинам, которые смели касаться этой и без того уже осквернённой святыни. Лик вавилонской блудницы для Лёвы равен лику Богородицы.       Или той гностической Софии, Верховной Премудрости, которую выгнали из Плеромы из-за страстного желания познать Бога и которая в страшных муках, вызванных тоской и смятением, породила на свет своего двойника-уродца, Ахамот. Ни мужского семени, ни таинства зачатия, роль Юсупова в падение минимальна и в то же время так велика, что Соколову сводит челюсть. София — стремление к высшему, к благородному знанию и жертвенности. Ахамот — вечное падение и отсутствие дна. София лила слёзы над трупом врага и писала русские молитвы на стенах немецкой крепости, Ахамот обрела силу в цепких руках филёрши, в самой женской плоти, которая превратилась в орудие убийства и впитала в себя всю грязь войны.       Чистота породила мир страданий. Падение святой создало дьяволицу в человеческом обличье. Искра Божья, замурованная в теле падшего ангела. Соколов ненавидит и боготворит их обеих. И Мудрую Софию, и земную, страдающую, опороченную Ахамот.       Как последняя вложила в творение Демиурга ту божественную искру, так и Сонечка отыскала в своей искалеченной душе эту Пневму. Настолько святую и безумную, что даже Лев Соколов, виновный в кровосмешение, воровстве и бесчисленных убийствах, преклоняется перед ней, как перед тем, кто ещё несёт в себе отсветы потерянного рая.       Он намерен произвести хирургическое вмешательство в её душу с помощью Юсупова, чтобы вскрыть скальпелем старую, но всё ещё гноящуюся рану. Лёва жаждет довести Сонечку до той критической точки, где грань между Софией и Ахамот рухнет. Князь — просто инструмент. Молот, который должен разбить хрустальную скорлупу её мнимой целостности. Соколов верит, что под ней скрывается Пневма. После этого Соня, лишённая всех масок, приползёт к нему. Он станет её защитником, которому она добровольно захочет служить, станет её рабом, но не из нежности, а из чувства ответственности. Будучи обладателем её сломанной сущности и абсолютной зависимости, Лёва вылепит из неё существо по своему образу и подобию. Он примет на себя роль Демиурга её новой реальности, а она станет его Матерью богов.       Его не волнует её тело, он хочет завладеть самим её «Я», лишённым всякой защиты. Эдакий акт метафизического каннибализма. Фрол, Андрей, Фёдор, Лёва... Их так много, что он сам не может остановиться на чём-то одном. Ему нужно кого-то поглотить, чтобы восполнить свою личную пустоту, ему нужна Пневма, чтобы освятиться её.       Молитвы Сонечки должны принадлежать ему одному. Её взгляд, полный доверия, обязан быть обращён только на него. Вся её сила обязана радоваться клетки, которую он для неё приготовил! Это гораздо лучше того, что ожидает Руневских, Старцевых или Юсупова.       Да и не только их.       По возвращению домой, Соня сразу же запирается в спальне, обложившись бумагами. Лёва дожидается Мишу, а когда тот прибывает, он сразу же отправляет его чинить трубы в котельной. Убедившись, что все при делах, Соколов поднимается на чердак, достаёт второй телефон и наконец набирает Алабина.       — Ну давай, дружок, рассказывай, — требует он, — Надеюсь, вы не оставили отпечатков?       — Мы же не идиоты, — огрызается Тимофей, — Перчатки, капюшоны, отключённые камеры... В общем, как ты учил.              — Трудностей не возникло?       — Нет. Трофимов, конечно, орал, как резаный, но мы выбрали тихое место. Я лично его застрелил. В парадной тоже никаких следов быть не должно, Глеб один его туда заносил.       — Смотри мне, — переступив через одну из карт, Лёва подходит к стене, где вывешен длинный список имён. Он аккуратно вычёркивает Николая Трофимова, — Помнишь, кто следующий?       — Пётр Астахов.       Пока что этот мужчина — самая значительная трудность, возникшая на пути караморовцев. Престарелый вампир, бывший министр культуры, отец Дарьи Владимировны, жены полковника Руслана Нечаева, которая сама является капитаном. Эти двое работают на Николашу, но Соколова они не слишком волнуют. А вот Астахов, их родственник и покровитель, — ещё как.       Лёва ужасно с ним прокололся. Он рассчитывал, что этот странноватый вампир, помешанный на своих византийский корнях и от того державшийся от всех особняком, захочет примкнуть к их сопротивлению. Соколов назначил ему встречу в Ворзогорах в сентября, рассказал несколько деталей, надеясь завлечь, даже предложил вместо денег ценные реликвии из разинского клада. Астахов помолчал, покивал и пропал со всех радаров. Спустя неделю Лёва выяснил, что этот жук начал копать под Стеньку. Он не уведомил о своей самодеятельности Дружину, но обратился за помощью к Виктору. Они бестолково потыкались в учебник истории с главой о Степане Разине, съездили несколько раз в Ворзогоры, помучили своими визитами Старцевых... Наблюдать за этим было забавно. Стенька даже немного порезвился, применив по отношению к Астахову старый добрый шантаж. Тот оказался на редкость крепким орешком. Игра в кошки-мышки вышла увлекательной.       И полезной, потому что из-за этого всего роль для Виктора нашлась мгновенно. Вот кто станет его Исааком.       Астахова же следует убрать. За почти четыре месяца поисков он не сумел ничего найти, но тот факт, что он вообще посмел играть в игру, правила которой не понимает, приводит Лёву в бешенство. Пётр Александрович пытается обвести вокруг пальца и Стеньку, и главу Священной Дружины. Неважно, что это один и тот же человек. Астахов же не в курсе! Раз он отказался принимать сторону, то ему место в адском котле. У него есть подозрения на счёт того, что Стенька состоит в Дружине. Этого уже достаточно, чтобы убить его.       — Планы слегка изменились, — Лёва наливает себе водку из бутылки, грустящей на столе, и приканчивает рюмку за раз, даже не поморщившись, — Мы убьём его сегодня.       — Мы так не договаривались, Стенька, — недовольно крякает Алабин, — Согласно общему замыслу...       — Я создал этот замысел. И я говорю тебе, что Астахов умрёт сегодня. Ты пока останешься в Москве, а вот Лена пусть готовится, я хочу, чтобы именно она его убила. Будь добр, позвони ей. Нужно найти эту грёбаную польскую крысу… Как его?       — Борис Загорски.       — Точно. В сейфе на кухне лежат деньги. Пусть Лена заплатит ему, но не больше тридцати тысяч и только после того, как он придёт к Руневским и скажет, что случайно обнаружил тело. Знаю я эту породу... Заплатишь сразу — сбежит.       Борис Загорски, вампирский сынок, грезящий об обращении, был найден Соколовым несколько месяцев назад в одном из загородных притонов. Туповатый старик со зрачками, в которых отражаются сплошные рубли, мигом согласился на сотрудничество. Сегодня перед ним стоит очень простая задача: рассказать Руневским, рядом с которыми он живёт, что он якобы решил зайти к Петру Астахову в гости. Именно Борис должен сообщить упырям о новой жертве, потому что просто так Астахова никто не найдёт, он живёт один и почти ни с кем не общается. Лёва хочет напугать Руневских. Они сегодня не в себе, даже Алина как-то притихла, так что они точно не сунутся туда сами. А вот Сонечка... Раз она решила заехать к друзьям, значит, надо включить её в этот акт. Она наверняка ринется на место убийства, сломя голову. Это немного, но пошатнёт её равновесие.       — И вот ещё что, — Соколов закусывает внутреннюю сторону щеки, — Сонечка будет в той местности в это же время, так что, вероятно, именно она займётся телом. Пусть Загорски слегка поклюёт ей мозг. Например, начнёт болтать о Юсупове.       — Это рекомендация или приказ? — в голосе Алабина слышится осуждение. От одного слова «Сонечка» у него обычно начинается нервный тик, хотя он, конечно, понятия не имеет, почему Стенька так на ней помешан.       — Приказ, Тим. Мне наплевать, что скажет Загорски, но что-то сказать он определённо должен. Займись этим сейчас же. И не смейте привлекать Глеба, меня тошнит от его безумных идей.       — Ладно, — немного помолчав, отвечает Алабин, — Всё сделаем.       Лёва сбрасывает, не прощаясь.       Внутри кипит смесь холодного спокойствия и несовместимого с ним адреналина. Соколов отступает назад, любуясь на захваченную бумагами и фотографиями стену. Руневский в военной форме проколот булавкой насквозь, но взгляд останавливается не на нём, а на Сонечке. Этот пожелтевший снимок был сделан Мишей где-то под Москвой. На нём Сонечка улыбается. Губа разбита, за плечом винтовка, на заднем плане мельтешит Ваня с перевязанной головой. Лёва ненавидит Дружину так сильно ещё и из-за того, что они заставали его гнить в кабинете, пока его подруга проливала кровь за их общую землю.       Он им всем отомстит. И за себя, и за Софию, и за Ахамот.

***

      Февраль, 2022 год.       Нож соскальзывает с игрушки, сдирая верхний слой кожи и выпуская наружу ярко-красную каплю. Грязно выругавшись, Лёва машинально засовывает палец в рот, смачивая пульсирующий порез. Несмотря на боль, мысли его витают где-то далеко.       В последнее время он почти не спит из-за перевозбуждённого состояния, сочетающего в себе и адреналин, и паранойю, и даже чисто физическую усталость. Быть одновременно и судьёй, и обвиняемым, — чертовски тяжело.       Тяжело составлять план хладнокровного убийства, а потом искать того, кто это сделал. Тяжело сидеть на конспиративной квартире, жевать чёрствые сухари и пить дешёвый чай, разбавленный водой из-под крана, а потом проходить пару кварталов и садиться в машину, стоящую больше, чем кто-либо из караморовцев сможет заработать за несколько лет. Тяжело думать. Тяжело совмещать. Тяжело видеть, как Сонечка день от дня становится всё молчаливее и бледнее.       Но каждая секунда, потраченная на реализацию его гениальной идеи, определённо того стоит.       Январь был полон маленьких, но приятных побед. Руневские, пытающиеся крепиться, на самом деле запуганы донельзя. Лёва сделал всё возможное, чтобы они утратили всякое понятие о чувстве безопасности. Он позволил своим людям слегка побаловаться, и те, недолго думая, убили их кухарку, Катю. Смерть бессмысленна в перспективе, но Соколов считает, что все, кто работают на вампиров, должны быть наказаны точно так же, как и сами упыри. Он не испытывает жалости даже к детям. Алабин и Лена будто соревнуются, чья идея будет безумнее, и Лёва часто им потворствует, чтобы им казалось, что их слова что-то значат. Идея похитить Варю принадлежала Тиму. В планы Соколова это не входило от слова совсем, — Варе отведена совершенно иная роль, — но чтобы Алабин немного успокоился, он позволил ему собрать группу для этого дела. Получилось неплохо. Руневские поняли, что стоит на кону, и стали осторожнее. К тому же, у Лёвы появился шанс устранить Бориса Загорски. Этот мужик был весьма полезен караморовцам. Будучи завсегдатаем убогих ночлежек и притонов, он приносил на хвосте ценные сведения, предлагал людей для вербовки, вился подле Руневских. Но Соколов от него порядком подустал. Загорски стал требовать слишком много внимания и денег. Кроме того, он буквально на коленях ползал, умоляя Стеньку обратить его в вампира. Со временем Борис начал надоедать. Лёвв избавился от него без сожалений.       Впрочем, как и от многих других. Редко снисходящий до прямых убийств, он своими руками убил Юру, одного из Сониных мальчиков. Это было скорее случайной вспышкой ярости, чем стратегией, но об одном Соколов никогда не забывает. Он старается действовать непредсказуемо, чтобы Дружина не смогла выявить его почерк. Чем меньше логики, тем сложнее будет его найти. Он намеренно путает следы, берёт факты из воздуха и доносит их до вампиров либо как министр, либо через посредников. Упыри носятся кругами, даже не подозревая, что они ведут охоту за собственным хвостом. Некоторые из них понятия не имеют, что их действия ещё больше утяжеляют ход расследования. Василий Старцев, мотивированный своей ненавистью к Дружине, здорово ему помог, пустив вампиров по ложному следу. Если бы он знал, кто скрывается под маской неинтересного ему маньяка! Лёву аж дрожь берёт, когда он представляет их возможную в теории встречу. Он с огромным удовольствием познакомился бы с его дочерью. Эта девица своей самоуверенностью чуть не навела Дружину на Виктора. Всё обошлось, но осадок остался. Соколов воспользуется этим в дальнейшем, как воспользовался суматохой в Мариинском дворце несколько недель назад. Загорски, тогда ещё свободный, наплёл Руневским с три короба, сказав, что караморовцы готовят теракт. Дружине удалось задержать несколько человек и даже найти одну штаб-квартиру, но на самом деле победа осталось за Стенькой. Пока все силы были брошены на охрану, пытки и аресты, он проник в закрытый архив Негласного комитета, куда доступ открыт лишь Романовым и их официальным представителям.       Соколов искал информацию про их семью, столь обособленную от остальных вампиров. И кое-что раскопать ему удалось.       У Николаши есть мать. Живая, а вовсе не умершая, как думает большинство. Есть младшая сестра, которая в данный момент прибывает с родительницей за границей. Лёве даже удалось узнать несколько их адресов. Эти сведения он приберёг для лучших дней.       Отложив в сторону нож и недоделанную игрушку, он разминает шею. За окном завывает февральская метель, а вечер уже давно перерос в ночь. В коридоре валяется не распакованная сумка, которую с утра бросил вернувшийся из Москвы Миша.       Несколько часов назад они с Соней уехали на день рождение к Варе Руневской. Им давно уже стоило освободиться. Обстоятельства не то чтобы подходящие для праздника. Сегодня Алабин вместе с несколькими мужчинами убили семью Абашева, мужчины, который долгие месяцы находился под домашним арестом из-за того, что расхищал бюджетные средства. Юсупов так же выяснил (какая нелепость), что Абашев занимался чуть ли не сутенёрством и продавал свою дочь, чтобы выплатить долги. Ситуация мерзкая. Лёва приказал убить всю семью, но несколько караморовцев превысили свои полномочия.       У Абашева три дочери. Младшая родилась человеком, и один из караморовцев, впервые отправившийся на задание, посчитал, что имеет право самостоятельно принимать решения. В компании своих друзей он изнасиловал эту девочку, а Алабин, ненавидящий подобное самоуправство, набил ему морду. Лёве пришлось вмешаться и впервые лично приехать на место убийства. Он казнил всех причастных, выведя на стене короткое, но понятное: «За зло будут наказаны все. Свои или чужие — неважно».       Сонечке уже наверняка доложили. Значит, так или иначе они с Мишей скоро приедут.       Так и происходит. В прихожей хлопает дверь. Раздаётся громкий мужской голос:       — Мы дома!       Лёва поднимается, чтобы встретить их. Сонечка, одетая в неизменную классику, едва заметно кивает ему в знак приветствия. Две чёрные косы слегка растрепались, а под глазами залегли тёмно-синие круги. Соколов сразу замечает, что что-то не так.       Она выглядит слишком несобранной, слишком помятой, слишком... не такой. Пухлые губы искусаны чуть ли не в мясо, галстук съехал, рубашка измялась. Она отстёгивает кобуру от ремня и кидает её на тумбочку у входа. Лёва изгибает бровь. Соня никогда так грубо не обращается с оружием.       — Что-то случилось?       — Всё нормально, — сухо отвечает Соня, проходя мимо него, — Я спать.       От неё пахнет усталостью, виски и... мужчиной. Лёва безошибочно определяет эту лёгкую животную нотку под слоем всего остального.       Юсупов. Его характерный аромат знает вся Дружина: вишнёвые сигареты, женские духи и природная сладость. У Соколова пересыхает в глотке. Прежде, чем он успевает что-то спросить, Соня уже взлетает по лестнице. На втором этаже хлопает дверь.       — И что это было? — он прокашливается.       — Я сам ничего не понимаю, — Миша хмурится, медленно разматывая шарф, — Она молчала всю дорогу. Я так понимаю, дело в Юсупове.       — Конкретнее.       — Мы были на дне рождении, как вы знаете. Всё шло нормально. Мы приехали, поговорили со знакомыми, поздравили именинницу. Потом Софии Володаровне позвонили, и она отлучилась в кабинет Свечникова. Юсупов пропал в том же направлении. Спустя полчаса она вылетала оттуда, как ошпаренная, и сказала, что мы едем домой. Всё, — Миша отчитывается, точно стоя на ковре перед начальником, а не перед мужчиной, с которым он вроде как дружит. Его лоб разрезает глубокая складка, — Я ничего не понимаю, Лев Андреевич. И не пойму, если она будет постоянно молчать. Поговорите с ней.       — Думаешь, она захочет?       — Нет. Но я прошу вас попробовать.       Соколов дёргает себя за ус с такой силой, что в уголках глаз выступают слёзы. Ничего более не сказав, он поднимается по ступенькам и сразу же направляется к Сониной спальне. Он заходит, даже не постучавшись. Он в принципе не считает нужным это делать.       — Сонечка?       Ответом ему служит шум воды из ванной. Лёва подбирается к приоткрытой двери, стараясь не шуметь.       Она стоит, склонившись над раковиной. Её тело сотрясает мелкая частая дрожь, обычно символизирующая истерику. Но она не плачет, а яростно полоскает рот, стуча зубами то ли от холода, то ли от злости. Её спина неестественно напряжена, пиджак сброшен на пол, воротник рубашки намок от воды. Она сжимает пальцами керамические бортики раковины с такой силой, что, кажется, те вот-вот треснут. Запах виски становится ощутимее.       — Что? — Соня замечает его силуэт в зеркале, но не спешит выгонять его или даже спрашивать, что он здесь делает.       — Ты в порядке?       Она утирает губы тыльной стороной ладони.       — Да.       — Ты пьяна.       — Чуть-чуть, — закрыв кран, она выпрямляется. Взгляд её по-прежнему прикован к тёмной фигуре в отражении, — Это не преступление — выпить пару бокалов на дне рождение.       — Не преступление, — соглашается Соколов, прислоняясь плечом к косяку, — А вот приходить домой с детского праздника, будучи настолько пропахшей мужиком...       — Не сейчас, — устало просит Соня, принимаясь распускать косы. Пальцы двигаются ловко и быстро, и в них нет ни намёка на дрожь, — Слышал новости?       — Про Абашевых? — уточняет он, едва сдерживая желание наброситься на неё и трясти до тех пор, пока она в мельчайших подробностях не расскажет, с кем была и что делала. Кто разрешил ей выпить? Почему от неё пахнет Юсуповым? Что, чёрт возьми, вообще случилось между этими двумя? Соня кажется бледнее обычного, хотя внутренняя сдержанность, конечно, не даёт ей полностью расслабиться, — Слышал. Мне уже звонили.       — И что ты думаешь на этот счёт?       «Я думаю, что ты маленькая лгунья. Переспали или просто целовались? Скорее, второе. Хотя я думал, что Юсупову потребуется больше времени, чтобы привлечь её внимание».       — Думаю, что караморовцы переступили черту.       — Они переступили её давно, — замечает Соня, — Меня чуть не вырвало, когда я узнала, что они надругались над той бедной девочкой.       Стеньку тоже. Он видел последствия во всей их мерзкой красе. Это было ожидаемо со стороны тех мужчин, он никогда не питал надежд на их благовоспитанность, но ему хотелось верить, что им хватит ума не оставлять своих биологических следов и не пятнать своей грязью ту шестнадцатилетнюю барышню. Она была человеком. Соколов считает её виновной лишь в том, что она родилась у вампиров. Её смерть была суровой необходимостью. Он хотел, чтобы она покинула этот мир быстро и безболезненно, а не в следствии группового изнасилования.       — Отвратительно, что мужчины позволяют себе подобное, — продолжает Соня, — Тем более, по отношению к ребёнку.       Они много раз с таким сталкивались. Были свидетелями, предотвращали, наказывали... В мае сорок пятого года, через несколько дней после взятия Рейхстага, стало понятно, что солдаты не собираются останавливаться на достигнутом. Патрулируя улицы, Соня и Лёва наткнулись на её подчинённых, загнавших молоденькую немку. Это было обыденностью тех дней, о которой говорить не принято. Победный хмель многим развязал руки, а женщины проигравшей стороны и без того считались трофеями, на которые победители имеют право по ряду причин. Всех насильников по приказу Сонечки расстреляли на месте. Девица скончалась от множественных разрывов и кровопотери, а Соня чуть не повторила участь виноватых, когда её вызвали в главный штаб. «Вы портите нам статистику, товарищ майор», — вот, что ей сказали. Она настолько из-за этого разозлилась, что стала игнорировать статистику в принципе. Все следующие солдаты, замеченные ей в подобных правонарушениях, сталкивались с её клыками, а не пулями. Соколову только и оставалось, что подчищать за ней следы.       — Обычное состояние мира, — Лёва бережным взглядом обмывает напряжённый девичий стан, — Но я приятно удивлён результатом. Кто бы мог подумать, что Стенька сам накажет этих злодеев.       — Очень благородно с его стороны, — за толстой стеной сарказма звучит нечто, отдалённо похожее на удивление. Соня поворачивается к Соколову лицом. Расплетённые волосы вьются после кос, но пройдёт всего час, как они выпрямятся под собственным тяжёлым весом. Иногда Лёву ломает изнутри её странная, дикая красота, так не похожая на привычную аристократическую миловидность, — Но это его не оправдывает.       — Конечно, нет, — челюсть машинально напрягается, — Разве что теперь мы знаем, что он не совсем пропащий человек.       — Чудовище остаётся чудовищем, даже если маскирует оскал под улыбку, — Соня выходит из ванной, распутывая по пути галстук, — Спокойной ночи.       — Поговорить не хочешь? — он пропускает намёк мимо ушей.       — О чём?              — Миша сказал, что вы с Юсуповым...       — Никаких «мы» не существует и существовать не может, — отрезает она, — Миша всё превратно истолковал.       — Он видел, как ты ушла, а князь мигом побежал за тобой. Не хочешь объясниться? — Лёва привык изображать перед ней жёсткую ревнивую нетерпимость. Отчасти она правдива, ему действительно неприятно, когда кто-то низводит его Софию до Ахамот столь плебейским способом.       — Я не обязана отчитываться перед тобой, — в её голосе отчётливо звенит сталь, но в ней нет ни угрозы, ни злости. Скорее, Соня просто проводит границу.       — Ты могла бы просто поделиться со мной, как с другом.       — Ничего сверхординарного не произошло. Мы просто разговаривались, выпили... — она махает рукой, изображая абстрактную беседу ни о чём, — Потом я уехала домой. Всё.       Ложь Соколов чувствует за версту. Кто в здравом уме вообще поверит в такой расклад? Чтобы Юсупов просто выпил с женщиной, а потом отпустил её как ни в чём не бывало? Чтобы Сонечка позволила себе алкоголь в компании чужака? Немыслимо! В последние недели Феликс постоянно вьётся вокруг неё. Некоторому сближению поспособствовал Лёва. Отправил их вдвоём в Ворзогоры, например. Он, конечно, ужасно рисковал. Соня не помнит Андрея, потому что в их единственную встречу он был бородат и вряд ли хотя бы умыт, а вот Василий... К счастью, она его не узнала. На счёт Старцева Соколов не так уверен. Он понимает, что далеко не все обладают такой феноменальной памятью на оскорбления, как он, но и Вася всегда был цепок на образы. Того же Юсупова он точно не забыл! Впрочем, это всё равно не имеет никакого значения. Лёва никого не боится. Его интересует лишь то, что Юсупов не по-детски увлёкся Соней. Даже Виктор обратил на это внимание, сказав Соколову, что князь постоянно о ней спрашивает.       — Разве простой разговор предполагает такой внешний вид? — Лёва приподнимает брови, — Скажи честно, вы с ним...       — Нет! — она так редко повышает голос, что он аж вздрагивает, не готовый к такому, — Не смей даже думать о том, что я бы позволила ему хоть что-то с собой сделать.       «Но ты позволила!», — хочется сказать ему. Об этом кричат её припухшие губы, ароматы, затемнённые алкоголем глаза. Лёву не возмущает, что между ней и Юсуповым что-то могло произойти, но бесит, что Сонечка не желает никого в это посвящать. Как будто кто-то в этом мире сомневается, что она откликается на княжеский зов, как блудница на серебро! Достаточно его имени, чтобы её глаза наполнились противной жалостью, доходящей до автоматизма. Соколов знает, что Соня давно не любит Феликса, знает, что она не ляжет в его постель и не позволит себя тронуть, но этого знания мало, когда понимаешь истинную княжескую суть. Все понимают, кроме неё! Для неё Юсупов — вечная жертва собственных грехов, которая заслуживает сострадания и помощи. И даже если сейчас она не готова её предоставлять, понятно, что в дальнейшем он сломит её сопротивление с той же лёгкостью, с какой делает всё остальное.       — Тогда почему ты...       — Я хочу спать, — Соня взглядом указывает ему на дверь, давая понять, что разговор окончен.       Значит, всё-таки целовались. Но она, конечно, ни за что в этом не признается.  Её гордыня крепче любой из крепостей.       «Прекрасно, — думает Соколов с ледяной яростью. Его идея работает гораздо лучше, чем он смел надеяться. Юсупову хватило полтора месяца, чтобы коснуться того, до чего другие не могут добраться годами. Пусть пока только губами, пусть без её согласия и под влиянием алкоголя, но всё же удалось. И вот теперь Сонечка явно сбита с толку и уязвлена происходящим. Перед Лёвой стоит не бывший майор, не графиня, не София, а разбитая Ахамот, отчаянно пытающаяся натянуть обратно свою броню. Будет лучше, если она увидит только его недовольство и ревнивую злобу. Это с натяжкой, но можно примерить к их странной дружбе       — Спокойной ночи, — нарочито ровно произносит он, не добавляя своему тону ни тепла, ни колкости.       Не дождавшись ответа, Соколов выходит, тихо притворяя за собой тяжёлую дверь. Руки слегка дрожат.       Проскочив мимо Мишиной комнаты, из которой не доносится ни звука, Лёва спускается обратно на кухню. По всему столу раскидана стружка, а на лезвии ножа блестят бледно-розовые, маленькие пятнышки крови. Соколов распахивает дверцу шкафа и достаёт бутылку. Вырвав зубами пробку, он делает крупный глоток дешёвой водки, которая обычно не достаётся, чтобы не искушать Соню. Алкоголь так ударяет по горлу, что его чуть наизнанку не выворачивает от омерзения. Он может позволить себе элитные вина и выдержанные коньяки, но они ничего не трогают в его душе. А вот эта грязь...       Он садится прямо на пол, не выпуская бутылку из рук. Где-то этажом выше Миша наверняка мечется по комнате, пытаясь объять необъятное своим примитивным мозгом, а Сонечка стоит посреди разбитого в щепки корабля, стирая чужое прикосновение с губ. Смятая рубашка валяется на полу, лунный свет выхватывает из темноты раскосые мышцы живота, осквернённый рот, очертания ног, которые длиннее, чем Лёвина дорога к раскаянию. Её лицо — маска смятения, стыда и гнева. Она всегда злится, когда что-то нарушает целостность её упорядоченного мирка. Она ненавидит Ахамот в себе, отрицает её, но сама же бежит, когда прошлое требует её присутствия и участия.       «Лик блудницы, — повторяет Соколов про себя, испытывая смесь жестокого удовольствия, ненависти и ревности, — Вот её истинная суть. И скоро Сонечка сама это поймёт. Она приползёт ко мне в ту же минуту, когда ей станет ясно, что Юсупов ей пользуется, как пользовался всеми до неё. Но ничего, я приму её сломленной, соберу обратно...».       Подумать только, она ни о чём не догадывается, хотя живёт со Стенькой в одном доме! В сегодняшних событиях она винит только себя и Юсупова. Она думает, что это случайность, слабость или ошибка. Соня не видит тех невидимых нитей, которыми Лёва их опутал.       Теперь остаётся только ждать, когда Сонечка окончательно рухнет и обнажит Пневму, которую он так жаждет поглотить. Ахамот, может, и безумна, но точно не слаба. Она выползет из-под обломков и обязательно протянет руку своему новому Демиургу.       Лёва закрывает глаза, проглотив очередную порцию водки. Эта игра с тенями чрезвычайно его возбуждает. Меньше, чем призрак Оли, но гораздо больше, чем живая Сонина плоть. А состояние между этими двумя женщинами всегда была его стандартом и эдакой золотой серединой.       И он точно не намерен останавливаться.

***

      Декабрь, 2022 год.       «Здесь не будет никакой демагогии и лишних приветствий. Вы вряд ли знаете, кто я, но если вам вдруг станет интересно, спросите об этом Тень (или как вы её называете?). Я предлагаю вам встречу и игру на условиях, которые устроят нас обоих. Клянусь, что никто вас не тронет. Я приду с Тимофеем Алабиным, и вы также имеете право взять с собой одного человека. Но если я увижу оружие в его руках, если вы приведёте Дружину или откажетесь, я немедленно убью вас и всех тех, кем вы хоть сколько-то, но дорожите. Так что будьте паинькой. Вы это умеете, я знаю. Попробуем заново, хорошо? Я буду ждать вас в заброшенной церкви графа Орлова в полночь тридцатого декабря. Выбирайте с умом. Стенька».       Банально, но интригующе. Ничего личного или компрометирующего, поддельный почерк, дешёвая бумага, которую можно купить где угодно. Даже попади это письмо в руки людей знающих, им бы ничего не помогло добраться до сути. Лёва запомнил наизусть каждую строчку, ведь на их написание у него ушло несколько долгих утомительных часов. Он до сих пор не до конца уверен в результате, но что-то из этого определённо должно выйти.       — Жуть, — отрывисто шепчет Алабин, обходя стороной детскую могилку. Назвать его впечатлительным не повернётся язык, но напряжение последних месяцев сказывается даже на самых стойких. Соколов молча прослеживает за тем, как Тимофей прячет в карман руку без пальца — летний «Привет» от взбешённой Сонечки. Помимо него, напоминаний о произошедшем более чем достаточно. Алабин страдает хромотой, потому что она повредила ему нервы в паховой области, учится жить без селезёнки и с тоской вспоминает те дни, когда он ещё обладал нормальной чувствительностью при близости с женщиной. Стенька не говорит с ним об этом, но знает, что Тим ненавидит Соню больше всей Дружины вместе взятой. Поделом.       Алабин конкретно так переборщил с Юсуповым. Лёва отдал чёткий, вполне понятный приказ: запугать, избить и унизить, не заходя за рамки общепринятой жестокости. А Тимофей взял и устроил настоящую скотобойню! Лёва не планировал ломать князя таким скучным способом! Его план куда изощрённее и продуманнее, а Алабин чуть было всё не испортил.       Повезло, что Сонечка взяла ситуацию в свои руки. Благодаря её наивности, всё сложилось наилучшим образом. Светское общество кипит, обсуждая её громкую, показательную помолвку с Юсуповым. Если Соня хотела выбрать наиболее неподходящий момент для демонстрации своей бесстыжей связи, то у неё это отлично получилось. Её ненавидит весь Петербург, её осуждают за Виктора, за легкомыслие, проявленное сразу же после смерти Василия Старцева, за брошенную на произвол судьбы Алину. Все эти победы принадлежат Стеньке по праву.       Ему не хотелось расставаться с Виктором так скоро. Как ни крути, заместителем он был хорошим. Но он сам определил свою судьбу, когда вместе с Астаховым полез в пасть зверю. Стенька разыграл блестящую партию, выставив себя Авраамом, а Виктора — Исааком. Соколов перерыл всю его биографию и обнаружил там плодородную почву для своей сомнительной легенды. Мать — учительница, отец — инженер, травмированный войной. Бедность, скромность и сдержанность в привычках. Лёва стёр эти факты подчистую, уничтожив все записи о рождении Виктора и об его обращении. Он сочинил ему новое прошлое, выставив его отца сомнительным революционером, который бросил семью из-за призраки Ольги Граббе. Получилось весьма поэтично.       Вся эта борьба и есть сплошная поэзия души. Стенька развлекается вовсю, терзая пробудившуюся в нём творческую жилу. Выдумать переписку между Олей и самим собой и подбросить в место, куда Романов отправил Сонечку и своих ищеек? Запросто! Водить Дружину кругами вокруг Василия, кормить их противоречащими друг другу фактами и держать Машу в постоянном напряжении из-за её жениха? Любимое развлечение на досуге! Кошмарить Руневского новыми законами, должностями и лживыми сведениями? Плёвое дельце! Соколов буквально упивается своей ролью кукловода. Он выучил наизусть почерк Александра, он знает, что, когда и где скажет Николаша, знает его людей, знает, как поступит Усачёв в той или иной ситуации. Абсолютно все оправдывают его ожидания своей самоуверенной тупостью и упёртостью.       Все, кроме Алины. Пока Стенька играет в покер, она раскладывает пасьянс, пока он ведёт королеву по доске, она берёт в руки нарды, пока он чертит схему, она рисует натюрморт. Девчонка... умна. Гораздо умнее Романова и Сонечки. Логики в её поступках ноль — и в этом заключается её страшная необъяснимая сила.       Лёва знает, что нужно остальным. Руневский мечтает о свободе, об отсутствии рутины, о лишней минуте с женой и дочерью. Соня грезит о себе самой в белом платье и отчаянно жаждет подарить Юсупову сына, в котором он не нуждается. Феликс же думает только власти, выходящей за пределы того утомительного брака, который ему навязали. Николашка ждёт, когда его оставят в покое, Свечников видит Италию во снах, Миша довольствуется холодной дружбой с Соней. Их цели и планы очевидны.       А вот Алина Сергеевна... Составляя её психологический портрет, Стенька успел запутаться пятьдесят раз. Нет, она весьма прозрачна в помыслах, даже откровенна до неприличия, но именно это и не даёт ему добраться до сути. Её смелость на грани допустимого, глупая преданность Сонечке и семье, опека над Машей... В чём заключается соль? Алина ведь не идиотка, она должна понимать, что случается с теми, кто слишком часто и упорно открывает свой рот. Она умеет бояться, но это какой-то поверхностный страх, поглощённый её слепой верой в мир во всём мире. Её не боятся, как Соню, не уважают, как Александра, не презирают, как Феликса.       Её видят.       Видят так, словно она лежит на ладони! Алина будто бы живёт, чтобы озвучивать всё, что думает, вопреки общественному мнению! Лёва пытается найти в её словах отголоски властолюбия, жестокости и зависти, но ничего не обнаруживается, потому что малейший свой недостаток она тут же показывает всему свету. Она убивает и никогда не лжёт об обратном, она наслаждается своей властью над мужем и свёкром, она вступается за тех, кого считает правым, и в открытую ненавидит тех, кто идёт против неё. Она не святая — это точно. Но в ней определённо что-то есть... То, чего не было в Олечке и что никогда в себе не сможет пробудить Соня. Стеньку это не то чтобы влечёт — он скорее находит полезной ту смесь слабоумия и отваги, которой она обладает.       София в связке с Ахамот — его личный, никем не одобряемый проект. Её презирают одинаково сильно и в Дружине, и среди караморовцев. В конце у неё не останется выбора, и она сама к нему приползёт. Алина же может пригодиться для дела. Удивительно, но некоторые караморовцы питают по отношению к ней странную смесь симпатии и гнева. Алабин, конечно, её ненавидит, а вот другие явно не будут возражать, если она к ним присоединится. Лёва намерен извлечь пользу из её самомнения. Именно поэтому он оттягивает момент, когда придётся убить её семью. У него есть доступ к охранной системе Руневских, есть их заграничные адреса, есть люди, чтобы исполнить задуманное, но нет уверенности в том, что Алина согласится играть по его правилам. Пока что Соколов просто испытывает её. Она вполне неплохо справляется. Чего только стоит тот факт, что она заступилась за Виктора!       Другие такой самоотверженностью похвастаться не могут. Тяжелее всего Лёве далось убийство Василия Старцева. Последние месяцы он держал его на крючке и сам же из-за этого страдал.       Васютка изменился до неузнаваемости. Лёва явился к нему в конце зимы, и между ними установилось что-то вроде шаткого сотрудничества. Вернее, он просто шантажировал Старцева жизнью дочери, а тот извивался, как уж на сковородке, отторгая от себя предложенные Стенькой дары — власть, деньги и место в министерстве. Вася стал мелочнее, истеричнее и гораздо прямолинейнее, но Соколов всё равно болел без меры, когда ситуация с бывшим другом зашла в тупик. Стенька был готов помиловать его и Машу, но Старцев оставался непреклонен. Лёва никогда не забудет, какой кошмар отразился на его лице, когда он узнал, что Оля не покончила с собой. Соколов надеялся, что всё забудется. Что Вася возьмёт себя в руки и поймёт, что его единственное спасение заключается в ладони, которую протянул ему милостивый и великодушный Бог. Но Старцев сказал: «Нет». Отказ без объяснений, без мыслей о будущем, без сожалений и страха. После этого Вася совсем зазнался и начал угрожать, что расскажет Дружине, кто такой Стенька.       Лёва сам его убил. А потом чуть не содрал с себя кожу в ванной, исторгая желчь из сжавшегося горла. Смерть Ольги он перенёс гораздо легче. Она была предательницей, а Вася...       Вася никем не был. Просто мужчина, чью жену когда-то нашли с перерезанными венами и чья дочь до сих пор не подозревает о том, что все его действия были продиктованы одной целью: защитить остатки семьи. Даже Машин жених — этот глупый бастард, завербованный однокашником Алабина, — не был злодеем, пока Стенька как следует его не науськал. Старцев хотел уберечь дочь от тех ошибок, которые совершила её мать, — от Юсуповых, Андреев, случайных студентов, — и пусть его методы оставляли желать лучшего, он искренне пытался обезопасить дочь, заперев её на отшибе мира и лишив всего. Не получилось. Стенька видел Машу несколько дней назад, на похоронах её отца.       Боги, до чего же она похожа на мать... Олечка определённо была посмелее и поярче, но даже строгое воспитание не смогло лишить Машу природного огня. Эти глаза, волосы... После похорон Лёве снова захотелось проблеваться, потому что она должна была быть его дочерью! Василий Старцев не имел на эту девочку никаких прав! Несправедливо, что Соколова в который раз лишили шанса на своё продолжение в детях! Оля обязана была подарить такую дочь именно Андрею, а не какому-то графу.       Лёва понятия не имеет, что ему делать с Машей. Угрозы Настасьи давно его не трогают. Девица выросла и успела нагрешить, а её характер оставляет желать лучшего. И всё-таки Соколов не может просто взять и убить её. У него рука не поднимается, когда он видит эти рыжие кудри и обескровленное личико. Потом, всё потом... У него нет сил принимать такие решения в данную минуту. Он даже не знает, что ему делать с Натальей Павловной. Старая мегера узнала его, осыпала проклятиями и объявила ему бойкот, проигнорировав тот факт, что она как бы содержится в плену и полностью зависит от его милости. Наверное, ему вскоре придётся её убить.       Деревья расступаются в стороны, открывая вид на разрушенную церковь, уместившуюся среди могил. Лёва очень тщательно подошёл к выбору места. Село Русско-Высоцкое, заброшенная церковь графа Орлова, основанная в тысяча семьсот семьдесят седьмом году. Многочисленные войны и революции не оставили и следа от былой красоты. Колокольню, изъеденную временем, местные иногда сравнивают с птицей, стоящей на одной ноге. Стены, сложенные из путиловского известняка, состоят из гладких камней, вытесанных руками крепостных. Квадратные обрамления окон зияют пустотой. Кое-где проглядываются поздние пристройки, сохранившиеся с тех пор, когда граф фон Шац и помещица Фёкла Крестовская пытались придать территории новые черты. Но время не оставило ничего, кроме грубых шрамов.       Вокруг церкви покоятся немые ямы. Где-то здесь лежит Крестовская, завещавшая построить придел во имя своей святой. Её могилу давно уже не найти, но поговаривают, что в особо лунные ночи у стен можно услышать шёпот. То ли молитвы ингерманландских финнов, бывших прихожан, то ли скрип железа, исходящий прямиком из тысяча девятьсот тридцать девятого года, когда люди срывали здешние купола.        — Думаешь, он пришёл? — Алабин понижает голос, проявляя уважение к мёртвым. Редкая уступка со стороны его атеистической души.       — Пришёл, — твёрдо отчеканивает Стенька, поправляя маску, — Не мог не прийти.       Внутри церкви царит настоящий хаос. Пол, некогда выложенный плиткой, провалился вниз, а сквозь трещины теперь пробиваются корни деревьев. На алтаре прежде стоял шестиярусный иконостас с итальянскими образами, но от этого великолепия осталась лишь груда камней с обрывками позолоты. Ветер, гуляющий между стрельчатых сводов, шепчет об украденных колоколах. Фёдор их помнит... Он был здесь много-много лет назад по настоянию Афанасия. Ещё до того, как одиннадцатилетний Юсупов приказал ему вылизать свой сапог, до того, как Федя изгнал двуязычную Тень... Кажется, с тех пор прошла целая жизнь. Наверное, так оно и есть. Даже изначальная версия «Льва Соколова» почти умерла. Что уж тогда говорить об его ранних личностях?       Между осыпающихся фресок ютятся иконы. Нет ни золота, ни парчи, — только грубый деревянный киот, сколоченный из досок. Треснувшее стекло заклеено по краям жёлтым скотчем, но внутри всё прибрано. Лики святых, поставленные сюда местными старушками и редкими паломниками, кажутся почти живыми на фоне всеобщей разрухи. Наполовину оплывшая венчальная свеча хранит следы многочисленных пальцев.       И перед этим местом — Феликс Юсупов с сигаретой в зубах. Высокая фигура облачена в роскошную шубу дымчатого цвета, на уложенных кудрях покоятся снежинки. Под ногой Алабина всхрустывает осколок стекла. Юсупов не поводит и бровью.       Стенька подбирается к нему со спины, аккуратно огибая провалы и мусор. Тимофей остаётся позади по его молчаливому приказу.       Феликс пришёл один. Какая поразительная смелость для человека, пережившего пытки! Лёва пробует воздух на вкус, пытаясь отыскать в нём страх или нервозность, но ничего такого не обнаруживается. Интересно...       В этом определённо есть какой-то подвох. Как хорошо, что и Стенька сейчас сыграет краплёной колодой.       Юсупов тушит сигарету о стекло, смазывая вид на одухотворённый лик. Смешок сам срывается с губ, но тут же пропадает под маской, смешавшись с выдохом.       — Сонечке была бы в ужасе, — Лёва решает первым нарушить молчание.       Феликс чуть поворачивает голову. Луна выхватывает из темноты очертания его изящного профиля: тонкий нос, хитрый изгиб губ, линия лба, наполовину сокрытая под кудрями. Даже Соколову иногда не по себе от этой странной византийской красоты, воплощённой в якобы русском князе.       Взгляд Юсупова едва касается Алабина, но и этой жалкой секунды хватает, чтобы уловить его нечеловеческое напряжение. Сжав зубы, он проводит глазами по Стеньке. Секунда тишины, чтобы убедиться, что тайна этой личности неприкосновенна, а затем негромкое:       — Сонечка... Как мило.       — Весьма, — соглашается Стенька, прислушиваясь к звучанию собственного голоса. Он кажется совсем чужим, потому что тренировка перед сегодняшним походом была особенно кропотливой и долгой. Лёва переврал свой запах, проведя несколько часов среди химикатов в Лениной лаборатории, надел кожаную куртку Алабина и перчатки, озаботился капюшоном. Сейчас его даже мать родная не узнает.       Юсупов уж тем более не узнаёт. Полностью развернувшись, он прищуривает вмиг похолодевшие глаза. Что-то дрогает в его лицо, когда Алабин, одолеваемый холодом и вечной болью, переминается с ноги на ногу, принимаясь шуршать снегом и своими тёплыми одёжками.       — Вы выше, чем я думал, — Феликс презрительно морщится, обращаясь к Стеньке.       Конечно, выше. Лёва никогда не жаловался на рост, но, зная Юсупова и его любовь к мелочам, ему пришлось подумать и об этом. Он нарочно выбрал сапоги с толстенной подошвой.       — А вы фантазировали о моей внешности, князь?       — Немного, — признаётся Феликс, — Но вы, к сожалению, решили скрыть её от меня. Я вас знаю?       — Да.       — Близко?       — А что для вас означает близость?       Юсупов вскидывает бровь, явно не ожидая такой поддёвки от противника.       — Сразу так, господин Стенька? Без прелюдий?       — Они утомляют. Вы, как человек светский, должны понимать.       — Значит, вы из моего круга?       — Можно сказать и так, — Соколов, обычно врущий через слово и будучи министром, и будучи предводителем восставших, не боится откровенности в этот раз. Это придаёт игре особую остроту, — Я не аристократ, если вы об этом. Но политик из меня вышел знатный. К тому же, если говорить о моём происхождении... Я из хорошей семьи.       — Казачьи сливки, получается, — Феликс схватывает на лету, — Какой век, позвольте узнать?       — Семнадцатый.       — Выходит, прозвище Степана Разина вы взяли не от балды?       — Мы были близки, — Лёва чуть притормаживает. Про Фрола он будет молчать до последнего, потому что это бросает серьёзную тень на его репутацию, — Но я не думаю, что это важно. Можете гадать, сколько влезет, вам всё равно не суждено будет узнать моё настоящее имя. По крайней мере, сегодня.       — Предлагаете следующий акт, не получив удовольствия от первого?       — Предлагаю поговорить, Феликс Феликсович. Вы пришли. Значит, вас так или иначе заинтриговало моё письмо.       — Оно было совершенно не вовремя, — Юсупов поджимает губы, выхватывая из кармана шубы золочённый портсигар, — Курите?       — Да, благодарю, — Стенька принимает сигарету и тяжёлую зажигалку. Присев на булыжник, он опускает голову вниз и чуть сдвигает край маски, затягиваясь сладкой отравой, — У вас ожидаемо кошмарный вкус на табак. Как только Сонечка это терпит?       — Она терпит многое, — Феликс подкуривается следом, выпуская дым через нос, — Например то, что её новоиспечённый жених отказал ей в совместном ужине.       — И какое у жениха оправдание?       — Я уехал в игорный дом.       — Достойная причина, — фыркает Стенька, — Но, наверное, она нашла бы правду более щадящей. Лично я бы предпочёл, чтобы мой любимый человек уехал на встречу с нашим общим врагом, чем проигрывал деньги на потеху толпе.       Юсупов шутку не оценивает. Вместо этого он награждает Алабина новым косым взглядом и раздражённо изрекает:       — Вы чуть меня не подставили.       — Каким образом? — Стенька перекусывает фильтр. Тут же кривится от вкуса, вспыхнувшего новым оттенком, — Я подбросил письмо вам в карман, а не Сонечке под нос. Или она лазает по вашим вещам?       — Перестаньте делать вид, будто ничего не понимаете! — рявкает Феликс, мигом утрачивая всё своё показное благодушие, — Это просто чудо, что она не нашла письмо. Уверен, что ей бы не составило труда выйти на вас даже при учёте того, что вы изменили почерк.       — Уже проверили? — спокойно спрашивает Лёва, проигнорировав вспышку гнева, — Сняли отпечатки пальцев?       — Снял! — раздражённо подтверждает Юсупов, — Их нет. Как и совпадений по почерку.       — Мой почерк знает вся верхушка и ещё пятьдесят человек сверху, а отпечатки находятся в базе. Я не идиот, чтобы попадаться на таких мелочах.       — Вы попались сегодня. Какова вероятность того, что я не устроил вам засаду?       — Восемьдесят семь процентов по моим личным подсчётам. До серединки благочестия вы не дотягиваете.       — Отчего же?       — Вам интересно, почему я вас позвал, — Стенька равнодушно пожимает плечами, — Вам плохо из-за Сонечки, плохо из-за её недавнего поражения... Вы разочарованы в ней? Только честно.       Феликс застывает на месте, явно поражённый тем, что его раскусили с такой лёгкостью. На его лице мелькает странная, не поддающаяся никакой характеристике эмоция, — что-то среднее между гневом и тоской.       — Это был ваш план? Рассорить нас из-за Виктора?       — Вы справились с этим без моей помощи, — Лёва подавляет Мишин голос, зародившийся в голове. Мальчишка привык докладывать ему обо всех печалях, которые приключаются с Соней. Её недавний скандал с Юсуповым дошёл до Соколова быстрее, чем она успела сказать «Да» на предложение руки и сердца, — Впрочем, как и с несчастным Виктором. Не я его убил. Это сделала наша дорогая Ахамот.       — Вы чёртов псих, — выплёвывает Феликс, перекатив сигарету в зубах, — При чём тут гностицизм?       — Мысли вслух, — беспечно отзывается Стенька, — Так что не счёт разочарований на любовном фронте? Признайте, что её ошибка вас задела.       — Она моя невеста.       — Она была вашей невестой ещё два века назад. Вам нравится держать её в этой роли или так приятнее её предавать?       — Вопрос с моим предательством давно закрыт, спасибо за это вашему выродку.       Тимофей тихо усмехается. Лёву прошибает невиданное доселе удовольствия, когда он замечает, как от этого звука стекленеют княжеские глаза. Все знают, что Феликс до безумия боится Алабина. Их отныне и навсегда связывает пролитая в достатке кровь. Соня говорила, что Юсупова мучают кошмары. Он страдает ужасным, даже сейчас заметным тремором, а панические атаки только недавно сошли на нет. Всё это доставляет Соколову особенное наслаждение.       — Вы бы не пришли сюда, если бы не помышляли о предательстве.       — Я пришёл из любопытства, — Феликс выглядит вполне искренним, когда не смотрит в глаза, но Стенька не позволяет себе обмануться.       Сонина неудача с Виктором именно к этому и вела. Лёва проходил целый год с закрытыми глазами, разрешая ей сначала избегать Юсупова, а потом спать с ним. Он намеренно проверял её чувства пытками. Миша, которого Феликсу надлежало убить, был лишь листом, зажатым между железными тисками. Соколову было интересно, сможет ли Юсупов его прикончить.       Не смог. А Сонечка не смогла отказаться от соблазна и раздвинула ноги перед Иудой, окончательно утвердившись в роли Ахамот и зарыв Софию под землёй. Видит Бог, как тяжело Лёве выносить тот факт, что женщина, принадлежащая ему по праву, греет постель его злейшему врагу. Его до сих пор выворачивает при виде неё! Отвратительно чувствовать на себе те руки, которые недавно касались князя, отвратительно слышать голос, издававший стоны под ним, отвратительно мечтать об идее, зная, что Соня променяла замысел на плоть. Но это всё — часть одного большого плана.       Сейчас она живёт между рёбрами единственно возможного, человеческого гения — той великой революции умов, которую задумал Стенька. Каждый её шаг, вздох и плач — его индивидуальное достижение. Он дал ей очароваться Юсуповым, чтобы потом разочарование горчило сильнее. Феликс её сломает. Не может не сломать, если Лёва правильно его понимает.       Сначала князь поёт ей дифирамбы, а потом тревожит обвинениями в смерти Виктора, сдабривая всё обручальным кольцом. Соня, сама того не подозревая, попалась в двойную ловушку. Господи, ну кто поверит в то, что Юсупов действительно на ней женится? Ни один мужчина — вменяемый и не очень — не станет связывать свою жизнь с женщиной, которая способна приговорить невинного к смерти. Да, Лёва сделал всё возможное, чтобы Виктор выглядел причастным к серийным убийствам, происходящим на протяжении целого года, но все здравомыслящие люди с самого начала понимали, что дело тут не чисто. Феликс это понимал! Он мало высказывался на этот счёт, но Соколов слишком давно за ним следит, чтобы не понять, когда князь притворяется. И он притворялся, чёрт возьми! Юсупов доверился её решению, задавив собственное мнение, и в результате получил одно сплошное ничего.       Это крах для его эгоцентризма. Соня подставила всех, кого только могла, своим идиотским выводом. Феликс, должно быть, чертовски расстроился, когда понял, что его ангел немного заигрался в правосудие. К какой бы мысли он не пришёл позднее, осадок наверняка остался. И Стенька намерен им воспользоваться.       — Чего вы хотите? — Юсупов возвышается над сидящим врагом с горделивостью, достойной императора, но Лёва видит, что за всей этой напускной бравадой скрывается непонимание чужих мотивов.       — Я хочу облегчить себе игру, — он небрежно хмыкает, — Я предлагаю вам партнёрство и, если позволите, взаимовыгодную сделку, которая удовлетворит и ваши, и мои капризы.       — И какая перед вами стоит цель? — Феликс ничем не даёт понять, что это предложение хоть сколько-то его заинтересовывает, — Желаете уничтожить Дружину?       — Переформировать, — исправляет Стенька, выкидывая окурок, — Под вас, Феликс Феликсович. Я могу сделать вас героем, привёдшим глупое стадо в землю обетованную, а Соню — вашей вечной должницей.       Юсупов замирает. Он повторяет уже сказанное, но на этот раз твёрже и увереннее:       — Через несколько месяцев она станет моей женой.       — Жалкая формальность. На деле Сонечка принадлежит лишь ветру.  Сегодня она нежится в вашей постели, завтра — в объятиях долга, через неделю — в петле собственных сомнений. Вы поведёте к алтарю не женщину, а призрака. Я же предлагаю вам приручить реальность или, по крайней мере, спасти то, что от неё осталось. Спасти Соню от неё самой! От её фанатичной веры, от желания быть Софией, когда в ней живёт Ахамот. Вы видели, что она сделала с Виктором. Неужели вам хочется, чтобы тоже самое она сотворила с вами?       Стенька делает паузу, а потом, не дождавшись никакой видимой реакции, продолжает с большей горячностью:       — Но это ещё ничего. Будет гораздо хуже, если она узнает, что её правосудие — лишь инструмент в чужих руках. Это сломает её окончательно и бесповоротно. Позвольте мне выбить из неё эту мысль раньше, чем это сделает кто-то другой. Я покажу ей мир без прикрас, а потом верну её вам целой и невредимой. Она примет вашу власть и займёт место подле вашего трона не как своевольная Фемида, а как истинная княгиня. Знаете, что это за трон, Юсупов? — новая порция молчания, чтобы  последующие слова звучали серьёзнее, — Я предлагаю вам возглавить Священную Дружину вместо Соколова. Он солдат, а не руководитель, ему не нравится возиться с бумажками. Он мечтает о фронте и о простой обывательской цели. Я дам ему это. Либо же убью, чтобы не мешался. А вы займёте его место по праву, положенному вам с рождения. У вас есть имя, деньги, связи... Это поможет мне примирить старое с новым. Вы опоздали к началу партии, но я готов помочь вам практически на безвозмездной основе. Вам самому это нужно. Дружина разваливается, ваша прекрасная невеста превращается в истеричку на глазах у всей страны, а Руневский порабощён чувством вины. Вы можете вывести Россию из кризиса.       Соколов чувствует ну себе поражённый взгляд Алабина. До этой минуты он понятия не имел, что именно будет говорить его лидер. Стенька и сам не ждал от себя такой пылкости, но ему определённо нравится наблюдать за тем, как княжеская маска трескает, на долю секунды обнажая искреннее удивление.       — Вам лечиться надо, — просто говорит Юсупов. Осуждения в этом заключении не прослеживается. Есть что-то иное. Обнаружение родства, возможно, которое вслух не способен признать ни один из них, — Вы очень хороший сказочник, Стенька. Очень... талантливый. И я даже могу поверить в состоятельность ваших небылиц, потому что вы действительно умны. Только вот незадача: я не хочу становиться насильником и тюремщиком в глазах любимой женщины. Она со мной добровольно. И ради этого я унижался месяцами. Я пережил пытки, её равнодушие, невиданное количество отказов...       — Этого мало, — резко обрывает Соколов,  — Пытками вы просто искупили свою старую вину. Но для построения крепкого фундамента не достаточно один раз притвориться героем. Тем более, вы даже здесь не смогли показать себя в достойном свете. Ваши позорные страхи давно стали притчей во языцех. Сонечка видит в вас слабое звено, которое нужно защищать и оберегать от жесткого мира. А разве какому-нибудь мужчине будет приятен подобный расклад? Вы хотите, чтобы она вас уважала? Хотите, чтобы боялась и жаждала? Тогда станьте победителем, который не ждёт ничьей милости! Дайте мне провести её через тьму. Это необходимая жертва. Осознанная и публичная, чтобы больше никто, включая её саму, не смел сомневаться в ваших чувствах. Вы спасёте её из бездны, в которую я её столкну.       — Какая вам в том выгода? — Феликс напрягает челюсть. В его глазах вспыхивает что-то недоброе, почти животное.       — Во-первых, удовольствие, — небрежно признаётся Стенька, — Можете считать это наркотической зависимостью. Во-вторых, я получу гарантии, что новый глава Дружины будет мне обязан. Я понимаю, сколь неприглядно это звучит, но горькая правда лучше сладкой лжи. Сонечка важна для меня как живое доказательство моей победы, — он разбавляет истину щепоткой обмана, понимая, что несведущий человек ни за что не разберётся в полутонах его сущности, — Не волнуйтесь, князь, я не покушаюсь на вашу собственность. Я лишь хочу взять то, что мне причитается.       Если бы Юсупов знал, кто скрывается под маской, то он бы никогда не поверил в подобную чушь. Все знают, что Соколов никому не отдаст Соню. И, как не странно, это его единственная настоящая черта.       — Взять? — холодно переспрашивает Феликс, делая шаг вперёд. Кажется, что только это слово и доходит до его слуха, — Вы намерены...       — Мне не нужно её тело.       — Ой ли? Тогда почему ваша шавка грозилась пустить её по кругу?       Стенька метает в сторону Алабина раздосадованный взгляд. Чёрт, отрезать бы ему язык! Иногда такое ляпнет, что дерьмо потом приходится лопатой разгребать!       — Тимофей Иванович — не моё продолжение, чтобы говорить за меня, — Лёва поднимается, блеснув голубыми глазами, — Я гарантирую её полную физическую неприкосновенность. Пока я жив, никто её тронет. Я сам в том крайне заинтересован. Хотите верьте, хотите нет, но я лучше лягу под нож, чем допущу до неё чужака.       — Складно, красиво, неправдоподобно.       — Очень даже правдоподобно, — Тимофей неожиданно подаёт голос. Странно, в этот раз его ещё надолго хватило,— Кому сдалась твоя сучка? Лично я вообще не намерен к ней приближаться после того, как она чуть не отрезала мне хер!       — Ты просишь довести начатое до конца? — Феликс вскипает моментально, — Так я с удовольствием! Только учти, что я потом запихаю тебе его в глотку.       Забавно. А Стенька всё гадал, кто из них сорвётся первым.       — Силёнок маловато, — Тимофей заходится грубым хохотом, отлипая от стены, — Уж кому, как не мне, об этом знать? Я хорошо помню, как ты валялся у меня в ногах, захлёбываясь собственной блевотиной. Интересно, чтобы подумала София Володаровна... Стыдно, княже. Известно ли ей, какая ты на самом деле тряпка? Наверное, без света спать теперь не ложишься!       — Закрой рот, — выплёвывает Юсупов. В его глазах мелькает страх, задавленный гордостью, но всё ещё поразительно живой. Соколов жадно прислушивается к перепалке, пытаясь отыскать в ней хоть намёк на Тень. Она никогда не спускала с рук оскорблений! — Твои провокации слишком смешны, чтобы хоть что-то во мне задеть.       — Но ведь задевают, — справедливо замечает Алабин. Преодолевая хромоту, он делает несколько шагов, — Ты боишься, Юсупов. Боишься меня, боишься смерти и больше всего боишься, что твоя дорогая, на редкость смелая невеста узнает, что ты трус. Она сдохла бы от стыда, если бы узнала, как ты скулил в том подвале.       — И всё-таки я выбрался оттуда живым, — парирует Феликс, — Чего не скажешь о тебе. Тяжко живётся без пальца?       — Легче, чем без самоуважения. Я, по крайней мере, не стенал, будто сука подзаборная, которую кобель отодрал.       Юсупов вспыхивает. Его унижение — сладчайший из ядов, который Соколову доводилось глотать. Он придерживает подошедшего Алабина за плечо.       — Достаточно.              Этого хватает. Тимофея пробирает страшная дрожь возмущения, но он не старается оспорить приказ, а сразу же замолкает, как будто ему на мгновение перекрыли весь кислород. Стенька отпихивает его в сторону и встаёт прямо перед Юсуповым.       — Простите. Встреча с Сонечкой оставила неизгладимый след в его душе, поэтому он до сих пор бесится, — Лёва поворачивает голову, — Прогуляйся, Тим. Освежи голову.       Алабин, готовый задохнуться от злобы, лишь кивает в ответ. Выпрямив спину, он плетётся к выходу, волоча за собой искалеченную ногу. Юсупов провожает его ненавидящим взглядом. Лицо его могло бы потягаться со снегом в белизне. Соколов с удовольствием отмечает, как дрожат княжеские руки. Дождавшись, когда шаги Тимофея затихнут, он медленно произносит, смакуя каждое слово:       — В одном Алабин точно прав. Вы опустились в глазах всех после того случая. Вы слабы не потому, что у Тимофея Ивановича язык без костей, а потому, что вы трясётесь лишь от одного намёка на правду. Вас унизили, вас растоптали, а вы спрятались за бабью юбку и позволили другим разбираться с последствиями. Скажите, Юсупов, разве это не унизительно?       Тихо выдохнув, Феликс непонятным образом мотает головой, искажая губы то ли в оскале, то ли в откровенной гримасе:       — Вы самый дешёвый циркач, которого мне только доводилось видеть. Я не отношусь к вашей своре. Мне не тридцать и даже не пятьдесят лет. Я способен заметить манипуляцию. Хотите купить меня посредством страха? Жалкое зрелище.       — Я не гонюсь за красивой картинкой. Мои манипуляции лежат перед вами на ладони. Потому что я не герой, Юсупов, я действую не ради блага большинства, а охочусь, как мне однажды сказали, на химер. А вы с ними живёте.       — Что вы имеете в виду?       — Я говорю про Тень.       Соколов ждёт озарения и, возможно, даже испуга, но вместо этого на лице Юсупова отражается чистейшее непонимание. Растеряно моргнув, он вскидывает вверх одну бровь.       — Так это была не метафора речи? — он выуживает письмо из кармана и пробегается глазами по первым строкам, как будто бы надеясь отыскать ответ между букв, — Я думал, это что-то иносказательное.       — Значит, вы зовёте её иначе, — Стенька с наслаждением цепляется за нить, выбившуюся из клубка. Ему до того важно узнать, как нынче поживает его анчутка, что он готов размозжить княжескую черепушку и достать её оттуда голыми руками, — Я про ту сущность, которая в вас обитает.       Феликс перестаёт дышать. Лёва видит смертельную бледность, разрастающуюся на обычно румяных щеках, видит, как дрогают крылья носа и пальцы, как кадык, подчинившись слишком резкому глотку, судорожно дёргается и замирает. Юсупов медленно складывает письмо напополам.       — Повторите.       — Я всё знаю, Феликс Феликсович. Знаю, что она живёт в вашей голове, что она верховодит вами в минуты отчаяния, что ей нравится тишина. Я знаю, что вы убили собственного друга, когда вам едва исполнилось двенадцать лет. Знаю, что вы носили зелёный редингот, пулялись ложками в лакеев и что бывший управляющий вашего деда работал в свечной лавке. Знаю, что Юсупов-старший пил чай с малиной во время завтрака, а Зинаиду Николаевну любил весь двор. Знаю...       Щелчок.       Не хруст ветки, не скрип снега, даже не стон раненной церкви. Резкий, многообещающий звук истерично снятого предохранителя.       Дуло упирается прямо в маску. Стенька, ничуть не удивившийся скорости, с которой Юсупов проделал этот манёвр, лишь холодно усмехается. Пистолет далеко не джентельменский, а военный. Такой Феликс мог взять только у Сони.       — По договору оружия быть не должно, — лениво напоминает Стенька. В душе его не появляется ни удивления, ни страха. Кажется, эти чувства давно в нём атрофировались.       — Кто вы такой? — Юсупов пропускает мимо ушей чужое замечание. Его тремор исчезает, как по волшебству. Соколов с неохотой признаёт, что в такие минуты князь совсем не карикатурен. Он действительно может выстрелить. Это странным образом заводит что-то тёмное внутри. Только в моменты, подобные этим, Лёва вспоминает, что всё ещё жив, — Откуда вы...       Феликсу не хватает сил закончить предложение. Невозможно представить, что кто-то вообще может быть в курсе абсолютно всех его тайн.              — Уберите пистолет, — мягко просит Соколов, — Это не игрушка для ваших изнеженных рук.       Чуть не зарычав от ярости, Феликс наставляет дуло на место, где у Стеньки, по всем законам анатомии, должно биться сердце. Продавив кожу на куртке, он опускает палец на курок.       — У вас ровно минута, чтобы ответить на все мои вопросы.       — Я буду говорить лишь то, что нахожу целесообразным.       — Тогда я выстрелю.       — Стреляйте, милый князь. Но только наверняка, пожалуйста. Потому что это ваш единственный шанс узнать, кто скрывается под маской.       — Такой вариант мне подходит, — Юсупов обнажает клыки во всём их чудовищном великолепии, — Зачем мне ваши подачки, когда я могу стать героем здесь и сейчас? Я могу закончить...       — Моя смерть станет началом, а не концом, — Лёва аккуратно оплетает пальцами металлический ствол, но не отодвигает его от себя, хотя силы вполне позволяют, — Как вы думаете, сколько людей знает о том, куда я направился? Десятки. Мой дражайший химик подорвёт весь Петербург, если я не вернусь к утру. Она очень упорная девочка.       — Что мне до Петербурга? Я могу отрубить вашу голову и преподнести её Софе в качестве свадебного подарка.       — Ценой миллионов жизней? Сомневаюсь. Соня никогда вас за это не простит, — Стенька понижает голос до вкрадчивого шёпота, — Если я сегодня умру, все мои записи и документы будут немедленно обнародованы. Вся Россия узнает, что вы незаконно вывозите за границу нефть и ценные металлы и продаёте поддельные реликвии. Все узнают, что вы делали в Катаре и Ливане несколько лет назад. Ваши сейфы в Швейцарии будут вскрыты, а юристы преданы суды.       — Вы... — страх на лицу Юсупова бесценен, — Вы дьявол!       — Скорее, его брат, — жалко, что улыбку за маской не видно, — Повторяю ещё раз, уберите пистолет.       Со смаком выругавшись, Феликс отдёргивает руку. Чем дальше, тем больше он походит на затравленное животное.       — Хороший мальчик, — хвалит Соколов, оправляя воротник. Он знает, насколько унизительно это звучит для мужчины, по чьей гордости уже несколько раз проехались катком, — А теперь сядьте. Я отвечу на ту часть ваших вопросов, которую сочту привлекательной лично для себя.       Юсупов остаётся неподвижен. Лёва почти смешно.       — Как хотите, — он отмахивается и возвращается к облюбованному им булыжнику, — А вот я лучше посижу. Возраст не тот, чтобы ноги нагружать.       Поправив капюшон, он с удовольствием всхрустывает замёрзшей шеей. Сердце в груди колотится так глухо и слабо, что Лёве даже на секунду кажется, что оно совсем зачахло. Феликс молчит. Под россыпью кудрей, на виске, напряжённо пульсирует тонкая вена. Он не убирает пистолет и даже не ставит его обратно на предохранитель, но размахивать им больше не отваживается. Соколов давно научился усмирять буйные головы.       — Я знаю всё, что положено знать человеку моего возраста, происхождения и статуса, — неспешно начинает он, прослеживая за движением какой-то мусорной бумажки, подхваченной порывом ветра, — Я в курсе не только вашей жизни. Я лично видел Сонечку в те годы, когда она работала на тайную полицию. Я успокаивал Ольгу Граббе после того, как она застала вас в сладострастных объятиях актрисы. Я принимал на пороге своей квартиры графа Дашкова. Я слушал Петра Каразина на анархистском съезде в Амстердаме. Я убивал тех, кого вы знаете, и спасал тех, кого вы пытались погубить. Я знаю, что Александр Руневский чтит Устав сильнее Священного писания, но нарушает его всякий раз, как его семье угрожает опасность. Я знаю, в каком ящике Алина Сергеевна хранит бумаги на машину, а в каком — поддельные документы на случай патовой ситуации. Я имею доступ к вашей охранной системе и могу войти в дом Сонечки, когда мне заблагорассудится. Я могу взять, убить, обокрасть любого, кто мне не понравится или, напротив, понравится слишком сильно. От меня зависят решения судов и министерств, ко мне на поклон идут все, начиная от самой последней проститутки и заканчивая Николаем Романовым. Я не борюсь с системой, как вы думаете. Я — её часть, её верный страж, намеренный сделать с ней то же самое, что червяк делает с яблоком. Вы можете угрожать мне, можете ненавидеть, но вы никогда не узнаете моего имени. И я не скажу вам, откуда я пришёл и откуда черпаю информацию. Единственное, что вам позволено, — это коснуться краешка моей тайны. Я не Бог, Юсупов, я тот, кто разуверит в нём мир. Я создал Тень для вашей реальности.       Воцаряется звенящая тишина. Стенька не смотрит на Феликса, позволяя тому прочувствовать всю тяжесть этих слов в относительном уединении. Он сказал ему гораздо больше, чем говорил другим, но не достаточно, чтобы дожать до конца. Стены вокруг шепчут о прошлом, о Крестовской, о веретене и судьбе, и Стенька принимает их тихие голоса за свои собственные. Весь этот маскарад — маска, чужие одежды и запахи, — прилегает к его плоти, как влитой. Фрол, Фёдор, Андрей, Лёва... Все они — пыль. А Стенька  — никто, становящийся всем.       — Я вселил в вас дьявола насильно. Я и Настасья.       Свистящий вздох, символизирующий что-то среднее между падением Римской Империи и гибелью Помпеи. Стенька ждал веками, чтобы соскрести эту правду с языка. Никто... Чёрт возьми, никто не знал! Прошли века с того момента, как это произошло, но Фёдор не забыл, как ощущается Тень. Он иногда скучает по ней, как по человеку.       — Вы... — Феликс обрывает себя на полуслове. Не заботясь больше о том, что о нём подумает, он отступает назад, — Его зовут не Тень.       — Его? — тут удивляется уже Соколов. Вскинув голову, он впивается в князя заинтересованным взглядом, — Вы слышите мужчину или женщину?       — Мужчину, наверное. Не знаю. Просто бесполое нечто, — его голос трещит, обнажая самую суть. Не злодея или повесы, а чертовски малодушного мальчика, у которого из достоинств только хорошенькие кудри и веснушки.       — А я слышал женщину. Прям конкретно так слышал! Именно я назвал её Тенью. А вы, если не секрет, как её кличете?       — У него нет имени. Просто Бес или... Это глупо. Зачем давать имя фоновому шуму?       — Для меня она никогда не была фоновым шумом. Периодически мне казалось, что я женат на очень ревнивой и склочной бабе, которая следит за тем, сколько я выпью, с кем проведу ночь и во сколько вернусь домой.       — Он... — Юсупов прокашливается. Звук скорее похож на стон умирающего от чахотки, — Она была вашей?       — Была. До встречи с вами.       — Что произошло тогда? Я не помню вас.       — Скажите спасибо Настасье. Она хорошо умеет корректировать воспоминания. Но, если вам интересно, мы с вами говорили лишь один раз. Вы приказали мне поцеловать свой сапог, а потом руками собственной матушки упекли меня в обезьянник. Я выбрался, стал работать в вашем доме, есть с ваших столов, получать ваши деньги. Меня звали Фёдором. Точно так же, как и вашего крепостного дружка. Я подговорил его напасть на вас. И в самый разгар действа Настасья вырвала из меня Тень. Анчутка заняла ближайшее доступное тело. Ваше, как понимаете.       Ложь.       Весь мир — ложь.       Стенька чувствует, как Юсупов осыпается изнутри от осознания, что самое страшное, самое травмирующее событие его детство было срежиссировано языческой ведьмой и беглым казаком. С его лица исчезают все краски, все эмоции, все радости и боли. Остаётся только немое поражение, кровоточащее гораздо хуже физической раны. Лёве становится так одуряюще сладко, так окрыляюще легко, что ему хочется забраться на самую верхушку чудом уцелевшей башни и кричать о своём гении до тех пор, пока его не услышит весь мир.       Я создал всё! Я, а не Бог!       — Настасья клялась мне, что почти ничего не знает о Бесе.       Значит, встреча уже была. Возможно, даже две. Лёва всё бы отдал, чтобы узнать подробности!       — Её клятвам грош цена, — он неодобрительно морщится, пусть и не испытывает к ведьме ни ненависти, ни её подобий. Она — одна из них немногих, кого он искренне уважает и боится, — А как у вас с Бесом складываются взаимоотношения? Я давно наблюдаю за вами, и вы выглядите... свободным. Неужто он не кошмарит вас день и ночь?       — Мы можем не разговаривать годами, — Феликс с облегчением хватается за единственную тему, где он не выглядит слепым глупцом.       — Странно. Мне Тень продыху от себя не давала. Иногда она даже говорила за меня с людьми.       — То есть?..       — Она брала меня под контроль. У вас такого нет? Скажем, во время вспышек ярости...       — Впервые слышу. Мои эмоции принадлежат только мне. И уж тем более я способен говорить сам за себя!       Поразительно. Стенька, здорово заинтригованный открывшимся перед ним контрастом, поворачивается к Феликсу.       — Хотите сказать, что она не руководит вами? Не вызывает намеренно тошноту, не орёт, как резаная, когда вы дышите рядом с другим человеком, не показывается вам на глаза?       — Нет! — выплёвывает Юсупов, — Это же просто нелепо. Я не шизофреник.       «Я тоже!».       С чем связана такая разница? Тень доверяла Фролу и Фёдору больше, чем князю? Или ей не хочется калечить его и без того хрупкую психику? Чтобы там ни было, Соколову становится обидно. Он думал, что контролирует происходящее! Думал, что Тень в Юсупове — покорная часть его самого, но только отданная в аренду. Всё это время Феликс был живым артефактом его могущества и доказательством того, что он способен переписывать судьбы и вселять в них хаос. А тут выясняется, что эта тварь даже не умудрилась толком представиться! Живёт без имени, без пола, без формы. Неужели её это устраивает?       — Она... Ваш Бес сейчас здесь?       — Здесь, — подтверждает Юсупов, нервно дёрнув бровью.       — И что он говорит?       — Много всего. Я обычно не слушаю.              Как?! Как, сука, можно не слышать эту чудовищную какофонию, которая разрывает твою башку на части? Как можно существовать с дьяволом внутри и при этом не быть ему подчинённым? Выходит, все пороки Юсупова принадлежат исключительно ему?       — Бес знает моё настоящее имя, — вырывается у Стеньки невольно, — И скорее всего, он знает, как меня зовут сейчас.       — Может быть.       — Вы спросите у него?       — Спрошу, конечно. Только он не ответит. У нас сейчас всё сложно.       — Из-за Сонечки? Он ревнует?       — Ужасно.       Ладно... С Юсуповым всё-таки будет посложнее, чем с остальными. Соколову не нравится, что в мире существуют вещи, не подчинённые его Божьей воле. Пожалуй, Фёдор погорячился, когда решил избавиться от Тени. Но кто ж знал, что в будущем всё настолько далеко зайдёт? Стенька помечает для себя эту деталь. С ней он разберётся позднее.       Но и этой секунды хватает, чтобы Феликс почувствовал опору под ногами. Размяв руку, всё ещё сжимающую пистолет, он сужает глаза. Его внутренняя борьба известна Лёве лишь наполовину. Князю определённо страшно, неприятно и противно, но он совсем не выглядит, как жертва. Соколов прекрасно понимает, что они оба играют фигурами одного цвета. Прежде, чем Юсупов успевает высказаться, он возвращает себе контроль:       — Вы дали мне пищу для размышлений. Благодарю. А теперь позвольте мне вернуться к главному...       — Нет.       — Что «Нет»?       — Меня не устраивают условия сделки.       Кто бы сомневался.       — Что вы хотите?       — Голову Тимофея Алабина       Ожидаемо и даже скучно. Стенька совсем не привязался к этому мужику, но жалко будет терять такой хороший кадр. Впрочем... Кто сказал, что он вообще собирается выполнять хоть какие-то условия?       — Дальше, Юсупов. Я верю в вашу фантазию.       — Я хочу знать, что вы намерены сделать с Соней.       — Я уже делаю, если вы не заметили. Её подпорченная репутация — моя заслуга, — короткий взгляд на взбешённого князя придаёт Стеньке сил, — И я намерен продолжать в том же духе. Россия, Дружина, Миша с Соколовым... Они все от неё отвернутся, как отвернулась Алина Сергеевна. Сонечка останется одна. Отчаяние — великий учитель смирения. Вы появитесь в самый нужный момент и станете её рыцарем. О вашей ревности слагают легенды, княже, и я могу устранить всех конкурентов без ущерба для вашей репутации. Вы протяните ей руку и выведите её из ада окончательно, как никто не сумел вывести Персефону. Сонечка будет принадлежать вам без оглядки на долг, Дружину или призраков прошлого.       — Вы страдаете мессианским комплексом, — Феликс не скрывает отвращения, хотя глаза его кричать о том, что идея ему по нраву. Соколов знает, что взгляд поддельный, что Юсупов сейчас перешивает весь план в голове под свои предпочтения, что он предаст раньше, чем уйдёт отсюда, но это не слишком его занимает. Они оба пришли сюда, чтобы сжечь друг друга дотла. Вопрос в том, кто первым доберётся до канистры.       — Я страдаю прошлым. А какие комплексы с этим связаны, мне не особо интересно. Я практик, а не теоретик, — Лёва подпирает подбородок рукой, — Вернёмся к теме. От Сонечки мне нужно одно. Я хочу видеть её в момент разрушения. Хочу узнать, какую цену она готова заплатить за спасения своей и вашей души. Можете считать, что я коллекционирую поражения. После этого делайте с ней, что хотите. Хоть женитесь, хоть разводитесь. Она будет вашей. Ни я, ни другие караморовцы её не тронут. Следующее ваше условие?       — Смерть Соколова.       Хоть сейчас, дорогуша!       — Идёт. Я казню его прилюдно. Что ещё?       — Выселите Беса. Как угодно! Вы заставили меня жить с ним, и именно вы избавите меня от него. Найдите способ,  привлеките эту старую каргу, которую вы какого-то чёрта знаете, и заберите своё чудовище. Без этого никакой сделки не будет. Хотите играть в кукловода? Сначала разберитесь с тем, что уже натворили.       — Я приложу все усилия, чтобы решить эту проблему в кратчайшие сроки.       Никаких усилий он не приложит.       — Также вы уничтожите весь компромат на меня, — Юсупов продолжает заламывать цену с упорством шахтёра, наткнувшегося на золотую жилу, — Все записи, документы, бумаги... В общем, всё, что касается моих дел. Если кто-то хоть краем уха об этом услышит, сделка будет аннулирована. Она будет аннулирована, если с головы Софы упадёт хоть один волос. Я не шучу, Стенька. Это главное условие. Она остаётся неприкосновенной всегда, везде и при любых обстоятельствах. Вы гарантируете ей не только физическую неприкосновенность, но и свободу от оков. Если я посчитаю, что ваши прямые или косвенные действия угрожают её безопасности или даже сну, я лично подорву вашу шарашкину контору. Мне теперь не составит труда до неё добраться. Но вашего слова мне недостаточно. Я хочу иметь на руках письменное соглашение, подписанное кровью или... Что ещё считается нерушимой клятвой в вашем маньяческом представлении?.. Вы укажете имена всех, с кем Софа будет контактировать, и подробно перечислите методы, которыми вы собрались её перевоспитывать. Если хоть что-то меня не устроит, это соглашение отправится в мусорку.       — Торгуетесь, как базарная баба.              — Я не закончил, — язвительно сообщает Юсупов, — Помимо этого, я требую информацию. Я хочу знать адреса ваших штаб-квартир и иметь на руках список с именами всех караморовцев, жертв и возможных сторонников. Мне нужны ваши полные планы на ближайшие месяцы. После того, как всё закончится, я возглавлю Дружину на своих условиях. Вы можете быть кукловодом, но я хочу иметь рычаги давления и на вас, и на других вампиров. Я желаю получить доступ к вашей сети и к вашим личным архивам, чтобы увидеть сам механизм, а не только плоды, которые он приносит. Мне нужно понимать, в какие дебри вы ведёте мою страну. В дальнейшем я поведу её самостоятельно. Вы уравняете нашу власть, позволив мне узнать ваши истинные намерения и что вами движет. Почему вы убили Старцевых? Что связывает вас с Петром Каразиным и Руневскими? Почему вы выбрали Соню? Все эти вопросы получат ответы. А своим именем можете подавиться.       — Вы ведь понимаете, что взамен я потребую так же много?       — Требую я, — Юсупов вскидывает подбородок, — Вы просите и уповаете на то, что я соглашусь. Если такой расклад вас не устраивает, ищите себе другого перебежчика.       — Он не самый привлекательный, — Соколов позволяет себе сорваться на смех, — Но раз уж так... Мне ничего от вас не нужно, кроме вышеперечисленного.       — В самом деле?       — Ну... Будет славно, если вы поможете мне с Руневскими.       — В каком плане? — Феликс настораживается.       — Я хочу их убить. Всех, кроме Алины Сергеевны. Благодаря инициативе Усачёва, членам Дружины теперь запрещено выезжать из страны. Но этого недостаточно. Мне нужно разрушить саму основу, на которой держится мир Александра Константиновича. Помогите мне избавиться от него, его дочери и Свечникова.       Феликс долго не отвечает. А когда он заговаривает, его голос наливается недоступным Соколову сомнением. Играет или нет?..       — Вы предлагаете мне убить ребёнка?       — Я предлагаю вам поспособствовать этому. Для вас это новый опыт?       — Нет, — звучит короткий, до тошноты честный ответ, — Но есть разница между случайными детьми и дочерью моего... коллеги.       Коллеги. Ну да, конечно. Перед коллегами таких пауз не делают. Коллег не приглашают на свадьбу в качестве друзей, с ними не попадают в скандалы (Руслан, поди, до сих пор кипит после драки), их советов не просят. Кажется, что вся Дружина знает, что Руневский и Юсупов попустительствуют друг другу. Они одни не в курсе, что неловкие взаимодействия между ними называются «Дружбой».       Но Феликс даёт добро на обратное действие.       — Ладно, разберёмся и с этим.       Врёт, конечно. Как Стенька проигнорирует все условия, так это сделает и Юсупов. Но каждому них нравится считать, что он надурил другого и переиграл его переигрывание.       — Значит, договорились? — Соколов протягивает руку, не снимая перчатки.       Феликс смеряет её уничижительным взглядом, а после пожимает, не скрывая брезгливости. Хватка у него неожиданно сильная, мужская.       — У меня есть последнее условие, — Юсупов вскидывает палец, — Вы уйдёте отсюда первым, а когда я выйду, меня будет ждать Алабин, стоящий на коленях. Это мой аванс. Потом можете забрать его до момента, пока я не решу, что ему настала пора умереть.       — Вы невыносимы.       — Либо так, либо вы отсюда не уйдёте и Петербург по велению вашего химика взлетит на воздух.       Какой же он иногда... ребёнок.       — Как вам будет угодно, — Стенька отмахивается, поднимаясь на ноги, — С наступающим, Юсупов. И до встречи.              В ответ такого же не звучит. Лёва разворачивается и идёт к выходу без оглядки назад. Его тень скользит по руинам алтаря и сразу же растворяется в дверном проёме. Холодный воздух ударяет его прямо по лицу, но внутри зарождается адское пламя триумфы. Пусть князь потешит своё жалкое эго. Скоро он поймёт, что купил билет в один конец.