Солнце

Я убит подо Ржевом

В безыменном болоте,

В пятой роте, на левом,

При жестоком налёте.

Я не слышал разрыва,

Я не видел той вспышки, —

Точно в пропасть с обрыва —

И ни дна ни покрышки.

И во всём этом мире,

До конца его дней,

Ни петлички, ни лычки

С гимнастерки моёй.

А. Твардовский.

      1942-1943 годы.       Холод въедается в кости, уничтожая лёгкие с каждым следующим вдохом. Подполковник, стоящий у входа в палатку, терзает последний окурок «Беломора», стараясь не смотреть на серое низкое небо, обещающее к вечеру то ли дождь, то ли мокрый снег. Ему не нравится это место. Ему не нравится война. И больше всего ему не нравится его новое имя.       Лагерь живёт своей привычной шумной жизнью. Где-то, захлёбываясь на морозе, заводится мотор полуторки. Со стороны кухни несёт кашей из топора — сегодняшняя баланда пахнет особенно подозрительно. Перекрикиваются солдаты, таскающие ящики со снарядами, слышится металлическое лязганье затворов. Везде — грязь. Липкая, чёрная, смешанная с мокрым снегом и человеческим потом. Она покрывает палатки, машины, сапоги, лица. Она такая же вездесущая, как и сам фронт, как и необходимость быть здесь, под этим чужим именем.       «Лев Соколов. Тьфу ты!».       При чём тут львы? При чём тут соколы? Пафосная выдумка тыловых крыс из Дружины, которые решили, что их новый ценный сотрудник должен звучать и выглядеть героически. Он прожил десятки жизней под десятками имён, каждое из которых было его маской. И вот теперь — Лев Соколов. Как ярлык на вещмешке. Это навязанная кличка не просто режет слух, а элементарно к нему не клеится!       Он затягивается до хрипоты. Голова гудит. Ночь выдалась короткой и тревожной: доклады из разведроты, срочные вызовы к комдиву, проверка постов. Спал он урывками, сидя на ящике из-под патронов и укрываясь телогрейкой. Теперь всё тело ноет. Особенно, поясница. Да уж, годы берут своё даже у вампиров...       «Чёрт бы побрал эту распутицу», — думает он с привычной злостью. Не столько на погоду, сколько на всё подряд. На немцев, сидящих в тёплых блиндажах, на бестолкового зампотеха, который снова не обеспечил вовремя горючку, на новобранцев, прибывших накануне. Зелёные мальчишки, которых придётся за неделю превратить в солдат. Через месяц половина из них передохнет. Какой в этом всём толк? Его выводит из себя этот вечный хаос и бумажная волокита.       Из штабной палатки вываливается капитан. Лицо серое, невыспавшееся.       — Товарищ подполковник, шифровка из штаба армии, — он протягивает помятую бумажку.       Соколов, не глядя, суёт её в карман.       — Что там?       — В полдень прибывает особый отряд. Приказано обеспечить размещение и взаимодействие, — офицер морщится, — Опять эти штучки... Нарыли где-то уников, а нам их куда девать прикажете? С ними ещё и опоздавшие должны приехать...       Началось. Чёрт, как же они не вовремя! Лёва кидает окурок под ноги.       — Куда? В чистое поле, к немцам в гости! — буркает он, — Обеспечить, значит... Палатку им выкопать из-под земли? Или может, баню истопить? Из особого у них только то, как они мозги мне выносят. Ладно, Валера... Найди им местечко где-нибудь на краю, рядом с санчастью. Пусть там копошатся.       — Специалисты что ли какие?       — Специалисты по отсидке в тепле, — огрызается он, — Давай, иди уже. И проверь посты на северном участке. Там подозрительно тихо. Если узнаю, что Кривошеев опять взял бутылку в руки, выкину его в ближайшую помойную яму вместе с ней.       Привыкший к грубости капитан уходит, напоследок одарив подполковника кивком. Раздражение становится почти физическим. Всё в Лёве бесится от усталости и холода, всё требует покоя, которого не предвидится. И на фоне этой привычной, изматывающей реальности грядущий визит «особого отряда» кажется особенно досадной, ненужной помехой.       «Вот и дождались. Сейчас приедут эти чудо-богатыри из Дружины — и повиснут на мне ярмом».       Время как раз близится к обеду. Он засовывает руки в карманы и, прошлёпав по раскисшей дороге, отправляется навстречу ветру и фронтовой рутине. Вампиры, которые вот-вот прибудут, заранее ему не нравятся. Как, впрочем, и вся Дружина.       Но Соколов не слеп. От Фрола его отличает жёсткий прагматизм, от Фёдора — наличие чести. Про Андрея и говорить нечего, тот был трусом и размазнёй, который боялся взять ситуацию в свои руки. Лёва таким не страдает. Как бы ему не хотелось послать всех вампиров в места не столь отдалённые, их объединяет наличие общего врага. Германия угрожает не конкретно ему и не конкретно подонкам из Дружины, а им всем. Это не игры Антанты с Тройственным союзом, не борьба дураков с ещё большим дураками. Это явная угроза, достигшая критической точки.       Соколову нужно как-то выживать в относительно молодом государстве. Дружина, будучи инкорпорированной в новую систему, кажется ему идеальным прикрытием. Это легальный статус, власть, доступ к ресурсам и защита от слишком пристального внимания человеческих органов. Только вампиры сумели обзавестись такими привилегиями. Лёва понятия не имеет, в каком положении оказалась бы Россия, останься Ленин в живых, но и без него все смогли неплохо устроиться. Как бы властям не хотелось вымести всех дворян под метёлочку, им нужны вампиры. Не обращённые неловкие щенки, а матёрые зубастые волки, готовые терпеть отсутствие монархии. Между ними зиждется союз, построенный на крови. Защита в обмен на защиту. Россия не может позволить себе остаться без упырей, пока вся немецкая верхушка только из них и состоит. Именно поэтому в стране теперь принято на многое закрывать глаза. Быть вампиром — удобно. Особенно удобно состоять в Дружине.       Лёва рассматривает это как временный компромисс. У него нет ни одной лишней минуты на то, чтобы гоняться по миру за всякими Юсуповыми. У Фёдора оно было. Но Фёдор и не жил в умирающей стране под гнётом нацистского ига.       Вурдалаки зарекомендовали себя как одни из самых эффективных методов борьбы. Поразительная выносливость, отсутствие необходимости в постоянном сне, лёгкость содержания. Если бы Соколов принимал решения, то он бы всю Дружину на войну отправил! Но даже один отряд ему удалось выбить себе с трудом. То, конечно, роскошь, не поспоришь, но, чёрт возьми, как же ему не хватает рабочих рук! Ещё неделю назад он с нетерпением ждал их приезда, но они уже неприлично подзадержались и тем самым испили чашу его терпения до дна. Ну он им устроит!       Мимо, приминая бугры свежевыпавшего снега, проезжает полуторка. Останавливается. Хлопает дверца, и из-за баранки выпрыгивает пригожий паренёк в засаленной куртке.       — Э-гей, дружище! — он хлопает подошедшего Лёву по спине, — Сигареткой не угостишь?       — Мы хорошего табаку нынче даже во сне не нюхаем, — Соколов вздыхает, вспоминая пустую пачку «Беломора».       — Какой предложишь, такой и возьму. Мы не балованные.       Лёва впихивает ему в руки кисет с махоркой. На удивлённый возглас: «Как, это всё мне одному?!», — досадливо кивает и направляется к кузову, чтобы поприветствовать голосящее мужичьё и девчонок. Вот разорались, проклятые!

...Там, где кипит жестокий бой,

Где разыгралась смерти вьюга,

Всем сердцем буду я, мой друг, с тобой,

Твой путь я разделю как верная подруга.

Иди, любимый мой, иди, родной!

      Средь множества тембров особенно выделяется женский. Лёва находит взглядом хорошую татарочку с прибранными волосами и подаёт ей руку, помогая спуститься вниз.       — Хорошо поёшь, — хвалит он, перекрикивая шум, — Сестричка?       Она коротко кивает, одаривая его смущённой улыбкой. Господи, это же совсем дитя...       — Не рановато тебе?       — В самый раз, — возражает она.       Он порывается узнать имя девушки, но отвлекается на её спутницу, которая неловко сползает с кузова, придерживая руками задравшуюся шерстяную юбку. Мелькают на секунду стройные ноги в тёплых чулках, с головы на лоб норовит спуститься меховая шапка. Один из прибывших мужчин придерживает её за локоть.       — Спасибо, мой драгоценный, — она поправляет головной убор неуловимо изящным жестом. Это что ещё за басурманская царевна с ногами от ушей? Голову Соколова пронзает смутная догадка... — Алия, идёшь?       Значит, медсестру звать Алией. А эту барыню?       — Погодите, — звонко отзывается девочка, — Я тут разговариваю.       Женщина переводит на Соколова равнодушный взгляд. Заприметив погоны, тут же вытягивается по струнке.       — Здравие желаю, товарищ подполковник.       Рядовая?..       Лёва уже собирается кивнуть, как вдруг его взор, скользнувший по смуглому челу и соболиным бровям, цепляется за её глаза. Масляные, глубокие, почти чёрные, с едва уловимым янтарным отсветом в глубине зрачков. Как у того... Как у того юноши в потрёпанном пиджаке, который сидел в квартире на Пресне тридцать восемь лет назад. А потом пришли жандармы. Стрельба, крики, погоня по крышам. Андрей бежал, сжимая руку Василия Старцева и на ходу проклиная девчонку, которой хватило смелости притвориться мужчиной.       Соня. Вот как её звали.       Предательница!       Года промелькнули, войны сменились, цари якобы пали. А она стоит перед ним среди этой проклятой грязи, как истинная королева. Стоит и смотрит этими грёбаными глазами, в которых нет ни капли узнавания! Лишь формальная вежливость и лёгкая отстранённость почти вечного существа. Кровь ударяет Лёве в виски. Кулаки сжимаются сами собой. По спине пробегает тонкий ручеёк гнева, сдерживаемый дисциплиной. Та самая дрянь, из-за которой умерли хорошие, честные ребята! От которой он сам чудом унёс ноги!       — Товарищ подполковник? — осторожно зовёт Алия.       Соколов осознаёт, что застыл, пялясь на вампиршу с немым и, вероятно, очень страшным укором.       Соня хмурится. Она явно ощущает волну его ненависти, но источник остаётся для неё загадкой. Она видит лишь разгневанного, усталого, недовольного ей командира. Её прошлое слишком длинное, чтобы запоминать каждого обманутого революционера. Лёва делает над собой невероятное усилие, проглатывая клубок ярости. Его личные счёты обязаны померкнут перед лицом войны, перед необходимостью управлять этим особым сбродом, куда зачем-то засунули эту полицейскую шлюшку.       — Твоё имя, рядовой?       — Белявская, — чётко отвечает она, — София Белявская.       Новая фамилия для старой змеи.       — Белявская, — повторяет Соколов, пробуя ложь на вкус, — Запомнил. А ты? — он обращается к мужчине, который крутится подле неё.       — Александр Неклюдов.       Превосходно. Просто, сука, потрясающе! Ему ведь мало одной филёрши! Это же тот самый мужик, что был с ней в тот день. Защищал её, как верная шавка! Разве что фамилия другая. Сердце на секунду сжимается, но лицо Неклюдова выражает даже меньше интереса, чем Сонино. Конечно, разве Лёва заслужил чести быть узнанным? Наверняка в их жизни было достаточно ему подобных. Тем более, тогда он был с бородой. Столько лет прошло...       «Вот и познакомились, — желчно думает Лёва, — Теперь осталось придумать, как не отправить их на тот свет до рассвета. Или хотя бы до конца войны».       Мало того, что бывшие монархисты, так ещё и не солдаты по натуре. Неклюдов не скрывает удивления при взгляде на устройство военного лагеря, а София... Достаточно того, что она баба. Соколов просил нормальное подкрепление в виде крепких и здоровых мужиков с боевым опытом. Девка ему и задаром не нужна. Даже такое смазливая.       — Вас двое?       Два вампира это мало. Даже полтора, решает Лёва, метнув в сторону Софии раздражённый взгляд.       — Семеро вместе со мной, — рапортует она, — На вокзалах давка, так что остальные не поспели. Прибудут следующим эшелоном.       — Безобразие и разгильдяйство, — он сплёвывает в сторону, — Много ума не надо, чтобы во время прибыть.       — Так получилось, — бормочет Александр.       — Их вины в том нет, — София выступает вперёд, — Нам сообщили о нашей миссии только три дня назад. Не все успели собраться и попрощаться с семьями.       — Я уже по ним скучаю, — вклинивается Алия. Тут же ойкает, — Мне, наверное, надо своих девочек поискать...       — Идите, милая, идите, — Лёва треплет её по плечу, — Меня зовут Лев Соколов. Понадобится помощь — обращайтесь.       — Спасибочки, — весело благодарит она и уносится вскачь, придерживая на ходу падающую с плеча сумку.       Соколов возвращает своё внимание к двум вампирам, которые успели разочаровать его за пять минут.       — Сдурели? У нас война идёт, а они чаи распивают! Дружина что, решила проигнорировать мою просьбу?       — Мы не члены Дружины, — сообщает Неклюдов, скрещивая руки на груди, — Понимаете...       — Не желаю ничего понимать! — гаркает Лёва, — Ты сейчас идёшь и быстро оформляешься. А на счёт тебя, девочка... Пойдёшь со мной. Будем разбираться, какого хрена тебя вообще сюда прислали.       — На что это вы намекаете? — Соня прищуривается, — Думаете, раз я женщина...       — Я не думаю, рядовой. Я знаю, что тебе здесь не место. И сейчас мы эту проблему решим.       Лёва уходит, не дожидаясь её. Он знает, что она последует за ним. Каждый шаг сопровождается желанием развернуться и вцепиться ей в горло. Но он идёт. Потому что Лев Соколов — командир. Потому что вокруг них война. Потому что почти сорок лет спустя судьба-насмешница всучила ему в руки Иуду в юбке, а он должен обеспечить ей не только сохранность в пределах лагеря, но и защиту от собственного гнева.       До нужной палатки они добираются быстро. Она стоит в отдаление от всех, и очень немногие знают, что мужчина, живущий в ней, является не только полковником, но и представителем тайной организации. Чернодуб Пётр Васильевич, — заместитель нынешнего главы Дружины. Он следит за вампирами, раскиданными по лагерю, записывает новообращённых, проверяет, чтобы никто не насильничал над русскими солдатами и не охотился за их кровушкой. Голоден? Жди отдельного пайка. А если ты всё-таки соблазнишься сослуживцами, быть тебя в списках на расстрел.       — Стой здесь, — приказывает Соколов и по-свойски врывается в палатку, оставляя Соню за спиной.       Чернодуб в одиночку корпит над картами. Заслышав гостя, он лениво поднимает голову и тут же опускает её обратно, говоря негромкое «Вольно» на руку, что Лёва приставляет к голове.       — Чем обязан, Соколов?       — Мне Дружина подкрепление прислала.       — Рад слышать.       — Нечему тут радоваться, — огрызается Лёва, — Из семерых прибыли только двое.       — А остальные где?       — Опаздывают.       — Плохо, — отвлечённо вздыхает Чернодуб, — Но ты их приучишь со временем... Уж извиняй, такой они народ. Сам должен понимать.       — Меня другое волнует.       — И что же?       — Среди них есть женщина.       Пётр Васильевич с недовольством косится в его сторону. Трёхдневная щетина определённо не добавляет шарма его бледному худому лицу. Даже Лёва обычно находит время, чтобы выбрить щёки и подбородок, а Чернодуб спит раз в неделю и с такой же частотой приводит себя в порядок.       Его ужас как боятся. Но Соколова страшатся ещё больше, так что он и не думает заискивать перед старым полковником. Да и не принято между ними такого. Уж больно Лёва остёр на язык. А Чернодубу наплевать. Увы, годы не те.       — Женщина? — переспрашивает он, — Ты разве не в курсе был?       — Ты не предупреждал меня о таком.       — Хм... Должно быть, забыл. Прости.       — И это всё?       — А что ты ещё хочешь?       — Отправить её обратно! — требует Соколов, — Ишь чего удумали: девку мне навязать хотят!       — Это не просто девка.       — Да хоть царица Савская, мне-то что? Баба есть баба.       — Она несколько лет проработала в тайной полиции, — Чернодуб почёсывает бровь, — Графиня София Покровская, прошу любить и жаловать. Младшая дочь моего товарища, с которым я прошёл одну из русско-турецких войн. Царствие ему небесное, — он фанатично перекрещивается, — София — лучшее, что от него осталось. И здесь она по моей рекомендации.       — Вместо солдата я получаю... аристократку?       — Бывшую аристократку. София Володаровна — часть уникальной группы, которую я собрал лично для тебя. До сегодняшнего дня их даже не существовало. Нигде. Они не состоят в Дружине и не будут иметь отношение к общей армейской иерархии. Сама разведка пыталась их завербовать! Но я настоял на том, что здесь, подо Ржевом, они принесут больше пользы. Это твой личный отряд, Соколов. Не разочаровывай меня.       — Но они не солдаты, — замечает Лёва без прежней уверенности.       — Учений они не проходили, — подтверждает Чернодуб, — Но стрелять умеют.       — А она?       — Понятия не имею. Но ты хотел вампиров,— и я дал тебе вампиров. Других не проси.       — Замени хотя бы её!       — Нет, — отрезает полковник и возвращается к картам, не добавляя больше ни слова.       Из палатки Соколов выходит на негнущихся ногах. София восседает на бесхозных ящиках, ковыряя пятками мёрзлую землю. Чёрт, ну какой из неё солдат? Девчонка породистая — это сразу видно. Покрасневшие от холода, но всё равно весьма ухоженные руки теребят край юбки. По спине вьются змеевидные сложные косы — у обычной бабы на подобные глупости времени нет. А у этой, видать, его было в достатке. Высокая и фигуристая, она кажется чем-то инородным в пределах лагеря. Как мужчина, Лёва оценивает. Как её непосредственный командир, — нет.       Вот это его уважили, конечно!       Вымученно вздохнув, он присаживается подле неё. Дёргает себя за ус.       — Сколько тебе лет?       — Много, товарищ подполковник. Очень много.       — Ты мне зубы не заговаривай. Задали вопрос — отвечаешь прямо. Я тут с тобой кокетничать не собираюсь.       — Сто сорок четыре, — цедит Соня, пнув комок замёршей грязи.       А вот это уже интересно. Понятно было, что не девица, но чтобы настолько...       — Стреляешь?       — Нет.       Лёва роняет голову на сложенные на коленях руки, сдерживая раздосадованную брань, что так и рвётся из него наружу. Ну и вляпался же он по самое не хочу! Нарочно не придумаешь, ей-богу!       — Мы не проходили подготовку, — она почему-то считает нужным оправдаться.       — Я уже понял, — глухо бормочет он, — Но меня это не касается. Не умеешь стрелять на этом свете, значит, научишься на том. Ты не думай, что тебе, как упырю, будет везти. Подорвёшься на мине, — вот тебе и вся твоя вампирская история.       — Благодарю за совет, — скрестив лодыжки, Соня поёживается. Замёрзла, поди. Курточка у неё вроде ничего, вполне военная и утеплённая, но вряд ли можно этим насытиться, когда на ногах у тебя одни лишь чулки.       — Раз для тебя это совет, то слушай ещё. Не жди никаких поблажек, у нас тут, сама понимаешь, не курорт. И всегда держись подле меня или тех ребят, что с тобой приехали. Приставать кто-то начнёт — сразу докладывай лично мне. Но и сама хвостом вилять не смей. Выдеру.       — Да вы добряк, — фыркает Соня, за что он немедленно награждает её строгим взглядом.       — Я не шучу. Тут мужики бабу месяцами ни за что не держали. И будь уверена, что они попытаются поддержать тебя. Знаем, проходили.       — Я сюда приехала не ради романов.       — Ты, видать, не понимаешь, что я имею в виду. Тебя никто ни о чём спрашивать не будет. Изнасилуют — и всё. А мне потом разгребать это дерьмо.       — Я вампир. Думаете, не смогу за себя постоять?       — Мне плевать, что ты можешь, а что нет. Я тебе говорю: мне не нужны лишние вопросы. А они будут, если ты начнёшь направо и налево похваляться своими способностями. Перед тобой одна задача: не создавать конфликтных ситуаций.       — Я не Елена Троянская, — заприметив его удивление, Соня негромко поясняет, — Это женщина, после похищение которой началась легендарная война.       — Я, чёрт возьми, знаю, кто это такая.       — Чудно, — она сдержанно улыбается, — Я приму к сведению ваши слова, товарищ подполковник, но и не позволю, чтобы меня равняли с фронтовой блядью.       — Да, пороха ты ещё явно не нюхала...       Поняв, что компания её становится ему всё более в тягость, Лёва поднимается. Узрев её дрожь, стягивает телогрейку с плеч и накидывает тяжёлый предмет гардероба на её спину. Она мычит нечто, похожее на благодарность, и встаёт следом.       — Вы меня оставите?       — Куда я денусь? Бегом записываться. Скажи, чтобы разместили тебя... — чёрт. Куда девать эту дуру? Не поселишь же её с мужиками! Велик не только риск той самой конфликтной ситуации. Просто не положено, — Пусть разместят тебя в санчасти, — наконец решает Соколов. Там её никто не тронет. Да и ей самой явно будет поприятнее жить среди женщин. И волки сыты, и овцы целы, — Через час бери своего дружка за шкирку и приходите ко мне. Сможете сами палатку найти?       — Сможем.       София. Имя-то какое! И отчего её на греческий, а не на русский манер назвали? Пожевав губы, Соколов окликает её:       — И ещё...       — Да? — она оборачивается, взметая косы к небу.       — Подстригись. А-то снимут тебе скальп вместе с этой красотой.       У неё дрогают губы.       — Позвольте оставить.       — Не позволю.       — Но всё будет нормально. Я уберу под шапку.       — Ты туга на ухо или на мозг? Это приказ, рядовой. А теперь брысь отсюда, пока я тебя сам наголо не обрил.       Вот так оно и случается.       Суровый подполковник, бывший анархист, разочаровавшийся в женщинах хам и девчонка, которая однажды предала его по незнанию. Он и она... Дурной вражий союз, в лоне которого им предстоит грызться до первой капли крови.       «Ходит, как павлин в рогоже», — сокрушается Лёва, когда София в компании Неклюдова прибывает к его палатке. Телогрейка висит на ней мешком. Короткие пряди — остатки той роскошной косы — неровно торчат во все стороны.       — По стойке смирно! — рявкает Соколов, выходя на воздух, — Вот ваша задача на ближайшие дни: не светить своими барскими рожами, не путаться под ногами, а также учиться стрелять, ползать и маскироваться. Понял, Неклюдов?       — Так точно, товарищ подполковник!       — А ты, девочка? Или тебе приказ повторить по-французски?       Соня смеряет его раздражённым взглядом. Она наверняка приучена к дисциплине и субординации, но тайная полиция и армия всё-таки немного отличаются. Прежде никто не смел разговаривать с ней подобным образом.       — Повторите, — холодно отчеканивает она, видимо, решая взять его на слабо.       — Tu es trop arrogante. Tu seras dévoré ici dans une semaine. C'est plus clair?       Она округляет глаза. Французский в исполнении подполковника, явно не происходящего из достойной семьи, звучит настолько поразительно в пределах военного лагеря, что ей даже не удаётся скрыть своё изумление. Неклюдов приподнимает брови, повторяя выражение её лица. Довольный произведённым эффектом, Лёва потирает ладони и переводит взгляд на штабную палатку.       — Валера! Отведи этих «специалистов» к старшине Прокопенко. Пусть выдаст им оружие и патроны и объяснит, с какого конца надо держать винтовку. И скажи, что если к вечеру они не будут попадать хотя бы в сарай, пусть готовится к наряду вне очереди вместе с ними. На месяц.       Привычно суетливый Валера, за секунду вылетевший из палатки, жестом зовёт новобранцев за собой.       Первые дни — ад. София не просто не умеет стрелять — она даже не понимает, как правильно брать оружие в руки. Отдача Мосинской винтовки бьёт ей в плечо так, что она едва удерживает равновесие. Пули летят куда угодно, но только не в мишень. Старшина Прокопенко, ветеран с лицом, испещрённым сетью глубоких шрамов, успевает только руками всплёскивать:       — Ты, бабонька, куда вообще целишься? В немца или в Бога?!       Он груб, но терпелив. Ему не впервой учить таких тупиц. Главное, что они проявляют завидное для их положения упорство. Соня молча стирает кровь с разбитой прикладом губы и целится снова. Её пальцы покрываются синяками, которые не успевают заживать даже с регенерацией. Неклюдов стреляет сильно лучше, но его отвлекает каждая её ошибка. Он рвётся на помощь, но Прокопенко отдёргивает:       — Не нянькайся! Пускай сама учится.       Лёва наблюдает издалека. Его лицо остаётся каменным. Он видит, как Соня падает в грязь при отходе после выстрела, как корчится от боли в плече, как Неклюдов шепчет ей что-то, а она лишь качает головой. Гордячка, значит. Ну-ну...       Через три дня она впервые попадает в бочку. Потом — в нарисованную на доске немецкую каску. Этому предшествует пуля, пролетевшая в десяти сантиметрах от Прокопенко, снег, засыпанный патронами, и её собственное лицо, разбиваемое прикладом с завидной регулярностью. Старшина вздыхает, потирая лоб:       — Тихий ужас, рядовой. В следующий раз будь добра попасть не с пятидесятой, а хотя бы с тридцатой попытки.       Это высшая похвала.       Однажды ночью, при обходе постов, Лёва застаёт её одну на стрельбище. София стоит в позе, которую Прокопенко ей навязал, и целится в темноту без винтовки. Рядом валяются телогрейка и фляжка с кровью, из-под юбки торчат ноги, на которые едва ли не молится добрая половина лагеря. Какой бы недалёкой, по мнению Соколова, она не была, она действительно чертовски хороша собой. Как мраморная статуя, видимая им в Париже.       — Луну сбить собралась? — грубо усмехается он, подходя к ней со спины. Она даже не оборачивается.       — Запоминаю ощущение, — звучит сухой отчёт, — Без выстрела. Просто дыхание, понимаете?       — И что, помогает?       — Не знаю, — Соня косит в его сторону раздосадованный его присутствием взгляд, — Днём слишком много глаз и смешков.       — В дальнейшем их будет ещё больше, так что привыкай.       — Не хочу, — коротко мотнув головой, она сдувает с лица криво обрезанную прядь. Изо рта вылетает облако морозного пара.       — Это не предложение, а приказ. И так как ты вечно на них напрашиваешься, вот тебе ещё один: иди спать. Завтра разведка боем. Проверка на вшивость для тебя и твоих дружков.       Девичьи губы предательски дрогают. Боится. Конечно, она же не полная идиотка.       — Слушаюсь, — тихо отвечает Соня, опуская руки по швам, — Какие-то рекомендации будут?       — Не сдохни в первые пять минут.       Утро встречает их колючим ветром и низкой пеленой тумана. Под ногами хлюпает непонятная каша из мёрзлой земли, грязного снега и влажной травы. Группа состоит из десяти проверенных разведчиков, Софии, Александра и трёх вампиров из тех, что прибыли накануне. Угрюмый детина по имени Борис, юркий Пашка и молчаливый Алексей. Они держатся обособленно от остальных разведчиков. В их кругу Соня выглядит... своей. Только они делают ей поблажки из-за пола. Остальных её присутствие раздражает.       Группа ползёт по нейтральной полосе. Вокруг — грязь, воронки, запахи тлена и разложения. Туман скрывает немецкую траншею, темнеющую впереди. Задача простая — взять «языка».       Соколов подаёт знак. Двое разведчиков исчезают в тумане. Минуты тянутся бесконечно долго. Некогда чистенький Александр лежит рядом со зловонной бензиновой лужей, на его коротко остриженных волосах поблёскивают растаявшие снежинки. Он то и дело косится в сторону Софии. До Лёвы долетает их шёпот:       — Боишься?       — Немного, — признаётся она, напряжённо вглядываясь в густой от влажности воздух, — А ты?       — Почти так же, как когда приезжает тёща.       С губ притаившегося рядом Пашки срывается слишком громкий для засады смешок. Не выдержав, Соколов больно пихает его локтём в бок.       — Если вы сейчас же не заткнётесь, я отправлю вас всех на гауптвахту. Там и наговоритесь вдоволь.       — Всё, мы молчим, — виновато улыбается Неклюдов, — А долго ещё жда…       Его прерывает звук короткой автоматной очереди. Слышится лязг железа, крики, вмещающие в себя два языка, хлюпанье грязи. Соколов звучно приказывает:       — Вперёд!       Все вскакивают, бросаясь к траншее. Начинается хаос. Звучат выстрелы, взрывы гранат, хриплые команды на немецком. Отстреливаясь, Соколов рухает в снежную жижу рядом с воронкой. Борис, взревев, как медведь, рвёт группу фрицев голыми руками. У остальных разведчиков вопросов не будет. С вампирами работают только осведомлённые, заранее подготовленные люди. Пашка, мелькнув в молочном тумане, подобно ласке, сбивает с ног такого же изворотливого фрица. Алексей методично отстреливается — только он один из всего отряда действительно знает толк в оружии. Неклюдов прикрывает ему спину.       А где эта безрукая? Выпустив обойму до конца, Соколов поднимается и наконец находит Соню взглядом.       Она стоит у бруствера, но не стреляет. Молоденький немец в сбитой каске что-то кричит, трясущимися руками пытаясь навести на неё винтовку. Отступать ему некуда, так как позади возвышается стенка. Его лицо перекошено гримасой первобытного ужаса.       «Сука!», — мысленно ругнувшись, Лёва бросается к Софии.       Немец нажимает на спуск. Раздаётся глухой щелчок. Осечка! Испугавшись, парень вскакивает на ноги и между ним и Соней завязывается яростная драка. Рукопашный бой даётся ей гораздо легче стрельбы, тем более, на её стороне преимущество в физической силе, но парню всё равно удаётся повалить её на землю. Захрипев под его рукой, вцепившейся в незащищённое горло, она изгибается змеёй и выхватывает из-за голенища короткий кинжал. Взмах — и немец с рассечённым горлом заваливается на бок. Тёмная кровь фонтаном брызгает в воздух.       «Как она быстро решает проблемы!», — Соколов замирает на месте, забыв от изумления себя самого. Он ждёт, что Соня отпрянет от обречённого мальчика, как это делает Богдан, или хотя бы удосужится подняться из грязи, но происходит нечто другое.       Её глаза расширяются при виде крови. При виде пищи. Рот распахивается, обнажая острые клыки, которым она обычно не даёт волю. Соня впивается в мужскую шею, но не там, где исторгается кровью рана, а выше, у сонной артерии. Жадный, чавкающий звук раздираемой плоти звучит громче любого из выстрелов. Её спина напрягается, как у дикой кошки. И выглядит она точно так же. Отчаянное животное, загнанное в угол. Кровь течёт по её подбородку и капает вниз, смешиваясь с грязью.       Соколов стоит, парализованный отвращением и каким-то непонятным, совершенно для него незнакомым страхом. Вот он, настоящий лик вампира. Вот она, графиня! Эта хренова белоручка с сучьим взглядом, эта тварь, выброшенная на землю из преисподней, эта... предательница. Какого чёрта?! Кому вообще могло показаться, что допускать до войны вампира, не приученного к контролю, — это хорошая идея? Почему её дружки в тысячу раз сдержаннее и хладнокровнее?       Всё заканчивается удивительно быстро. Соня отрывается от тела. Или, вернее, отпрыгивает от него так, будто её шандарахнуло током. Всё её лицо залито кровью, которая в тусклом свете кажется почти чёрной. Она бросает долгий взгляд на содрогающегося в предсмертных конвульсиях человека, и её глаза расширяются до немыслимых пределов. Из них исчезает всё, что Лёва знал: надменность, ирония, даже отрешённость. Остаётся только чистый ужас, как у ребёнка.       Соня издаёт короткий, сдавленный всхлип. И ещё один... Она вся содрогается мелкой, неконтролируемой волной и прижимает ладонь ко рту, будто бы надеясь тем самым запихнуть рыдания обратно в глотку. Ничего у неё не получается. Её прорывает, как плотину. Она безумно трёт руками лицо, пытаясь стереть кровь, а потом вцепляется пальцами в волосы, захлёбываясь воплем. Слёзы текут по девичьим щекам, смывая копоть и грязь и перемешиваясь с красными пятнами. Соня плачет громко, некрасиво и страшно до оцепенения. Будто никогда...       Не может быть. Шпионка! Вампирша! И ни разу не убивала? Да как такое возможно? Она же... чудовище.       Ярость стихает, сменяясь странной досадой. Приплыли, называется! Не солдат, а ходячее недоразумение в юбке!              «На кой ляд её сюда прислали? Бесполезная, сопливая, ничего не умеющая...».       Кто угодно, Господи, но только не чудовище. Этот истеричный, бессознательный, нервный плач оказывается единственной по-настоящему человеческой реакцией за всё время их знакомства. Рыдания глушатся землёй, в которую Соня утыкается лицом. От этого они звучат ещё жалобнее.       — Богдан! — Соколов подзывает к себе рядового, — Уведи её! И, ради Христа, заткни, как только можешь! Она всю немецкую артиллерию на нас наведёт своей истерикой.       Лёва не смотрит, как Богдан и Неклюдов — куда ж без него? — подхватывают её под руки. Соня, залитая кровью и слезами, совсем не сопротивляется и позволяет увести себя прочь.       Соколов подходит к трупу немца. Кровь ещё слабо пульсирует в его ране, но Лёву этот запах совсем не прельщает. Дисциплина, вашу ж мать. Он поднимает кинжал, упавший в кровавую снежную лужу, вытирает его о шинель врага с каким-то жестоким остервенением и прячет за пояс. Превосходная вылазка. Сто баллов по десятибалльной шкале. Зато Алексей взял «языка». Значит, не все они безнадёжны.       Поздней ночью Соколов приходит в санчасть. Сам не знает зачем. Наверное, потому что должен. Он всё-таки командир. На входе он нос к носу сталкивается с Неклюдовым.       — Девку свою бестолковую проверяешь? — зло спрашивает Лёва.       — Я женат, — сухо отвечает Александр, — А София Володаровна... — он делает глубокий вдох, — Послушайте, я не хочу скандала. Но давайте учтём на будущее, что не все в этом мире родились с винтовкой в зубах. Нас вообще никто не спрашивал, хотим ли мы здесь быть.       — Я от вас тоже не в восторге.       — Я понимаю, товарищ подполковник, — Неклюдов поправляет шапку, — Но и вы нас поймите. Мы — не солдаты, не разведчики и не убийцы. Трое из нас работали на тайную полицию. Но это не означает, что мы какие-то там изверги. София Володаровна и вовсе... Она никогда не убивала. Никогда, слышите?       — Все вампиры убивают.       — Это не так, — спокойно возражает он, — И София Володаровна — прекрасный тому пример. Да, она бывает... сложной. Но она хороший человек. И если вы не хотите свести её в могилу раньше времени, перестаньте обращаться с ней, как с бомбой замедленного действия.       — Я не буду с ней сюсюкаться. Мы на войне, рядовой, а не в яслях, чтобы я всем вам сопли подтирал.       — Никто не просит вас о таком излишестве. Просто, пожалуйста, не забывайте, что все мы здесь немного люди.       Александр уходит, оставляя Соколову лишь горькое послевкусие на душе. Непонятное, смутное чувство тревоги сковывает собой конечности. Прокашлявшись, Лёва ныряет под брезент.       София сидит на пустой койке, поджав под себя ноги. Алия, снующая в пределах этого узкого пространства, рассчитанного на шестерых, кажется ещё младше, чем есть на деле. Где бы не пропадали остальные девочки, эти двое справляются и без них. Или очень умело делают вид.       — Выйди, — приказывает Соколов, махнув Алие в сторону выхода.       — Но...       — Пожалуйста, — добавляет он сквозь зубы, — Я не съем твою подругу.       Бросив в сторону Софии взгляд, искрящийся от сомнений, Алия тихо вышмыгивает в черноту ночи.       Соня не удостаивает его внимания. Умытая, закутанная в дырявое одеяло, сжавшаяся в своём коконе, точно птенец, она режет Соколова без ножа. К слову, о ножах...       — Холодное оружие вам никто не выдавал, — выдернув кинжал из-за пояса, он швыряет его на постель, — Откуда?       — Это моё, — хрипло отвечает София, — Держу на всякий случай.       — Стрелять ты, значит, не умеешь, — он падает на соседнюю койку, которая тут же протестующе взвизгивает под его весом, — А резать — запросто. Возникает вполне себе закономерный вопрос: что за концерт ты сегодня устроила?       — Такого больше не повторится, — одними губами шепчет она, — Прошу меня простить. Я готова принять наказание, соизмеримое степени моего проступка.       Соколов смотрит на эту сжавшуюся фигурку в одеяле, на девочку с бледным, заплаканным, совершено жалким лицом, которая тридцать восемь лет назад называла людей «смердами» и «большевистскими тварями». Не то чтобы он тогда успел понять её характер, но она явно должна быть не такой... искренней. Внутри что-то рвётся. Никогда из жалости, но всегда — из чувства долга.       — Такого больше не повторится? — повторяет он, вставая и начиная мерить шагами пространство между кроватями. Брезент колышется от его движений, — Легко сказать, да трудно сделать. Что будет завтра или послезавтра, когда мы опять пойдём на задание и перед тобой встанет мальчик в немецкой форме? Ты сначала его прирежешь, а потом начнёшь рыдать? Или, может, набросишься на моих солдат?       Соня не отводит от него взгляда. В тёмной глубине её зрачков зиждется пустота и усталость. Внезапно она кажется ему очень старой. Старше этих палаток, старшего Ржева, старше его собственной затаённой злобы.       — Я ошиблась, — тихо произносит она, — Я не ожидала, что... Я всю жизнь себя контролирую. Сегодня произошёл срыв. Но я научусь, товарищ подполковник. Буду стрелять и убивать, как солдат.       — Солдат не пьёт кровь из горла врага, как волк из овцы! — Соколов сжимает челюсть, — И уж тем более он не визжит потом от ужаса. Никакой ты не солдат. Ты — вампир. И в этом твоя главная проблема. Ты либо научишься убивать по-человечески, либо будешь сидеть здесь, в санчасти, до конца войны, притворяясь медсестрой. Выбор за тобой. Но в моём отряде истерички точно не будет.       — Я буду убивать по-человечески, — по её лицу пробегает тень, — Только, пожалуйста, дайте мне шанс.       — Ты уже сожрала один свой шанс сегодня, — выплёвывает Лёва. Вздохнув, он снова падает на скрипучую кровать, — Ладно. Завтра с утра пойдёшь к Прокопенко и будешь стрелять до тех пор, пока не начнёшь попадать мухе в глаз с пятидесяти шагов. И только когда мне скажут, что ты хоть отдалённо напоминаешь бойца, а не кисейную барышню на пикнике, я, может быть, рискну взять тебя с собой ещё раз. Поняла?       — Нет. Мне не подходит такой вариант.       — Что, прости? — он сначала решает, что ослышался.       — Не подходит, — повторяет София с нажимом, — Вы сами сказали, что я вампир, а не солдат. Старшина Прокопенко — отличный учитель. Но он человек. У нас разные возможности. У меня иная скорость реакции, иное восприятие цели, иные органы чувств. И мне нужно научиться это использовать, а не просто зазубрить технику.       — Что ты хочешь? — его лоб разрезает жёсткая складка.       — Я прошу вас научить меня стрелять. Лично.       Тишина повисает тяжелее морозного воздуха. Её просьба оказывается настолько неожиданной, что Соколов поначалу даже слов подобрать не может. Он замолкает. Смотрит на неё, думая, за какие-такие грехи на его голову свалилась эта лохматая, неумело подстриженная дура. На её лице отражается стальная решимость.       — Ты совсем охренела, девочка? У меня весь полк на шее сидит! Фронт разваливается! А ты со своими капризами...       — Это никакой не каприз, — София перебивает его, чем рискует окончательно перейти черту. Голос её дрогает, но скорее от признания собственной немощи, чем от страха, — Это запрос к командиру на повышение боевой эффективности. Я хочу быть полезной. Вы, как вампир, сможете дать мне больше навыков и знаний.       — Ты просто исчадие ада, Сонечка, — цедит он. Почему на язык прыгает именно такое обращение, Лёва не знает. Он даже щёку себе за такую вольность прокусывает, — Наглость — второе счастье, да?       — Скорее, необходимость.       Где-то за брезентом слышится кашель и чьи-то приглушённые шаги. Лагерь никогда не спит. Лёва потирает переносицу чёрными от дневной копоти пальцами, пытаясь понять, что ему делать. Его гнев никуда не девается, но... Сейчас перед ним сидит не полицейский агент, а реальная, физически ощутимая проблема. Слабое звено в его отряде. И его долг, как командира, выковать из этого звена цепь.       — Завтра за час до рассвета, — наконец произносит он, — Без свидетелей, без поблажек, без воя. Если я услышу от тебя хоть один писк, если ты хоть раз огрызнёшься или заплачешь, я отправлю тебе драить сортиры до самой победы. Поняла?       — Так точно, товарищ подполковник, — отчеканивает Соня.       Стержень в ней определённо есть. Если его закалить, если должны образом отшлифовать и обработать... Может, что-то да выйдет. Соколов позволяет себе проявить любопытство:       — Неклюдов сказал, что ты никогда не убивала. Это правда?       София замирает.       — Правда, — осторожно подтверждает она.       — Как так вышло? Тебя ведь не с улицы сюда взяли. Ты работала на Зубатова.       — Зубатов не был кровавым жнецом. Вы можете относиться к нам как угодно, но не смейте считать нас палачами.       А кто она, если не палач? Актриса погорелого театра? Обманщица, которая не постеснялась обвести вокруг пальца ни в чём не повинных людей, борющихся за справедливость?       — Чем ты тогда занималась?       — Я была наблюдателем. Собирала информацию и устраняла угрозы... иными способами. Без крови.       — Провокаторша, — Соколов старается придать этому слову оттенок вопроса, ведь Соня его не помнит, но получается больше утвердительно. К счастью, она так вымоталась, что сейчас даже не обращает на это внимания.       — Да, пожалуй, именно ей я и была.       — И что ты умеешь?       — Шпионить, — честно и без прикрас отвечает она, — Умею внедряться в различные общества. Неплохо перевоплощаюсь. Раньше получалось менять голос, но сейчас вряд ли уже вспомню, как это делается. Но если нужно...       — Нет. Ты на плацу, а не на сцене. Если бы Дружина хотела видеть тебя в разведке, ты бы уже там была. Но они посчитали, что на передовой ты принесёшь больше пользы. Значит, приноси. Убей, рядовой. Либо же умри, — Лёва направляется к выходу, — Не опаздывай с утра. И подстригись нормально, сколько можно повторять? Эти лохмотья на голове никуда не годятся, выглядишь, как последнее позорище. Чтобы к утру было, как у всех.       Он уходит, оставляя после себя запах «Беломора» и пороха. Соня сжимает зубы и падает на постель, давая волю слезам.       Перед рассветом она приползает на стрельбище, и Соколов наконец замечает, что она подровняла волосы. Он, воплощающий в себе всё мировое презрение, начинает урок. Хватает тридцати минут, чтобы сорвать голос:       — Ты целишься хуже слепой старухи! И что у тебя вообще с дыханием? Немецкие вампиры услышат тебя за километр! Ещё пятьдесят выстрелов!.. Нет, сто!       Лёва требует от неё таких вещей, которые никогда бы не смог сделать человек. Выстрелы между ударами сердца, перезарядка в слепую, движения на пределе скорости. Соня терпит. Она разрывает клыками все губы, и вскоре те просто-напросто превращаются в фарш. На ключицах десятки лиловых синяков сливаются в одно сплошное пятно. Они не успевают заживать между командирским криком и выстрелом. София выслушивает чудовищные оскорбления, падает, дрожит от усталости, но поднимается раз за разом, демонстрируя невозможную силу воли. К концу первой недели становятся заметны первые изменения. Пули начинают ложиться кучнее, а скорость перезарядки вырастает.       Соколов по-прежнему орёт на неё до хрипоты, но в его голосе появляются проблески одобрения. Чаще звучат конкретные команды:       — Хватит нюхать порох, ты должна чуять ветер! И используй зрение, идиотка, ты же видишь в темноте, как кошка!       Он ставит перед ней сложнейшие задачи: стрельба по движущимся мишеням, рукопашный бой, отвлечение от основных задач криками и кровью. Соня находит свой ритм. Она учится отключать ненужные вампирские ощущения, фокусироваться только на цели и прятать голод за концентрацией. Её скорость пугает даже Соколова. Она начинает попадать. Сначала — редко, потом — всё чаще и чаще. Впервые от Лёвы слышится не мат, а короткое «Сойдёт».       Он превращает уроки в симуляцию боя. Стрельба из укрытий, мгновенная смена позиции, ползки под «обстрелом». Соколов всеми правдами и неправдами выманивает лишнюю пару брюк для неё. Не дарит, конечно же, нет. Просто приказывает выкинуть юбку и перестать позориться.       — От твоих жалких валяний в снегу слёзы на глаза наворачиваются.       Соня старается выполнять всё, что он скажет. Очень немногое получается у неё с первого раза, но Соколов не оставляет попыток вбить в её голову необходимую для выживания науку. Её движения становятся на редкость точными, а контроль — железным. Лёва выливает на снег кровь из её фляги, пытаясь искусить, а она отворачивается и попадает в железную банку с двухсот метров.       — Плохо?       — Ты можешь лучше.       Между ними возникает странное взаимопонимание. С каждым днём оно становится всё крепче, вопреки его воле. Соколов не знает, что чувствует на этот счёт, но... Господи, ему нравится её учить!       В какой-то момент он вспоминает, как стреляла Оля. Винтовку она, конечно, никак бы не осилила, но оружие попроще — вполне. Вася выучил её стрельбе из своего «Маузера». Как же она любила это дело! Соколов отгоняет прочь это внезапное воспоминание и коротко командует, затягиваясь папиросой:       — Три цели. Лево, право и центр. Время — пять секунд.       Соня вскидывает винтовку. Крылья её носа трепещут в такт ровному дыханию, сердце бьётся без заминки или спешки, подавая кислород в перетруженные мышцы. Первый выстрел сносит левую и по совместительству самую дальнюю мишень. Перезарядка — плавный, отработанный до автоматизма рывок затвора. Вдох, выдох. Второй патрон — и правая мишень разлетается в щепки. И, наконец, центр. Щёлканье сухого спуска и пустой магазин. Ровно пять секунд.       — Ну? — она всегда ждёт его реакции.       Лёва сбивает пепел, опираясь на ящики позади себя. Соня стоит, вытянувшись по струнке. Лицо её пылает румянцем, волосы слиплись на висках от пота и тут же замёрзли на холоде. Телогрейки сегодня нет. Только перепачканная в грязи гимнастёрка, которую она наверняка потом будет отстирывать в холодной реке со священной старательностью, и грубо сшитые галифе, перетянутые широким ремнём и заправленные в кирзовые сапоги. Недели жестоких тренировок вытравили из неё всю внешнюю мягкость. Скулы заострились, веки отяжелели, кожа приобрела нездоровый землистый оттенок. Но, несмотря на это, многие мужчины в лагере продолжают пускать на неё слюни. В санчасти обитают либо старухи, либо совсем молоденькие девочки. Такие, как София, здесь на пересчёт. После некоторых разговоров о ней Соколову хочется промыть себе уши, а болтунам — рот. Для него она в первую очередь солдат. Потом — бывшая филёрша. Всё женское в ней он предпочитает либо не замечать, потому что это уныло, либо порицать, потому что это мешает.       — Сгодится, — произносит он, выкидывая окурок, — Лишнюю минуту жизни ты себе точно обеспечила. А теперь, Сонечка, можешь валить на все четыре стороны. Не могу видеть тебя больше часа в день.       Это дурацкое обращение цепляется за его язык, как репейник за ткань. Очень панибратское, откровенное, даже интимное, но ни в коем случае не уничижительное, пусть оно и соседствует с «криворукой дурой» и «бестолковой бабой».       Сонечкой её называет весь лагерь, начиная от повара и заканчивая Чернодубом. Лишь в пределах отряда, среди своих друзей, к ней обращаются либо по имени-отчеству, либо по запрещённому титулу. Но в остальных кругах всегда слышится: наша Сонечка опять схлопотала наряд вне очереди, на Сонечку орал Соколов всё утро, потому что она прострелила шины грузовику с провизией, у Сонечки случилась дружба с Чернодубом. Сонечка, Сонечка, Соне...       Сонечка оказывается той ещё штучкой за пределами стрельбища. Среди мишеней она ползает, как калека, а за их границами продолжает быть собой. Она профессионально играет в карты со своими «мальчиками», хотя по сути они все, от пяток до макушки, принадлежат Лёве. Более того, Сонечка дурит ему голову, утверждая, что они не играют и карты ему мерещатся! Её «мальчики» чхать хотели на него самого, у них два авторитета — она и Неклюдов Александр. Графиню свою они обожают чисто братской любовью, из чего становится ясно, что вместе они прошли через огонь и воду. А Соколов для них — как у собаки пятая нога.       Софию любят в санчасти. Алия скачет вокруг неё горной козой и постоянно повторяет: вы такая умная, такая взрослая, такая... вы мне как старшая сестра, представляете? Представляют все сестрички, средь которых рядовой всегда рады. Девочки охотно делятся с ней дешёвыми, но такими редкими нынче конфетами, поют чаем, хвастаются безвкусными цацками, пронесёнными тайком, и, что совсем по мнению Лёвы неприлично, бельём. Он узнаёт об этом случайно, когда Сонечка с видом крайне подозрительным оказывается застигнута им врасплох в компании проезжающего мимо лётчика.       — И что ты с ним делала, позволь узнать?       — Он обещал отдать мне непригодный для полётов парашют.       — Господи, — Лёва раздражённо закатывает глаза, — Зачем он тебе нужен?       — Для нижнего белья, — неохотно признаётся она, — Из одного парашюта можно нашить много комплектов. Предвкушая ваш вопрос, это не только для меня одной.              — Вам что, не выдают бельё?       — Оно быстро изнашивается. К тому же, там слишком тонкая ткань. Девочки мёрзнут.       Приходится закрыть глаза на её происки. Соколов и сам не раз замечал, что женщинам в этом плане приходится неудобнее, чем мужчинам. Да и София нежданно-негаданно оказывается той ещё мерзлячкой.       Прибывшие с ней вампиры сделаны из весьма сомнительного теста. Самый физически способный — Алексей, самый морально устойчивый — Александр. Но даже так они не становятся солдатами по щелчку пальцев. Они спорят. Постоянно. Спорят с Соколовым, с Чернодубом, с Валерой, с Прокопенко и со всеми, до кого только могут добраться. Они отстаивают свои границы, не понимают элементарных вещей и требуют к себе особого отношения. Пашка не вылезает из нарядов, Богдан держится волком, избегая обычных солдат. Помимо индивидуальных тренировок с Соней, Лёва муштрует всю их группу.       — Хватит волочиться! Ещё десять... пятнадцать... двадцать кругов! Это всех касается, Неклюдов. Ну! Бегом марш! Что за лентяи...       Есть вещи в которых они хороши. Весь отряд понимает немецкий на разговорном уровне и умеет грамотно писать. Богдан легко расшифровывает перехваченные документы и радиосообщения, а Соня на раз-два оценивает их достоверность. Паша выявляет в лагере одного диверсанта, за что Чернодуб удостаивает его личной похвалы. Неклюдов чертовски недурен в прогнозировании, Алексей разбирается в ядах. Все ребята привыкли к риску, пусть и при других обстоятельствах. Они стрессоустойчивы. Даже Соня, чья истерика в траншее, видать, стала исключением из правила. Соколов старается привлекать их к задачам, где нужны мозги, а не мускулы. Пашу используют в допросах важных пленных, Александра — в анализе разведанных, где требуется взгляд со стороны. И всё вроде бы налаживается. Они неловко, но вклиниваются в лагерный быт, стараясь сойти за своих.       Сонечка остаётся для Лёвы самой главной проблемой. Он не понимает, каким образом вживить женщину в армейскую среду. Санчасть — временное решение. В полевых условиях, в окопах, в разведывательных миссиях она не имеет права ни на какую приватность. Грязь и вши, воспринимаемые всеми как небольшая бытовая трудность, кажутся ей унизительной пыткой. Солдаты могут неделями не мыться, выковыривая засохшую глину из-под ногтей и расчёсывая зудящие участки кожи до крови, а она каждый вечер ходит на речку и сидит там до тех пор, пока воротничок не засияет белизной. Софию не останавливают ни морозы, ни лёд, ни даже насмешки. Она обменивает свои серьги, о существовании которых Соколов даже не подозревал, на второй комплект формы, и постоянно кипятит одежду от вшей, которые вызывают у неё брезгливость.       Лёве приходится лезть из кожи вон, чтобы она не привлекала ненужного внимания. Она сильнее любого человека, но её фигура и манера вести себя выбиваются из общей бесполой массы. И, конечно, это является камнем преткновения для всех. Любая её просьба или попытка уединиться истолковываются как каприз, слабость или намёк на доступность. Соколов постоянно ловит на себе вопросительные взгляды: «Ну что, командир, поделишься?», а Неклюдова однажды прямо спрашивают, сколько он возьмёт за свою подружку. После этого Александра приходится отправить на гауптвахту, потому что он разбивает в кровь два чужих лица. Паша устраивает страшный скандал и отправляется следом за ним.       София стойко переносит все злые шутки, но вот прикосновений не терпит. Если Лёва ещё хоть как-то пытается уладить всё словом или дипломатичным, по его мнению, выговором, то она сразу демонстрирует обидчикам нож. Любое оружие, не положенное по штату, должно быть немедленно изъято. Рядовая не имеет права расхаживать по лагерю с кинжалом и уж тем более использовать его против сослуживцев. Если спустить такое с рук одному человеку, то завтра каждый второй будет носить при себе трофейный «Фаустпатрон» или дедовский тесак. Соколов, как командир, обязан предотвращать подобные инциденты.       Но он, будучи прагматиком, не делает ничего. Он понимает, что формальные процедуры не успеют защитить Соню в нужный момент. Лучше пусть она слегка порежет насильника ножом, чем устроит кровавую бойню голыми руками, раскрыв свою природу и спровоцировав панику. Он не одобряет её оружие, но и не отбирает его. Дай Бог, ей хватит мозгов, чтобы не применять его при каждой ссоре.       Тем более, Соня защищает им не только себя, но и Алию. Однажды Лёва застаёт сестричку в слезах и соплях. На его настойчивые вопросы она бормочет, задыхаясь в череде всхлипов:       — Я капитана одного перевязывала. А он...       — Он сделал тебе больно?       — Нет. Но предлагал такие вещи... Я очень испугалась.       — Где его искать?       — С утра выписали. Но он обещался днём зайти на ещё одну перевязку. Я боюсь, что...       Соколов дожидается этого капитана, пренебрегая множеством дел. А когда тот приходит, становится понятно, что Лёва опоздал: рожу этому мужику успели исполосовать и без его участия. Алия божится, что никому не рассказывала, а Соня целый день витает в облаках и давит в себе улыбку. Всё сразу становится ясно. Но когда Лёва решает уточнить у неё детали, она без зазрения совести врёт ему прямо в лицо:       — Я только из наряда по кухне. Спала всё утро, как убитая. Мои соседки подтвердят.       Конечно, подтвердят! Она наверняка их предупредила. У Софии ужасная привычка постоянно хитрить и недоговаривать, и Соколову волей-неволей приходится с этим мириться. Ругаясь всё из-за тех же азартных игр, они заключают сделку: Соня рассказывает ему, где они прячут колоду, а он разрешает им играть в свободное время. Ответ оказывается до банальности прост:       — Когда вы заходили в палатку и проходили мимо меня, я кидала колоду вам в карман. А потом забирала обратно.       Самая настоящая лиса! До того ловкая в своих манипуляциях, что Лёва хохочет несколько дней сряду, поражаясь своей недогадливости. Умная баба, нечего сказать! Как-то незаметно его обида исчезает под целым ворохом других забот, и на смену ей приходит... симпатия. Вынужденная, грубая, циничная, но симпатия. Её смерть не кажется ему желанной, а стремление выучить её всему тому, что он умеет сам, напоминает ему те дни, когда Иван и Стёпа — два загорелых богатыря — учили военным премудростям маленького Фрола.       И вот теперь он таким же образом учит Соню. Лёва обращается с ней жестоко, не делая скидок ни на пол, ни на характер. Он загоняет её до состояния взмыленной лошади и ни в чём не даёт спуску. Под конец любого дня она едва переставляет ноги, и ему часто приходится провожать её до палатки, чтобы она не заснула в ближайшем сугробе. Идут недели, — она становится сильнее, быстрее и жёстче, но он не отпускает её на задания, хотя другие члены отряда начинают всё чаще ходят в разведку. Соня тоже просится.       — Чем я хуже?       — Всем.       — Я хочу сражаться, товарищ подполковник.       — Уверена? Тебя в первые пять минут убьют.       — И всё же я прошу вашего разрешения.       Полным ходом идёт Ржевско-Вяземская операция. «Умри, но отбрось врага от Москвы!», — звучит из каждой бочки. Калининский фронт глубоко охватывает противника с востока. Соколов, являющийся частью Западного фронта под командованием Георгия Жукова, становится участником битв за Можайск и Сухиничи. Их общая цель — разгромить немецкую группу армий «Центр». Так, возвращая участок за участком, движется вперёд Западный фронт, оставляя за спиной грязные снега и затаптывая новые. Лёва контролирует полк Чернодуба и параллельно возится со своими упырями. Саша Неклюдов разделяет с ним окопы, Алия рвёт зубами рубашки и юбки, бинтуя раненных. Визжит, как резаная, когда враг открывает огонь, но вытаскивает всех солдат без исключения.       Из сводок Соколов знает, что горит его родной Дон. Фрицы рвутся к Ростову, эдаким воротам Кавказа, а станицы по Хопру и Медведице, наверное, уже слышат гул моторов. Казаки-ополченцы — старики да дети — роют окопы под Таганрогом. Всё, лишь бы сдержать немецкую сволочь.       Опьянённая успехом армия подо Ржевом приходит в ужас, когда в феврале немецкому командованию удаётся стабилизировать свой фронт. Часть русских сил оказывается в окружении, но Соколову и его вампирам везёт очутиться подле Жукова. Проводится внезапная перегруппировка. И вот тогда приходится отправить Сонечку в бой.       — Я не боюсь, — шепчет она, обматывая ноги портянками.       — Очень зря, — ворчливо отзывается Лёва, дёргая себя за ус, — Что делать с твоими вещами, если ты умрёшь? Отправить семье?              — У меня только тётка. Но она в Лондоне, вряд ли вам будет удобно.       — Муж?       — Нет.       — Ну а друзья?       — Лишь те, что здесь, со мной. Остальные... Кажется, они мертвы. Не знаю, я давно не получала от них писем, — София натягивает сапог. Кинжал привычным образом отправляется за голенище, — Со мной Неклюдов и остальные. Вам не о чем переживать.       — Много чести, Сонечка. Но всё равно будь осторожна.       Лёва неловко треплет её по плечу на прощание. Она морщится и отпихивает его от себя. Сконфуженно посмеявшись, они расходятся в разные стороны.       И она пропадает в окопах подо Ржевом.       — Мы возобновим наступательные действия с целью ликвидации ржевской группировки противника, — подытоживает Жуков на одном из собраний. Добавляет еле слышно, — Если сил хватит...       Бои и отступления, бои и отступления. Страна вдоль и поперёк опоясана эшелонами с раненными. Списки убитых пополняются ежедневно, братские могилы засыпаются землёй и снегом. Армии не хватает сил для решающего удара, но некоторые ликуют: отогнали немчуру от Москвы, показали ей силушку свою русскую! Соколов не спит, много курит, думает, скучает...       Сонечка не возвращается ни через неделю, ни через две. В начале весны, в составе Калининского фронта, их отряд движется в сторону Ржева, чтобы прорвать оборону противника. Лёва, как проклятый, заперт в штабе. Вокруг стоит мат-перемат, Жуков в отчаянии, Чернодуб близок к срыву.       День. Два. Ещё одна неделя. Сашка Неклюдов строчит письма, — одно хуже предыдущего, — Соколов читает их все, уповая на то, что его ребятам хватит жизненных сил, чтобы не сломаться. Алия отправляется к ним в компании лучших хирургов, потому что медицинских работников там ужасно не хватает.       Через три дня её объявляют погибшей.       В двадцатых числах апреля Ржевско-Вяземскую операцию сворачивают, отбросив немцев на двести километров от Москвы, но так и не достигнув успехов в остальных направлениях.       Вместо Сонечки возвращается тощая, белая от вечного страха женщина — старуха с серебрящимися прядями в отросших волосах, превосходная автоматчица, первая разведчица, молчаливая тень.       Она выбирается из машины, — нелепо грязная на фоне весенней красоты, — целует Чернодуба в щетинистую щёку, жмёт руку Ивану — очередному солдатику из его полка — и вдруг застывает перед Лёвой. Шепчет для него одного:       — Знаете, товарищ подполковник, а ведь там, где идут бои, никогда не услышишь птиц. Я раньше не думала, что так бывает.       И правда... Птицы. Заливаясь вовсю, они стремглав носятся меж зеленеющих кленов и дубов. Неклюдов показывается вслед за Соней, потирая красные от усталости глаза. Подтягиваются и остальные.       Кроме Паши и Богдана, чьи кости навсегда останутся гнить подо Ржевом.       Лёва собирает остатки своего отряда и приказывает им отмыться и переодеться. Саша явно нуждается в новом комплекте формы, Алексея и Соню неплохо бы подстричь. Остальные и вовсе выглядят по меньшей мере отвратительно. Лёва замечает что-то новое в их лицах. Боль? Тревогу? Страх?       Он замечает войну.       Копошатся они долго. Соколов аккуратно угощает их кровью высшего сорта, которую он выманил у Чернодуба. Потом они вместе собираются с остальными, поют хорошую поминальную песню, оплакивают Пашу, Богдана, маленькую отчаянную Алию с татарскими глазами. Ржевская мясорубка заметно проредила их лагерь, а ведь в боевых действиях участвовало лишь несколько полков.       Неклюдов, тощий, как жердь, сидит у костра, подобравшись в пружину. Рядом — Алексей с тусклым взглядом. Одна лишь Соня расположилась в отдалении от всех, уткнувшись в колени волевым подбородком. Чистая, переодетая и всё равно такая несчастная, что... Лёва сглатывает.       Валера, неуверенно тронув за струны старую, видавшую виды гитару, пробует песню на вкус.

Помню, как в памятный вечер...

      Голос срывается, но другие тут же подхватывают. Несколько секунд — и вот уже полполка гудит знакомые строчки. Лёва хмуро затягивается «Беломором». Сентиментальная дребедень.

Падал платочек твой с плеч...

      Сонины ресницы дрогают. Соколов замечает, как она сжимает пальцами ногу, будто бы ловя что-то невидимое. Вспоминает, наверное. Бальные платья или того, кому могла бы этот платочек подарить. Песня доходит до припева. Ритм становится бодрее и жёстче.

Строчит пулемётчик за синий платочек,

Что был на плечах дорогих!

      Солдаты притопывают в такт и бьют ладонями по коленям, не прекращая петь. Неклюдов вскакивает на ноги, преувеличенно лихо щёлкнув каблуком. Алексей, предчувствуя беду, отодвигается в сторону, но Саша пихает его сапогом в бок.       — Давай, Лёш.       — Знаешь же, что не умею. Ты тоже, если верить словам твоей жены.       — Тоня любит приврать, — слабо улыбнувшись, Неклюдов заставляет друга подняться.       Сонины глаза устремляются в сторону сослуживцев. В них мелькает что-то тёплое, почти материнское. И, кажется, зависть. Лёва прищуривается, склоняя голову в бок.       — Эй, Сонечка! — гаркает пьяноватый Прокопенко, вытирая усы рукавом, — Как на счёт…       — Не танцую, — коротко отвечает она, поднимаясь на ноги, — Прошу меня простить.       Соколов замечает золотой отблеск на её шее, когда она наклоняется за лежащей рядом гимнастёркой. Крест! Не поповский, а корсунский. Такой, какие ещё носили при царе-батюшке. Раньше Лёва не обращал на него внимания. Ему вообще нет дела до того, как она выглядит и какие цацки на себе таскает.       «Неуставное барахло», — решает он, но приказать снять не отваживается. Соня замечает его взгляд. Она стыдливо прячет цепочку за белый воротничок и уносится прочь, закидывая гимнастёрку себе на плечо. Соколову очень хочется выкрикнуть ей в след привычное «Истеричка», но язык почему-то не поворачивается.       Докатились. Такими темпами он скоро сам ей в ножки кланяться начнёт.       «Она совсем не похожа на Олю, — мелькает странная мысль в голове, — Обе молчат, как партизанки, да только очень и очень по-разному. Оле просто нравилось держать меня на коротком поводке, а этой... Сонечка как будто боится слов».       Не понимая собственной мотивации, Лёва направляется за ней.       В распустившихся травах снуют шумные кузнечики. Приминая полынь, он спускается по косогору вниз. Из-под ног выпрыгивает ящерка, птица горько вскрикивает в вышине и тут же смолкает, сливаясь с деревом. Переливчатая речушка, разметая в воздухе десятки брызг, заворачивает в бок, и Лёва устремляется к её тонкому распутью, следуя по цепочке из глубоких, размытых влагой следов. Под луной раскрывается вся чистота и прозрачность реки. Мокрый песок сбивается под грубыми ботинками, а взгляд выцепляет худой силуэт в полумраке.       Соня сидит в одиночестве, но отнюдь не в тишине. Её обычно чёткий голос сейчас звучит иначе: низко, монотонно, с древней, позабытой Соколовым певучестью церковнославянского. Тонкие девичьи пальцы быстро двигаются, перебирая чётки.       — Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих усопших: Павла... Богдана... Алию... идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная...       Нашла время! Лёва застывает, как вкопанный, упираясь взглядом в её затылок. Она не слепая и не глухая — должна чуять его запах и слышать эту будничную глухоту его тяжёлых шагов. Но Соня никак не реагирует. Она замолкает, а потом медленно перекрещивается. Широко, по-старообрядчески, трижды касаясь лба, плеч и груди. Жест исполнен такой древней, нечеловеческой силой, что Соколов невольно задерживает дыхание.       — Ты молишься... за вампиров? — срывается с его пересохших губ.       — Молюсь, товарищ подполковник, — тихо отвечает София, — Нельзя?       — Всё можно, рядовой. Только это глупости, — ему удаётся справиться с голосом. Он подходит ближе, опускаясь на песок рядом с ней, — Откуда крест и чётки?       — По пути мимо церкви проходили. Там чётки и взяла. А крест... — Соня прокашливается, подтягивая колени к груди, — Это моей старшей сестры. Анюты.       — Видать, шибко верующая была?       — В монастыре служила.       Лёва вскидывает брови. Одно открытие интереснее другого. У бывшей филёрши, значится, сестра в монашках ходила! Нарочно не придумаешь.       — Ты думаешь, трупам в ямах есть дело до твоих молитв?       — Мне есть дело, — резко отчеканивает Соня, выпрямляя спину, — Но куда горячее я молюсь за живых. За вас с Чернодубом, за мальчиков, за друга с его женой, за тётушку свою и за... одного мужчину.       «Она за меня молится!», — Соколов лишается дара речи, глядя на неё с изумлением. Такого ему точно ещё никто не говорил. Фрол, может, и переживал подобные хлопоты, но все последующие его версии с Богом были связаны примерно так же, как червяк с солнцем.       — Что за мужчина? — он спрашивает первое, что приходит ему в голову, стараясь запихнуть приятное удивление в самую глубь души. Очередная дурость.       — Из прошлого. Давно это было... Глупости. Быльём всё поросло. Просто вспоминаю иногда, когда совсем грустно становится. Думаю, как он там.       Сонечка, видимо, толкует о любимом. Значит, был у неё всё-таки тот, кому она дарила платочки.       — Скучаешь?       — Нет. Он плохой человек.       — И в чём тогда заключается смысл? Зачем молиться о подлеце?       — Мы были обручены в юности, — Соня чуть отодвигается, растирая плечи, — Вся Москва тогда на ушах стояла. Да и Петербург... Извините, если неинтересно. Меня в таком настроении нельзя ни о чём спрашивать, я сразу начинаю...       — Если я не хочу знать ответ, то просто не задаю вопрос, — с долей обычной грубости процеживает Лёва, — А я задал. Любопытно мне, что такого было в том мужчине, раз он сумел растопить твоё ледяное сердце.       — Ничего не было, товарищ подполковник. Только красота, спесь и... Там надо было приглядываться. Он только поначалу казался всем смазливым мальчишкой без капли здравого смысла в голове. Но при детальном рассмотрении... Византийский почерк был во всех его чертах, да и русский статностью он не был обделён. Он сочетал в себе всё крайне умело, пусть и прослеживалась в этом умении некоторая пошлость. Но даже она ему шла. Он любил хорошее вино, породистых лошадей, женщин... Всех шлюх, аристократок и молоденьких служанок, но только не меня. Самое забавное, что он так и не женился, — Соня давит горький смешок в груди, — Раньше я часто спрашивала себя, что с нами не так.       — Нашла ответ? — хрипло спрашивает Соколов. Его пробивает странная, незнакомая дрожь. Как-то всё неправильно. Сонечка должна быть жестокой, противной и злой. А не доброй и всепрощающей до разрыва сердца! Как давно она носит в себе память о таком ужасном человеке? Почему она готова посвящать ему целые молитвы?       — Нашла, — она пинает слипшийся комок песка, — Я, видимо, не создана для любви. А он был создан для великих свершений. Таких, как убийство Григория Распутина или...       Феликс Юсупов.       Ледяной штык вонзается под самые рёбра. Дыхание перехватывает. Перед глазами вспыхивают пятна чудовищной, изнутри пожирающей ярости. Лёва видит, как шевелятся девичьи губы, но звук доносится до него словно из-под толстого слоя воды. В голове грохочет одно единственное имя, давно уже ставшее для него нарицательным. Да сколько можно?! Юсупов что, задался целью влюбить в себя всех женщин в мире? Иначе как объяснить, что Соколов наступает на одни и те же грабли во второй раз? Да что там второй... Третий! Сначала это мерзкое создание с лицом ребёнком приказывает ему целовать свой сапог, потом укладывает в свою постель женщину, которая нравилась Андрею, а теперь ещё и Соня...       Его Сонечка! Соколова! Его солдат! С её упрямой честью, кривыми руками, что наконец обрели силу, и молитвами за упокой. Она смотрела на этого княжеского выродка с таким же обожанием, как и Оля? Так же верила его сладким речам?       Хуже! Она была с ним обручена. С тварью, которая воплощает для Лёвы всю мировую гниль и подлость.       Кровавая ирония. И почему судьба так любит сводить его с женщинами, чьи сердца хоть на миг принадлежали Феликсу Юсупову? В этом точно есть оттенок вселенского заговора.       Лицо, закалённое годами лжи, остаётся неподвижным. Только морщины у рта залегают чуть глубже. Он молчит. Потому что... Потому что это грёбаный позор — донашивать женщин за Юсуповым! Как будто давиться костями после его пиршества.       Лёва смотрит на Соню иначе. Не так, как на Олю. Ту лживую дрянь он любил. Грубо, по-пролетарски, но любил. А Соня...       Соня — это другое. Что-то особенное, уникальное, совершенно невозможное после стольких лет предательств и масок. Соколову даже на секунду показалось, что они... друзья. Что эта отчаянная женщина с тёмным прошлым принадлежит ему так, как принадлежат друг другу члены одной стаи. Война вытравила из него всю старую ненависть. И теперь в нём есть только грязное, честное принятие всех её недостатков.       Но Юсупов... Господи, им там всем мёдом что ли намазано? Обязательно было влюбляться именно в него? Почему они не могут выбрать кого-то нормального?       Ответ для Соколова один: бабы. Чёрт их разберёт!       — ...Даже такой человек заслуживает молитвы, — заканчивает Соня, не заметив того, что Лёва пропустил мимо ушей добрую половину из её слов, — Хотя бы одной.       «Заслуживает пулю в лоб. Желательно, с близкого расстояния».       Он отвечает, делая над собой нечеловеческое усилие:       — Молись, Сонечка, если душе так легче. Только не жди, что твой византийский царевич станет от этого хоть чуточку лучше. Такие не меняются.       — Наверное, нет, — соглашается она. Чуть помолчав, неловко добавляет, видимо, смутившись своих откровений, — Поздно уже. Разрешите идти?       — Иди, — Соколов махает рукой, — Я ещё посижу...       Он долго курит набивший оскомину «Беломор», пытаясь папиросами выжечь из себя Юсупова. С ним вспоминается другое, ещё более страшное. Пётр Каразин, Вася, Оля... Ох уж эти призраки прошлого! Лёва никакого отношения к ним не имеет. Он — не Андрей. Не эта трусливая тряпка, просидевшая в Париже больше десяти лет. Не забитая штыками крыса. Он — подполковник! И Соня — его ручная граната. Кто сорвал чеку, тому и нести ответ перед Богом.       Жизнь в лагере возвращается в привычное русло, хотя Соколов частенько ловит себя на том, что его взгляд пытается отыскать Богдана или Пашу в толпе. Впервые за лета чужая смерть действительно его хоть немного, но задевает. Он даже забыл, что это такое мерзкое чувство. Из семи бойцов у него осталось пятеро. Волей-неволей ему приходиться сблизиться с теми двумя, которые до этого не слишком привлекали его внимание из-за отсутствие интересных талантов. Сонечка, подросшая до младшего сержанта, и вовсе становится его правой рукой, пусть и неофициально.       В один из дней в лагере царит непривычное оживление, связанное с приходом полевой почты. Для всякого солдата — это праздник. Мужики, толкаясь у полуторки, получают небольшие посылки и распаковывают их на месте, хвастаясь содержимым. Кисеты с махоркой, сухари, сало, рисунки от детей, самодельные обереги, тёплые носки, фотографии родных и, если повезёт, ценные кусочки рафинада. Лёша и Саша получают свои увесистые ящики в числе последних, чем тут же привлекают ненужное внимание. Лёва знает, что их посылки проходят через контрразведку, чтобы власти убедились в отсутствии шифров и запрещённой литературы. Неклюдов от домашних подарков не знает продыху, а вот Алексей сталкивается с этой процедурой впервые. Расписавшись, он опускает ящик на землю рядом с Соколовым. Валера, мельтешащий у полуторки, удивлённо ахает:       — Батюшки, сколько марок! Товарищ подполковник, тут для вашей Сонечки посылка из самой Англии пришла! Куда она пропала?       — Наверное, опять волосы в речке полощет, — Лёва вытягивает шею. И правда, марки! Некоторые солдаты поглядывают на них с изумлением, не желая расходиться, — Неклюдов, сбегай за подружкой.       Еле слышно вздохнув, Александр отставляет свой ящик в сторону и бросается исполнять приказ. Он возвращается через десять минут в компании не только Софии, но и любопытного Чернодуба. Значит, эти двое опять гоняли чаи до седьмого пота. За Петром Васильевичем шествует Ваня, явно подобранный где-то по дороге. Когда их маленькая процессия доходит по полуторки, Валера вручает Сонечке её ящик и показывает, где расписаться.       До этого она не получала даже писем, поэтому изумление на её лице оказывается искренним. Кто-то из топчущихся рядом солдат отпускает неприятную шутку на счёт заграничных марок, но взгляд Чернодуба заставляет его тут же заткнуться.       Первым свой ящик вскрывает Неклюдов. Он достаёт из него железную банку турецкого кофе, несколько плиток настоящего шоколада, свитер ручной вязки из качественной чёрной шерсти, пачку фотографий, толстенную книгу, включающую в себе все четыре тома романа «Война и мир» и пачку дорогих сигарет. Лицо Соколова говорит само за себя: он не понимает ни кофе, ни книг, ни уж тем более шоколада. Но все давно привыкли, что Сашина жена, Тоня, шлёт ему всякую дурость, которую он почему-то находит полезной.       Содержимое второй посылки оказывается ещё интереснее. Ваня устраивается на земле, с удивлением наблюдая за тем, как Алексей извлекает на свет стопку белья из тонкой шерсти, новую гимнастёрку неизвестного покроя, украшенный маленькими камнями портсигар и несколько книг в кожаных переплётах, рассказывающих о великих полководцах.       — Это от матери, — негромко поясняет он, пряча в карман портсигар, — Очень странно, конечно. Мы давно не общаемся.       — Поссорились? — участливо спрашивает Валера, уже жующий шоколад, которым с ним поделился Александр.       — У неё другая семья, — уклончиво отвечает Лёша.       Соколов, которого не волнует чужая драма, сплёвывает в сторону:       — Беда, товарищи солдаты. Будем сидеть в окопе, читать про Кутузова и параллельно попивать кофеёк. Ну, Сонечка, а тебе что пришло? Шёлковое бельё? Платье с рюшами? Или, может, фарфоровые чашечки?       — Зная мою тётю, она вполне могла прислать целый сервиз, — не смутившись, Соня подбивает ножом края ящика, в который Ваня спешит первым засунуть свой нос. Она несильно стукает его по лбу, — Не мешайся.       Они успели немного сблизиться за последние пару недель. Лёву их дружба почему-то раздражает. Это ни в коем случае не ревность. Ему просто не хочется, чтобы его солдат, только-только вставший на ноги, отвлекался на всякие мелочи.       Посылка оказывается жутко необычной по своему наполнению. Английский чай, «Дворянское гнездо» Тургенева, напильник для ногтей, набор швейных принадлежностей, железная коробка с непонятным содержимым и ещё более непонятная круглая баночка, предназначение которой остаётся загадкой для всех мужчин. Заприметив изогнутую бровь Валеры, Соня поясняет:       — Это чтобы губы не обветривались.       Боги… Лёва поджигает папиросу, наблюдая за тем, как она открывает коробочку. Внутри — набор карандашей разной твёрдости, блокнот с плотной, не боящейся влаги бумагой, клячка, кисти и несколько тюбиков с акварельной краской. София смотрит на них, как на грёбаные золотые слитки. Улыбнувшись, Неклюдов треплет её по плечу:       — Смотри-ка, ты снова можешь взяться за рисование! Чур, мой портрет первым на очереди.       — Ты всегда получаешься на них одинаково надменным, — Алексей, от которого в жизни никто не слышал ни одной шутки, пихает его локтём в бок, — Я получше тебя обычно выхожу. Правда же, София Володаровна?       — Вы оба выходите ужасно, потому что постоянно вертитесь, — сухо произносит она, но в уголках её глаз собираются смешливые морщинки, — И тратить на вас драгоценную бумагу я точно не хочу.       — Где-то мы это уже слышали…       — Это вообще что такое? — шипит Лёва, выпуская струйку дыма изо рта, — Чай, гуталин для губ, блокнотик… Ты что, пейзажи на поле боя рисовать собралась? «Немецкий окопчик в акварельных тонах»?       Ваня фыркает. На одной его руке не хватает трёх пальцев, и эта травма так или иначе отражается на его юморе. Чернодуб вечно его за это гоняет.       — Зря вы так, товарищ подполковник, — произносит Ваня с видом знатока, — Представьте, что мы взяли «языка», а он молчит, как партизан. Так мы ему возьмём и подсунем под нос портретик его деточки, который Соня за пять минут накалякает. Вот увидите, он мигом растает! Да и Тургенев… Как нажрёшься трофейным шнапсом, как начнёшь его читать, так мигом заснёшь! А если нет, можно добить себя Толстым и шерстяным бельишком.       — Хватит зубоскалить, проклятые, — приказывает Пётр Васильевич, — Очень полезные вещи. Люди книги читают! Вам двоим есть чему у них поучиться. Верно я говорю, Неклюдов?       — Так точно, товарищ полковник. Рисование и хорошая литература ещё никого не убивали.       — Значит, я буду первым, — буркает Лёва себе под нос.              Валера смотрит на всё происходящее с круглыми от удивления глазами.       — Вы все с института что ли? Или артисты какие-нибудь? Ничего не понимаю…       — Ты до понимания ещё не дорос, — Чернодуб отворачивается, — Пойдём, Сонечка. Почитаешь вслух старику это тургеневское снотворное. Очень уж я его люблю.       Она, не говоря ни слова, поднимается ноги, подхватывает свой ящик и уходит вместе с полковником, напоследок одарив Лёву и Ваню осуждающим взглядом.       «Идиоты, — думает Соколов, отправляясь на проверку постов, — Все до одного идиоты! Портсигары с самоцветными камнями, шоколад, карандаши… У одного подарочки хлеще другого! Неудивительно, что весь лагерь шарахается от этих эстетов. Они ещё бы скрипку с собой привезли, чтобы по вечерам музицировать под аккомпанемент немецких бомб».       Лёва злится, пусть и не имеет для этого веского основания. И Сонечка, и остальные заслужили такие подарки, но просто нечестно получается, что кому-то шлют книжки, а кому-то собирают посылки целой деревней и всё равно не набирают ничего серьёзнее сухарей. Война обезобразила их, как и обычных людей, но в душе они навсегда останутся вампирами и аристократами. Для этого им не нужно есть икру золотыми ложками и пить шампанское. Это просто заложено в них природой. Хорошо это или плохо… Кто знает.       Тридцатого июля начинается второе сражение за Ржев или, если углубляться в детали, первая Ржевско-Сычёвская операция. Но Соколов предпочитает простое и понятное «мясорубка». Карты в штабе пестрят стрелами наступления. Перед армией стоят очень даже понятные задачи: срезать выступ, овладеть Ржевом и Зубцовым, выйти к Вазузе и Волге. Не как Стенька и Фролко, а по-настоящему.       С Дона идут обрывки новостей, которые Соколов собирает с непонятным ему самому остервенением. В ноябре немцы взяли Ростов, но казаки генерала Ремезова и морпехи отбили его в яростной контратаке. Победу нельзя назвать полной, потому что половина Дона всё ещё находится под пятой оккупантов. Сука. Что же там творится на самом деле?       Воздух гудит от приказов, криков связистов, скрипа карандаша по бумаге. Жуков, давя на больное, требует немедленных результатов. Лёва погружается в работу с мрачным раздражением. Полк Чернодуба, усиленный особистами, бросают в самое пекло. Соколов ловит себя на том, что его взгляд всегда ищет Сонечку в гуще событий.       Она больше не молится при нём. Только убивает. Метко и хладнокровно. Её винтовка щёлкает затвором с пугающей регулярностью. Алексей травит немцам колодцы, Неклюдов с пророческой точностью предсказывает все удары. Но ни Павла, ни Богдана, ни Алию их смелость не возвращает. Они так и остаются где-то подо Ржевом, не зная ни крестов, ни настоящих могил.       Им удаётся выбить немцев на окраины. Город превращается в воняющие гарью руины, а каждый дом становится неприступной крепостью. Соколов командует штурмовыми группами; Соня с мальчиками всегда находятся в первых рядах. Теперь к ним частенько присоединяется Ваня. Сонечка души в нём не чает, пусть ей и не нравятся его шутки. Ей, видать, не живётся без убогих.       Однажды Лёва, Соня и Ваня оказываются отрезаны от своих в завалах какого-то дома. Засевшие сверху фрицы поливают их огнём. Близко. Очень близко. Пахнет пылью, кровью и смертью.       — Берегите патроны, тупицы! — рявкает Соколов, вжимаясь в битый кирпич. — Ждите!       Они кивают одновременно. Соня грубо толкает Ваню ближе к Лёве, будто бы посчитав, что так ему будет безопаснее. Её глаза полыхают холодной яростью. Когда немцы идут на прорыв, она встаёт и даёт очередь из ППШ с такой сокрушительной точностью, что Ваня аж присвистывает.       Но город взять не удаётся. Первого октября наступление захлёбывается в неисчислимых потерях. Весь лагерь ходит как в воду опущенный. Сонечка молчит больше обычного. Жуков устраивает всем страшный разнос, пока его самого терзает Ставка. Немцы стоят насмерть.       — Откуда в них столько решимости? — как-то спрашивает Валера, цедя противную кашу, — Что им, сука, вообще от нас надо?              — Им нужен Донбасс, — бормочет Соня, лежащая на ящиках рядом. Глаза у неё закрыты, — Наши уголь и металл, понимаете? На юге сейчас творится настоящий ад. Говорят, фрицы на Миусе устроили вторую линию обороны и назвали её «Восточный вал». Кровь там льётся рекой. Наши прорываются к Таганрогу и к Саур-Могиле, а немцы гонят к Ржеву свои резервы. Вся их решимость, товарищ капитан, заключается в том, что им нравится воровать чужое добро.       — И всё-таки...       — Закрой рот, — огрызается Соколов из полудрёмы, — Понимать будет Жуков, а нам нужно молча выполнять свою работу. Жри уже давай, ты нам с сержантом спать мешаешь.       Вторую Ржевско-Сычёвскую операцию Жуков координирует лично. План у него грандиозный: разгромить группу армий «Центр». Холодная Нева гремит после прорыва затяжной блокады. Победы хочется и здесь.       Но Ржев другой. Немцы укрепляются. Мороз, снег по пояс, подготовленные позиции. Наступление превращается в кровавый спектакль. Прорывы мизерные, а за каждый метр приходится проливать реки крови. Полк тает на глазах, непробиваемый Чернодуб становится седым за неделю. Лёва видит, как Сонечка, промёрзшая до костей, ползёт по нейтралке, подтаскивая ящик с патронами к задубевшему пулемётчику. Видит, как осколок чуть не срезает ей полбашки, а она лишь тупо вытирает лицо рукавом и волочит на себе раненого Неклюдова под миномётным огнём.       — Не отключайся! — она хлещет его по щекам, — Что я твоей жене скажу?       — Скажи, что она мне редко писала, — Саша схаркивает кровь.       — Ещё чего! Сам такую дрянь будешь ей говорить. Я-то знаю, что она ежедневно тебе строчит.       Соня вытаскивает его на собственном горбу. После этого наступает редкая минута тишины. Лёва, не помня себя от усталости, волочится по промёрзшей, погружённой в темноту земле после собрания у Чернодуба. В голове крутятся цифры, карты и бестолковые, как ему кажется, распоряжения штаба. Лагерь спит, ибо даже самые стойкие солдаты нуждаются в отдыхе.       Он находит Сонечку у костра. Сидит, теребит свой дурацкий крестик и пялится в огонь, не замечая ни холода, ни наступившей ночи. Вид у неё до того потерянный, что у Соколова ёкает под сердцем. Странное, давно позабытое чувство.       — Опять молиться собралась? — он падает на бревно рядом. Она вздрагивает, словно очнувшись ото сна.       — Нет, я просто думаю.       — Тебе вредно много думать, — Лёва достаёт папиросу, пинком сапога выдирает уголёк из костра и прикуривается прямо от него. Где-то за спиной звучат далёкие раскаты артиллерии, — Солдат должен спать, пока есть возможность.       — А командир?       — Я работаю. Если есть время, то сплю. Не надо меня тут поучать.       Несколько минут они молчат, слушая, как потрескивают последние головешки. Дым стелется густой, едкой пеленой, смешиваясь с паром от дыхания.       — А вы правда читать не любите? — вдруг спрашивает Соня, поворачиваясь прямо к нему. Её лицо, испачканное сажей и высохшей кровью, кажется даже более измождённым, чем обычно. Голос совсем ослаб из-за холода и кострового дыма.       — Что за чушь, Сонечка? Такой вывод ты сделала, исходя из слов Чернодуба и Валеры, который, прости Господи, даже «Камасутру» не осилит?       — Нет, — в глубине её глаз плещется неподдельная усталость и капля той человечности, которую Соколов, вопреки собственным желаниям, замечает всё чаще, — Просто вы так злитесь из-за наших книг… Иногда создаётся впечатление, что Тургенев вас лично обидел.       Он затягивается до хрипоты, сковыривая кончиком сапога верхний слой замёрзшей земли. Пепел, подгоняемый ветром, опускается на усы, и Лёва машинально его стряхивает.       — Люблю, — неожиданно для себя признаётся он.       — Простите?       — Я люблю читать. И вовсе я не пускаю книги на макулатуру или цигарки, как вы все тут думаете. И Пушкина, и Шекспира изучал не меньше вашей породы. «Отелло», «Укрощение строптивой», «Сон в летнюю ночь»… Всё как в жизни, но только в тысячу раз красивее. И гораздо лучше этих твоих тургеневских вздохов на лавочке. Хотя, и у него есть неплохие произведения. Помню, спорили с другом, кто прав: Базаров или Кирсанов. Чуть не подрались. А ещё… — Соколов задумывается, глядя на тлеющие уголки, — Очень мне нравятся всякие научные книги. Особенно, по химии. Интересно узнавать, что и как получается. Если так посудить, это целый мир в пробирке.       Он замолкает, поняв, что сказал лишку. Соня смотрит на него широко раскрытыми глазами, и в глубине её зрачков читается неподдельное изумление. Солдафон, говорящий о химии! Это же надо.       — Шекспир… — задумчиво повторяет он, — «Когда же пламя с пламенем столкнутся…».       — «…Они сожрут всё то, что их питало», — не задумываясь, заканчивает Лёва, — Дальше не помню, давно не перечитывал.       Он поскорее отмахивается от воспоминаний о собственном Кирсанове и замолкает, давая Софии понять, что разговор окончен. Она больше ничего не спрашивает. Потихоньку холод и усталость делают своё дело: веки смыкаются, голова клонится то в одну, то в другую сторону. Ещё какое-то время она пытается бороться с этим, но, поняв, что попытки тщетны, расслабляется и мягко рухает на мужское плечо. Лёва замирает, чувствуя её лёгкий вес и запах полынного отвара, которым она моет волосы.       — Сонечка?       Молчок. Только ровное, глубокое дыхание женщины, до основания разрушенной войной. Соколов мысленно выругивается. Что же делать? Разбудить её или, может, сказать что-нибудь грубое? Он собирается. Даже рот открывает, чтобы звучно рявкнуть и согнать её с себя. Но как только его взгляд падает на её беззащитную фигурку, вся смелость куда-то улетучивается.       Но не сидеть же им тут до утра! Осторожно, стараясь не потревожить, Лёва высвобождается из-под чужой головы и сразу же подхватывает Соню на руки. Она никак на это не реагирует. Что-то пробормотав во сне, она утыкается носом в его воротник, опаляя шею потоком горячего, щекочущего его кожу воздуха. Соколову определённо нельзя нести её в санчасть. Девчонки поднимут на смех и засыплют тысячей вопросов.       Сжав зубы, он направляется в сторону своей палатки. Там тихо, тепло и нет никаких лишних глаз. Хотя условия, конечно, покажутся суровыми даже самому заядлому аскету. Походный стол, заваленный картами и бумагами, тёмная буржуйка и низкая койка с дырявым одеялом. Лёва опускает на неё Сонечку и накрывает её старой шинелью поверх телогрейки, которую ему никто так и не вернул. Заворочавшись, Соня натягивает её до самого носа и отворачивается к стене. Прям как у себя дома, ей-богу!       Соколов садится на единственный стул, пододвигает к себе карту и погружается в работу. Ночь будет длинной… И ему точно нельзя, чтобы она была посвящена думам о химических формулах и Менделееве. Там другого много. Того, что он предпочёл бы больше никогда в жизни не вспоминать.       К утру «Беломор» заканчивается. Разобравшись с бумагами, Лёва принимается крутить толстенные цигарки. Не из книг, к сожалению, а из газет, которые ему недавно приволок Прокопенко. Соня продолжает спать, но уже свесив руку вниз и содрав с себя шинель. В буржуйке весело потрескивает маленький, но бодрый огонёк.       Вдруг снаружи раздаются знакомые шаги. Даже не дёрнувшись, Соколов прослеживает за тем, как в палатку влетает бесцеремонный Валера, готовый к утреннему докладу.       — Товарищ подполковник, я проверил все посты. На северном участке всё спокойно, но Кривошеев опять… — он обрывает себя на полуслове.       Его взгляд падает на Соню, плевать хотевшую и на северный, и на южный участок, потом — на Соколова, затем — снова на Соню. Глаза Валеры округляются, а челюсть отвисает в прямом смысле слова. Тишина в палатке становится почти осязаемой. Лёва чиркает спичкой по подошве и прикуривает цигарку. Как же тяжко без нормальных папирос…       — Что с Кривошеевым? — спокойно спрашивает он.       — Он… — Валера запинается, но тут же берёт себя в руки, — Он, сволочь, вечером где-то бутылку раздобыл. Я уже отправил его в наряд.       — Выкинь его на сутки в яму для дерьма, пусть протрезвеет, — невозмутимо приказывает Соколов, — И скажи Прокопенко, что я знаю, откуда Кривошеев берёт самогон. Пусть учтёт, что следующее наказание коснётся их обоих.       — Так точно, — глаза Валеры то и дело возвращаются к койке. В его голове возникают самые дикие предположения, но ни одно из них не вписывается в образ хмурого, вечно всем недовольного командира.       Голоса выдирают Соню из объятий сна. Она резко открывает глаза и тут же натыкается на застывшего в проёме Валеру, готового умереть от неловкости на месте. Не её палатка, не её койка, но её подполковник, явно не спавший всю ночь… Она подрывается с кровати с такой резвостью, что шинель летит на землю. Мятые галифе, съехавшая в бок гимнастёрка, безумно бьющееся сердце, — один в один Кривошеев, опять пойманный за распитием алкоголя на посту.       — Товарищ подполковник, я… — её голос срывается, — Я не знаю, как это…       Лёва медленно, с нескрываемым наслаждением выдыхает дым.       — Ты уснула, — сообщает он как бы между делом, — За такое разгильдяйство, сержант, тебя бы следовало посадить на губу. Но я сегодня добрый. Быстро умылась, взяла лопату в руки и пошла помогать рыть окопы. И чтобы до вечера я тебя не видел.       Соня хватается за его слова, как за спасительную соломинку. Щёки у неё горят, как маков цвет, глаза бегают туда-сюда, не в силах задержаться на чём-то одном. Быстро кивнув Соколову и проскочив мимо недоумевающего Валеры, она исчезает за пологом. Остаётся только её аромат, так сильно отличающийся от всех тех запахов, к которым Лёва привык за несколько лет службы. Валера, переминающийся с ноги на ногу, не может оторвать от него удивлённого взгляда.       Многие командиры держат при себе походно-полевых жён из числа медсестёр или связисток, но Соколова такие вещи не заботят. По его мнению, женщина на войне — это либо глупая обуза, либо с трудом натасканный солдат, либо просто проблемный элемент. Сонечка умудряется совмещать, что совершенно не идёт ей на пользу. Шаткость её положения заставляет Лёву чувствовать себя ответственным за её жизнь. Но в чьём-то утешении он точно не нуждается. Потому что Лев Соколов — не Андрей, а София Белявская — не Ольга. Потому что его одиночество — это старый, проверенный временем товарищ, который не предаёт, не требует и не ждёт.       Война не терпит сантиментов такого уровня. Достаточно того, что каменная стена субординации между ними теперь является хлипенькой дверью, которую Соня отпирает, когда ей вздумается. Как бы Лёва ей не грубил, он понимает, что их отношения выходят далеко за служебные рамки. Его раздражает, что он к ней привязан, и в то же время он находит их дружбу столь же естественной, сколь естественна её извечная меланхолия и его нетерпимость к миру. Ему противно от мысли, что кто-то может видеть в этом намёк на страсть.              — Я не могу понять, на что ты уставился? — его голос заставляет Валеру сжаться, — Ты не расслышал задание с первого раза? Или ждёшь, что я тебя тоже спать уложу?       — Так точно! То есть, нет! — капитан вытягивается по струнке, — Я всё понял, товарищ подполковник! Разрешите идти?       — Иди, — Соколов махает рукой. Валера бросается к выходу, как вольноотпущенник, но внезапные слова догоняют его в спину, — Если узнаю, что ты болтал с кем-то об увиденном, присоединишься к Кривошееву.       Затормозив перед выходом, Валера спешно кивает. Он не сомневается, что подполковник исполнит эту угрозу в случаи необходимости, и не собирается испытывать его терпение. Ну его к чёрту!       Он действительно сохраняет всё в секрете, заставляя Соню выдохнуть. Через несколько дней она извиняется перед Лёвой за то, что заснула, и клянётся, что такого больше не повторится. Он отмахивается, приказывая ей заняться делом.       И София занимается. Её день начинается за час до общего подъёма. Она садится на ящики в отдалении от санчасти и принимается разбирать и чистить свой ППШ, доводя каждый механизм до идеального состояния. Соколов иногда к ней присоединяется. Они редко разговаривают во время этого процесса, но уж если между ними завязывается беседа, Лёва ещё долго её вспоминает, испытывая тайное наслаждение от того факта, что он может сказать какую-нибудь глупость и никто его не осудит. Соня рассказывает ему о сестре, о книгах, которые когда-то читала, о молодости, проведённой в Лондоне, но никогда — о родителях или Юсупове. Соколов и не спрашивает.       Он привлекает Соню к обучению новичков. Она попадает в цель из абсолютно любого положения, — лёжа, с колена, в движении, — и ей не нужно кричать, что научить этому других. Солдаты её слушаются не из страха, а из желания достичь того же уровня. Она показывает им, как выбить прикладом врага из траншеи, как экономить патроны, как ползать под проволокой, не задевая её. Она стреляет хуже Соколова и Алексея, но лучше любого человека, поэтому ей заинтересовываются снайперы. Лёве остаётся только удивляться. У Софии нет природного таланта к стрельбе, и она всегда робеет перед новым оружием, но её упорство всё искупает. Чернодуб наигранно жалуется на то, что ему скоро придётся обеспечить поставку патронов для неё одной.       По вечерам, когда лагерь затихает, Лёва часто застаёт её за монотонной работой. Соня помогает сестричкам стирать бинты, чистит картошку наравне с провинившимися или штопает одежду. Её руки буквально не знают покоя. Если по ночам нет тревоги, она рисует при тусклом свете буржуйки, но не пейзажи, как шутил Соколов, а портреты. Уставшие лица медсестёр, смешливого Ваню, хмурого Алексея. Лёва больше над этим не потешается, впервые осознавая, какое больше значение для неё имеют линии на бумаги.       Вряд ли у неё есть другие поводы для радости. Операция, на которую они потратили все свои силы, проваливается с треском. В официальных бумагах пишут: «Территориальные приобретения скромны», по сути же все их надежды разбиты. Соколов не успевает писать письма семьям погибших.       — Зато Паулюсу теперь никто не поможет, — бормочет Чернодуб за рюмкой самодельного спирта, — Всё, что у фрицев было, сюда перебросили.       Да уж. Ржевская мясорубка сделала своё дело, не дав немцам перекинуть свои резервы в другие места.       «На Дону, поди, ничуть не легче», — мрачно думает Соколов. Слышал он, что немцы рвались к нефти через казачьи станицы, а Плиев и Кириченко на Кубани под Кущёвской рубились в конных атаках. Цену страшную заплатили... Лёва заплатил за это жизнью своих солдат и Сонечки, которая теперь смотрит на мир глазами старухи и не расстаётся с чётками.       Просто превосходно.       Весть о капитуляции Паулюса гремит на всю страну, русская армия наступает на Ржев. Немецкое командование, осознав все риски, быстренько сворачивается ёжиком и... Ничего не происходит. Ни-че-го. Они сбегают на заранее заготовленные позиции в начале весны, оставив после себя лишь выжженную пустошь.       Полк Чернодуба находит лишь руины. Ни войск, ни жителей. Только триста шестьдесят два человека на весь город и пригороды. Из более чем пяти тысяч домов уцелело двести девяносто семь.       Они отвоевали кладбище.       Чернодуб показывает Лёве листок:       — Черчилль нам всем пламенные привета шлёт. «Примите мои самые горячие поздравления по случаю освобождения Ржева...» — он зачитывает радиограмму вслух, скорчив злобную рожу, но Соколов уже его не слушает.       Его взгляд прикован к Софии, застывшей перед остатками собора. Под его завалами наверняка покоится великое множество тел, которое им ещё только предстоит достать и похоронить. На женском лице нет ни печали, ни радости. Только пустое отчаяние.       — Кончилось, Сонечка, — Лёва подходит к ней, — Ржев наш. Только, конечно, мне не очень понятно, где здесь вообще город, — он махает рукой на дымящиеся развалины.       — Птиц не слышно, — шепчет она, — Даже после этого всего... Всё равно не слышно.       Ему хочется сказать что-нибудь грубое. Например: «Дура! Какие птицы? Попробуй сначала остатки Ржева здесь найти!». Но он не говорит ни слова. Вместо этого он достаёт из кармана шинели помятую пачку «Беломора» и вытягивает две папиросы. Одну суёт в рот, другую, не глядя, впихивает Софии в руки.       Так и стоят. Вокруг — освобождённый, разрушенный, гниющий Ржев. Тишина без птиц. Общая боль, общие потери, общая пустота после кошмара. И хриплая перебранка Вани и Саши где-то позади. Четверо. Вот, кто остался от этой группы уников. Неклюдов, Алексей, Сонечка и некомпанейский, даже сейчас бродящий чёрт пойми где паренёк. Ваня легко его заменяет, даже несмотря на то, что он человек. Соня, кажется, немножко его любит. Соколов не вдавался в подробности. Его раздражают мужчины рядом с ней.       Внезапно до них доносится жуткий крик пробуждающейся жизни. Старуха, выбравшаяся из подвала, зовёт то ли внука, то ли сына. Соня вздрагивает. Лёва встречается с ней взглядом.       — Всё хорошо, солдат, — неожиданно ласково произносит он, — Всё хорошо...       «Кончилось», — повторяет он мысленно. И впервые за долгие месяцы в этом нет отчаяния. Только горькая, выстраданная правда.

***

      1943-1945 годы.       Сама война никуда не девается. Полк Чернодуба или, вернее, то, что от него осталось, отводят на переформирование и пополнение. И здесь случается неожиданное. Полковник вызывает Соколова к себе. Грохает по столу рукой, припечатывая бумажку, и изрекает с мрачной торжественностью:       — Смотри, Лёва. Представление на твою Сонечку.       — Какое, к чертям собачьим представление? — машинально огрызается Соколов, — Я всеми её представлениями сыт по горло, мне больше не надо.       — Представление на звание, дубина, — Чернодуб тыкает пальцем в буквы, — Командование отмечает её действия в Ржеве. Особенно, тот случай, когда она Неклюдова вытащила. Это правильно, девка толковая. Думаю, пора дать ей взвод.       Лёва морщится. Началось в деревне лето... Его охватывает гордость за свою ученицу, но одновременно с этим в душе зарождается смутный, ещё не до конца осознанный страх. Командир взвода — это не просто рядовой стрелок, а мишень для снайперов и артиллерии.       — Может, и пора, — он дёргает плечом. Добавляет еле слышно, — Она справится.       — Вот и отлично, — Чернодуб кивает, — А ты, дружок, собирай манатки. Тебя вызывает Москва.       — Зачем?              — Будешь работать с новообращёнными вампирами. Твой опыт с отрядом признали полезным. Теперь надо учить новых. Центр считает, что ты лучшая кандидатура. Знаешь специфику и... — он прищуривается, — тебе надо отдохнуть. Извини, конечно, но выглядишь ты хуже самого паршивого пса.       Отдохнуть? В Москве? Среди бумажек и новоиспечённых кровососов, пока его Сонечка командует взводом здесь, на передке? Что за глупость? Но приказ есть приказ. Особенно, оттуда.       Прощание выходит коротким, суетливым и странным. Соня в новеньких погонах стоит перед ним навытяжку, явно чувствуя некоторую неловкость из-за нового звания. Под её командование отдали не только особистов, но и Валеру с Ваней.       — Служи, лейтенант, — Лёва хлопает её по плечу, — И за сбродом своим следи.       — Так точно, товарищ подполковник! — она отдаёт честь.       Даже если бы она хотела попрощаться с ним иначе, Соколов сбегает раньше. Он всё ещё не до конца понимает, как с ней общаться.       Москва встречает его серым тыловым спокойствием, которое оказывает в сто раз хуже ада. Хрип гармони, горы бумаг, запах дезинфекции и пыли. Соколов сидит за столом в кабинете московского филиала Дружины, который для него одного выглядит слишком просторным.       «Вот ты и допрыгался, Фролушка, — думает он, страдая над досье одного упыря, — Служишь палачам, как медведь на цепи».       Новые упыри — запуганные и озлобленные — доканывают его похлеще Прокопенко под градусом. В них нет ни ума Алексея, ни харизмы Неклюдова. Обращают сейчас всех подряд. Дружина закрывает на это глаза, потому что ряды вампиров пополняются и редеют примерно с одинаковой скоростью.       Перед ним мнётся мальчик. Напал на девушку из-за голода.       — В учебный лагерь под Каширой, — буркает Соколов, — К Чернодубу. Пусть там порезвится.       Адъютант в строгом костюме кивает, не скрывая лёгкого страха перед угрюмым подполковником. Он уводит парня, и Лёва наконец остаётся в тишине. Вернее, в её жалком подобии. Продолжается борьба с бумажками и инстинктами новеньких упырей, которых война выкорчевала из привычной жизни и бросила в незнакомый мир. Кто бы знал, как Соколов это всё ненавидит! Он ненавидит тыловых крыс из Дружины, ненавидит их работу и больше всего он ненавидит себя за то, что скучает по окопам и грязи. Там стреляют прямо и откровенно.       А в Дружине — только в спину.       Он узнаёт некоторых вампиров. Они носят другие имена и одежды, но наполнение у них остаётся прежним. Лёва не понимает, почему вся эта шваль до сих пор жива.       Однажды к нему приходит высокий, лысый мужчина в поношенном, но опрятном костюме из вельвета. Соколов обращает на него внимание лишь тогда, когда кончик тяжёлой трости ложится на стол, закрывая обзор на документы.       — Подполковник.       — Не имею чести знать, — Лёва морщится, выдирая бумаги из-под трости.       — Владимир Михайлович Свечников.       В голове вспыхивает что-то забытое. Соколов поскорее цепляется за эту мысль. Свечников, Свечников, Свечников... Хм. Точно. Названный отец Руневского, главного врага Караморы. Рекомендация так себе.       — И что вам надо?       — Я ищу одну барышню, — мягко произносит Владимир Михайлович, склоняя голову в бок. Лёва замечает золотую серёжку в ухе. Как у Данило. Только тот, конечно, золота не носил, — Алина Сергеевна Руневская. Знаете такую?              «Вот весь их змеиный клубок и собрался. Чудо, что они ещё живы».       — Впервые слышу, — легко лжёт Соколов, откидываясь на спинку кресла, — Я не занимаюсь поиском пропавших без вести. Для этого существует...       — Не существует никакого органа для поиска пропавших вампиров, — в Свечникове прослеживается странная импозантность. Лёва представлял его сильно иначе, — И она не совсем пропала. Видите ли, в сорок первом году Алина Сергеевна сбежала на фронт. В официальных списках её нет. Среди погибших она тоже не числится. Вот мы с её мужем и пытаемся понять, куда она делась.       — И при чём тут я? Сами ищите свою беглянку, я занимаюсь непосредственно новообращёнными.       — Поговаривают, что вы только-только вернулись с передовой. Я хотел узнать, не встречали ли вы там девушку с таким именем.       — Нет, — отрезает Лёва. На лице Свечникова, в глубоких морщинах, залегает печальная тень. Почему-то вместо радости это вызывает в Соколове мерзопакостную досаду. Он поскорее произносит, пытаясь избавиться от этого чувства, — Всего доброго, Владимир Михайлович. Выход у вас за спиной. Нечего мне тут мешаться.       Свечников уходит без слов. Не как побеждённый, но как проигравший. Видать, он искренне переживает за свою сношеньку.       Да и чёрт с ними со всеми.       Письма от Сонечки приходят редко. Она пишет их на потрёпанных жизнью листах, пахнущих сыростью и дымом. Почерк потрясающий. Не такой аляпистый, как у женщин её племени, но всё равно изящный.       «Живём, как живётся. Взвод у меня смешанный, состоящий из людей и вампиров. Из-за этого возникает много трудностей, — особенно, с конспирацией, — но я справляюсь. Неклюдова я назначила замом. Он лезет в атаку, как сумасшедший, но голова у него светлая. Его жена недавно приезжала повидаться. Плачет, как плачут сейчас все жёны и матери, но держится молодцом. Мне было приятно видеть знакомое лицо. Ваня...».       Тут чернила всегда расплываются. Соколов сжимает зубы, представляя эту ужасную картину: его Сонечка и рядом этот улыбчивый калека.       «…Ваня много шутит. Периодами я хочу отправить его далеко и надолго, потому что его юмор переходит все границы, но, признаться честно, мне даже легче от того, что он сам иронизирует над своим увечьем. Несмотря на это, стреляет он метко. Люди за ним идут...».       Под рёбрами клокочет старая ярость. Не только к Ване, но и к Юсупову. К судьбе. К тому, что Сонечка смотрит на всех подряд точно так же, как и Оля.       Оля... С двадцатых годов он не слышал о ней ни разу. Соколов не знает, где она и с кем. Может, её и в живых уж нет. За прошедшее время он много раз порывался её найти, но гордость так упёрлась ему в хребет, что он не смог даже сдвинуться с места. Его и сейчас начинает трясти лишь от одной мысли о ней и Васе.       Он комкает письмо. Потом разглаживает обратно, устыдившись такого обращения с весточкой от Сони. Он читает про бои местного значения, про тяжёлое наступление под Смоленском, про то, как её взвод удержал переправу, а Алексей чуть не отдал концы, прикрывая отход раненых.       В ответ Лёва пишет короткое и сухое донесение о том, что новообращённые — это сплошная головная боль. Кто в запой со страха ударился, кто на охоту за людьми потянулся. Он добавляет много бранных слов про бюрократическую волокиту в Дружине и рассказывает, как Чернодуб приезжал в Москву с докладом. Но Соколов не пишет ни слова о том, что по ночам он не спит, слушая рёв далёкой западной канонады. Это там Сонечка, его лейтенант с отрезанными косами, ведёт свой взвод в бой.       Лёва делает вырезки из газет: «Войска Южного фронта при поддержке Азовской флотилии освободили Таганрог. Враг отброшен за Миус». Лёва сначала радуется казачьей силе и удали, а потом понимает: ему плевать на Таганрог. Ему нужна только Соня. Пусть лучше она освободится.       Через несколько недель приходит письмо от Чернодуба на смятом листке.       «Плохие вести. Группа Сонечки была рядом с деревней Горячкино. Отступающие фрицы подожгли всё, что только попалось им под руку. Люди в панике, дети в подвалах — ты знаешь, как это происходит. Твои, как обычно, полезли вытаскивать. Достали всю малышню и парочку взрослых. Потом устроили второй заход, но пушка била по ним прямой наводкой. А, может, это и не пушка была, я сам не уверен в тех сведениях, которые мне поставляют. В общем, всех накрыло. От Неклюдова остались одни кости, от двух других — сожжённые тела. Не успели выползти. Соня пыталась прорваться к ним сквозь огонь, но Ваня с Валеркой её оттащили. Мужиков похоронили там же, на окраине. Прости».       За окнами большого кабинета мирно светит солнце. В ушах стоит гул. Вот и всё. Его первые, самые непутёвые и самые верные ученики, сожжены и разорваны. Осталась только Соня. Из семерых... Из целого отряда уников...       Соколов сидит, сжимая кулаки так, что на ладонях выступает кровь. В горле комкуются тошнота и беспомощность. Он не может даже на могилки их посмотреть. Он обречён сидеть здесь, в этой проклятой Москве, и подтирать сопли каким-то недоделкам, пока его настоящие солдаты гниют в земле.       Чуть позже приходит письмо от Сонечки. Всего несколько строк, написанных неровным, срывающимся почерком.       «Похоронили. Семьи уведомлены. Ваня тяжело переживает, пусть и молчит, как партизан. По его просьбе я обратила шестнадцатилетнего мальчика, Мишу. Сбежал на фронт из дома, наши его подобрали полумёртвым в лесу. Готова нести ответственность за самовольное обращение. Но мальчик сугубо мой, и Дружине я его не отдам».       Лёва долго смотрит на эти строки. Мальчик... Обратила в вампира. Ну конечно, Соня бы никогда не отказала Ване в такой просьбе. Тому, кто, как и она, лишился всего.       Тысяча девятьсот сорок четвёртый год приносит вместе с ветром огромные надежды и ещё больше горьких потерь. Соколову удаётся вырваться на неделю к Соне, но встреча выходит короткой и непонятной. Он даже с Мишей толком познакомиться не успевает. Ваня носится вокруг, как пчела, хватаясь за всякую работу, а черноволосый мальчик ходит за ним по пятам, задалбывая его нескончаемыми вопросами. Соня ужас как их гоняет. Ей и Лёве хватает времени на один сумбурный разговор, а потом его вызывают обратно.       На западе гремит операция «Багратион». Соколов, заваленный отчётами и досье по самое не хочу, ловит новости, как капли живительной воды. Он выискивает знакомые названия: Витебск, Орша, Минск… Туда движется Соня.       «Прорвались, — её письма дышат убийственной лаконичностью, — Немец бежит, но и у нас есть потери. Ваня легко ранен. Отправила отлёживаться».       Слово «легко» так подчёркнуто, что бумага порвалась. Лёва представляет бледную Сонечку с твёрдыми морщинками в уголках тёмных глаз. Представляет, как она дрожит, выводя буквы. Командир. Его ручная граната, выпущенная в свободный полёт.       В Дружине Соколова ценят. Жестокий, но трудолюбивый, он не нянчит обращённых, а ломает их за раз, как когда-то Соню. Кого-то он отправляет в штрафроты, кого-то — в лагеря под присмотр. Некоторых, самых перспективных и хладнокровных, оставляет в Москве. Лёва борется с теми, кто не может удержать жажду и охотиться на городских задворках. Его боятся. Уважают. Ненавидят. Он им смертельно необходим, как зубчатый вал в механизме контроля над нечистью.       Андрею и Фёдору такое и не снилось. Они были слабыми. Питались исключительно ненавистью, не понимая, что настоящий хищник заползает к добыче в нору и ждёт своего часа. Соколов никуда не торопится. У него ещё полно времени. Достаточно, чтобы вся Дружина узнала его имя и поняла, кого они пустили на порог.       Известия приходят с опозданием через тыловых офицеров, знающих Чернодуба. Сонин взвод попадает в засаду где-то под Витебском. То ли мина, то ли фугас. Машина в щепки, а взвод стёрт с лица земли на месте.       «Выжили только двое вампиров, товарищ подполковник. Ваш лейтенант и её сопляк. Обоих не узнать. Лейтенанта еле откопали. Вся сожжена, ноги нет, кости торчат. Её мальчик оклемался быстро. Но всё равно ужас. Приказано доложить, что Ивана Алексеевича и Валерия Григорьевича больше нет. И других нет».       Лёва читает это, как во сне. Весёлый, неунывающий Ваня, Сонин любимец, её маленькая, но тёплая привязанность, исчезла вместе со взводом, который она вымуштровала потом и кровью. Вместе с ним ушёл и Валера, его дорогой капитан, которого он воспитывал под себя. А Сонечка выжила. Опять. Ценой ужасных ран, которые навсегда останутся шрамами на её сердце.       Потом приходит официальный наградной лист и ещё одна бумага. За «образцовое выполнение боевых задач, личное мужество и героизм, проявленные в боях» старший лейтенант София Володаровна Левицкая представляется к званию капитана, а затем, в порядке исключения и с учётом тяжёлых потерь в офицерском составе, — сразу к майору. Новая фамилия. Никакой Белявской больше нет. Странно, что она не меняет ни имя, ни отчество. Лёва привык даже характер корректировать, а она... Чёрт. Девчонка пережила настоящий ад и выбралась из него живой.       Осенью его вызывает к себе Чернодуб, допрыгавшийся до генерал-майора. Он выглядит чертовски измотанным, но Соколов ему рад. Удивительное чувство — ценить чьё-то присутствие.       — Есть задание, дружок. Поедешь с инспекцией на фронт. Проверишь наших вампиров, их боеготовность и дисциплину, и узнаешь, есть ли проблемы с кровоснабжением. Выезжаешь завтра.       — Куда?       — Третий Белорусский. Там сейчас жарко.       Сердце ёкает. Где-то под Витебском воюет Сонечка.       — Разреши вернуться в строй, — он впервые обращается к Чернодубу с просьбой, — Я должен быть рядом с ней.       — Сам говорил, что не будешь ни с кем нянчиться.       — Всё буду, Пётр Васильевич. Только приказ отдай.       — Легко сказать, — Чернодуб морщится, — Кого мы вместе тебя в Дружине поставим? Лишних рук у нас нет. И клыков — тоже.       — Ищи. Где угодно ищи, но только позволь мне... — Соколов прокашливается, — Я прошу тебя, как друга. Один раз.       — Чёрт с тобой, — неожиданно легко соглашается Чернодуб, — Только доклад всё равно пришли. И смотри мне: я хочу видеть эту девчонку живой. Понял?       — Так точно, товарищ генерал-майор.       Дорога на фронт напоминает адскую карусель. Разбитые тропы, эшелоны с ранеными, гул приближающейся войны. Соколов, закутанный в шинель, трясется в раздолбанном «Виллисе», удивляясь забытым запахам гари, спирта и человеческого пота. Год бумажной волокиты остаётся позади. Молчаливый ефрейтор только и делает что ругается сквозь зубы на каждую колдобину. Вокруг смыкается мрачный пожухший лес.       — Товарищ подполковник, впереди мост разбит, — водитель снижает скорость, — Будем объезжать через чащобу. Говорят, там партизанские тропы. Ваших хватает.       — Наши — это какие?       — Русские.       «Я не русский, — впервые за долгое время мысль об этом оказывается поразительно чёткой, — Я казак».       Дон почти освободили. Таганрог взят, Ростов отбит ещё в феврале. А Лёва торчит здесь, в белорусской глухомани, и станицы его не видели уже несколько десятилетий. Казак без коня, без куреня, без реки... Соколов тут же отдёргивает себя. Никакой он не казак.       Он утыкается в карту. Партизан здесь действительно много. Отряды «Бати», Ковпака, Мельника. Иногда они даже оказываются полезнее регулярных частей. Соколов очень ценит их вклад.       Машина сворачивает с разбитой дороги. Лес сразу смыкается над их головами, как жёлто-зелёный свод. Среди бурелома и кочек едва угадывается тропа. Водитель сбавляет скорость, продираясь сквозь кусты.       Вдруг он резко затормаживает. Из-за деревьев выходит пятеро человек — трое мужчин в рубахах и две девушки в потрёпанных гимнастёрках. Лица у всех напряжённые.       — Стой! — рявкает старший, — Кто такие?       — Свои! — отзывается ефрейтор, — Везу подполковника Соколова на передовую.       — Покажите документы, — приказывает партизан.       Соколов выходит из машины, чувствуя, как холодный октябрьский ветер обжигает лёгкие. Он протягивает документы мужику, который представляется Бородой. Партизан с такой внимательностью изучает бумаги, что у Лёвы дёргается глаз.       — Из Москвы, значит, — Борода сверяет фотографию с лицом перед ним.       — Есть проблемы?       — Просто фамилия знакомая. Это вы подо Ржевом воевали?       — Ну, воевал, — Соколов разминает затёкшие плечи. Одна из девиц — низенькая светлая белоруска — смотрит на него, точно заворожённая. Вторая закатывает глаза, пихая её локтём в бок, — И что?       — Ничего, — Борода прокашливается, — У нас тропа впереди заминирована. Немцы, гады, перед отступлением наоставляли сюрпризов. Мы вас проведём объездом. Машину оставьте, спрячем.       Приходится подчиниться. Лёва оставляет водителя с «Виллисом» и отправляется вместе с партизанами в самую глубь леса. Девушки идут последними, с подозрением осматривая местность. Соколов прислушивается к их шёпоту.       — Красивый, — восторженно пискает белоруска, приглаживая волосы, — Лев Соколов... Настоящий герой.       — Впервые слышу, — вторая девица поводит тёмной бровью. Волосы, остриженные по плечи, вьются у щёк, облаком собираясь вокруг нежного, едва ли не детского лица. Маленький носик, ладная фигурка, большие глаза. Она выглядит... здоровой. Не тощей, как палка, не раненной, не подхватившей никакую из человеческих болячек. Редко такое встретишь, — И совсем он не красивый. Похож на разбойника.       Соколов проглатывает смешок. Знала бы эта девчушка, насколько она права!              — Уж если он тебе не кажется красивым, то я тогда вообще не знаю, кто тебе нужен.       — Никто, Дашенька. Мне хватает мужа.              — От которого ты сама и сбежала?       — Он меня вынудил. Но когда война закончится... — девушка сжимает зубы, понижая голос, — Помнишь, мы заходили в город? Я там встретила одного солдатика. Он с Сашей на границе стоял.       — Я и без этих солдатиков всё знаю, — фыркает Даша, — Все знают, потому что твой Руневский только и делает, что получает награды. Какого это, быть женой русского полковника и при этом прятаться от него белорусском лесу?       Лёва застывает, как вкопанный. Один из партизан врезается ему в спину и выругивается.       — Я не прячусь, — Алина Руневская — а это совершенно точно она — откидывает волосы со лба, — Я разве виновата, что он такой упрямый? Если бы он не начал противничать, мы бы воевали вместе.       — Он просто хотел тебя защитить.       — Не ценой моей гордости. Вот пусть теперь сидит и грызёт локти. Я не вернусь к нему, зная, что меня тут же отправят в эвакуацию.       — Тебе было бы полезно, — беззлобно замечает Даша. Алина вздыхает с шутливым раздражением.       Вот так встреча! Свечников и Руневский эту девку третий год ищут, а Соколов по чистой случайности наткнулся на неё в Белоруссии.       Возлюбленная Пети. Та самая телеграфистка, которую Александр Руневский забрал себе. Вампирша. Предательница. Изменщица.       И женщина, которая разругалась в пух и прах со своим мужем лишь из-за того, что хотела воевать. Соколов хмурится. Возможно, он что-то неверно понял из этого разговора. Алина выглядит сильно приятнее, чем он её себе представлял. Красивая, сильная девушка, не побоявшаяся уйти в лес и взять оружие в руки. В ней не чувствуется ни высокомерия, ни злобы. Только ненавязчивая усталость и странная жизнестойкость. Расправленные плечи, лёгкая посадка головы, воздушный рысий шаг. Подшитая гимнастёрка, снятая с чужого плеча, немного ей велика, зато высокие грубые сапоги до того изящно сидят на ногах, что сразу становятся понятно, что она купила их сама. Рубашка под не принадлежащей ей формой стянута широким поясом. Соколов приглядывается, различая выцветший цветочный узор. Вышивка. Не слишком сложная, но приятная на глаз.       «Барских дуростей нахваталась, — думает он, пытаясь отыскать в себе побольше злобы, — То золотые крестики, то это... Вечно им хочется пофорсить».       Обход занимает два часа. Лес постепенно редеет, впереди показывается поле. За ним — остатки большой деревни. Партизаны останавливаются на опушке.       — Дальше сами, товарищ подполковник, — говорит Борода, — Деревня наша, там штаб отряда. Представьтесь командиру, майору Грекову. Он вас дальше отправит.       — Спасибо, — кивает Соколов.       Напоследок он одаривает Алину непонятным взглядом. Она вопросительно изгибает бровь, и Лёва спешит поскорее убраться подальше.       В деревне царит суета. Партизаны разгружают трофейный грузовик и таскают ящики в полуразрушенный дом, который служит штабом. Соколов называется часовому и его проводят внутрь.       В просторной комнате, пахнущей плесенью, немецким спиртом и перебродившими сухарями, сидит мужчина лет сорока на вид. Его лицо изрыто оспинами. Лёва выкладывает перед ним документы. Майор Греков досконально просматривает каждую буковку.       — Куда путь держите?       — С инспекцией на передовую.       — Вот как... — Греков почёсывает затылок, — Что за инспекция?              — Проверяю дисциплину в подразделениях с особым контингентом, — не моргнув глазом, отвечает Соколов, — Укомплектованность, боеготовность, наличие проблем с... специфическим довольствием. Стандартная процедура.       — Стандартная... — Греков беззвучно усмехается, — У нас не хотите проверить? Мы тут тоже с вашим «контингентом» тоже имеем дело.       — Какие-то трудности?       — Есть у нас один боец... — майор потирает переносицу, — Хороший боец, проверенный. Но глупый. По пьяни устроил пальбу в соседней деревне, куда мы за продуктами ходим. От водочки захмелел, вот и принял за немца местного мужика. Тот, слава Богу, выжил, но... приказ-то известный. Расстреливать утром будем.       Он смотрит на гостя прямым, жёстким взглядом. В его глазах читается не только досада, но и горечь, вполне Соколову понятная. Терять опытного солдата в такое время никому не хочется.       «Глупость, — проскальзывает в голове, — Это что такая за роскошь — своих же мужиков расстреливать, когда у нас каждый штык на счету? Не порядок».       — Фамилия бойца? — резко спрашивает он.       — Коршунов Сергей.              — Личное дело покажите.       Порывшись в ящике, Греков протягивает ему листок. Лёва бегло пробегает глазами по строчкам: два года в отряде, три успешных диверсии на железной дороге, ранение, медаль... Не герой, но и не размазня. Убить такого за пьяную ошибку? Идиотизм!       — Я отменяю расстрел, — Лёва швыряет листок на стол, — Нечего мне тут чушь пороть.       Греков закашливается, подавившись воздухом.       — На каком основании?! Командование сказало...       — На основании того, что я здесь инспектор и старший по званию, — в голосе Соколова звенит сталь, — Парень совершил глупость. Но боец он годный. Пусть смывает свой позор кровью. Зачислите его в группу зачистки или головной дозор на минное задание. Если выживет, значит, искупил свою вину. Не выживет... Так тому и быть. Но я не позволю, чтобы вы направо и налево разбазаривали способных солдат! — он грохает кулаком по столу, — У меня полполка в ржевской грязи лежит! Я сотни мальчишек похоронил! Донские станицы в пепелище лежат! И я хочу, чтобы на замену им встали новые. Доложите о моём решении по инстанции. Всю ответственность я беру на себя.       В комнате повисает гробовая тишина. Оспины Грекова кажутся ещё более тёмными, чем есть на деле, а в глазах недоумение борются с облегчением.       — Есть, товарищ подполковник, — сипло выдыхает он, делая пометку на бумаге, — Я доложу о вашей инициативе.       Через час Соколов уже трясётся в попутном грузовике, а Греков строчит рапорт: «Проявил выдержку, понимание ситуации и гуманность, не забывая при этом о дисциплине и долге. Спас ценного для отряда бойца».       Добравшись до передовой, Лёва начинает нудную, никому на деле ненужную инспекцию. Через две недели он получает приказ о присвоение ему звания полковника и короткую записку от Чернодуба:       «Горжусь, сукин сын. Можешь оставаться в своих окопах сколько твоей душеньке угодно».       Так, за спасение одного провинившегося дурака, Лев Соколов получает полковничьи погоны. Где-то в белорусской деревне, расположившийся посреди непроходимых лесов, майор Греков читает копию приказа.       — Ну и чины нынче дают, а? — он смеётся, качнув головой, — Помни, щенок, кому жизнью своей обязан.       — Я буду помнить, — шелестит Коршунов, потупляя взгляд.       Соколова везде встречают как высокое начальство. Поздравления с повышением, рапорты, блестящие лица штабных офицеров. Он, не разделяющий и сотой доли их восторга, говорит кратко, сухо и деловито. Осматривает позиции, проверяет вампирские отряды, разговаривает с командирами. И всё время ищет взглядом знакомую женскую фигурку.       Лёва находит Сонечку под военным городком. Не в штабе, как всякого нормального майора, а на наблюдательном пункте, вбитом в склон холма. Идёт мелкий, противный дождь со снегом.       Он тихо подходит к ней со спины. Она стоит у щели, вглядываясь через стереотрубу в серую пелену непогоды. Рядом с пулемётом мельтешит шестнадцатилетний, а может, уже и семнадцатилетний мальчишка с обритой наголо головой. Вопреки этому, рука его то и дело тянется поправить отсутствующие волосы. Когда-то мягкое лицо уже вступило в лучшую пору юношества: блестящие, чуть ли не цыганские глаза, короткая, едва заметная щетина, наметившиеся скулы. В уголках не по-мужски красивых губ темнеет жёсткая складка. Лёва успел позабыть, что Сонин найдёныш так хорош собой. Для своих лет Миша выглядит совсем взрослым, но сквозь эту серьёзность пробивается чисто мальчишеская живость.       — Она просто чудо! — он взмахивает рукой, как бы прося Соню оценить масштаб, — Мужики сказали, что я ей нравлюсь. Думаю, после войны...       — Если не несёшь службу, ступай в блиндаж греться, — она обрывает его без толики жалости, — Голова трещит от твоей болтовни.       Миша сникает, но никуда не уходит. Обиженно засопев, он падает на грязный пол и подтягивает колени к груди. Тут же вскакивает, заприметив Соколова.       — Товарищ подполковник...       — Полковник, малец.       Соня оборачивается. Новая форма майора сидит на ней строго, почти по-мужски. Военные ветра сдули с её лица все остатки молодости, прорезав глубокие складки у рта и между бровей. Но страшными кажутся только глаза, полные этой закалённой твёрдости. В них плавает глухая, всепоглощающая усталость. Усталость от вида смерти, от потерь, от необходимости снова и снова вести людей в бой.       Она не показывает ни удивления, ни радости. Есть лишь мгновенная собранность, так свойственная офицерам её уровня.       — Товарищ полковник! — Соня выпрямляется, отдавая честь. Ни следа от той девочки, которая когда-то рыдала над убитым немцем, —  Майор Левицкая, командир батальона особого назначения!       — Вольно, майор, — Лёва махает рукой, — Доложить обстановку.       Она докладывает коротко, ясно и исключительно по делу. Про оборону противника, минные поля, состояние батальона, количество потерь. На последнем губы у неё знакомым образом вздрагивают. Но и это быстро исчезает. Сонечка говорит без страха и заискивания, как равная равному, как командир командиру. Миша, не привыкший к присутствию третьих элементов в их команде, поглядывает на Соколова с любопытством кутёнка, встретившего на своём пути матёрого волка. Он слышал о нём не только от Софии, но и от других солдат. Ещё бы, столько заслуг и наград! В Лёве ответного интереса не прослеживается. Для него этот юнец такой же временный, как и всё остальное в мире.       Вечером, когда Миша уходит спать, он сидит с Соней в тёмном блиндаже, греясь у буржуйки. Дождь ритмично стучит по брёвнам перекрытия, ветер задувает в щели, выжимая тепло из тела. Соколов смолит, как паровоз, Соня молчит, склонившись над картой.       — Ты молодец, — вдруг говорит он, — С повышением этим...       — Вы тоже, товарищ полковник, — буркает она, не поднимает головы.       — Тяжело пришлось?       — Мы не на курорте, — Соня вспоминает его старые слова. Немало воды утекло с тех пор, — Как в Москве?       — Стабильно хреново. Документы, идиоты у власти и новоявленные упыри, которые либо боятся собственной тени, либо мнят себя богами. Лучше находиться на фронте, чем с ними. Здесь враг виден. А там... Бюрократия, интриги и глупость.       — Зато там вы по-настоящему жили, — замечает она. Её голос сквозит такой тоской, что по его спине невольно пробегают мурашки, — Не в грязи и не под обстрелом.       — Я там не жил, а существовал. Как будто в клетке.       Она ничего не отвечает, а просто протягивает руку. Соколов вытаскивает две папиросы и вручает ей одну. Соня прикуривается от уголька в буржуйке и тут же закашливается. Видимо, давно не курила.       — Дура, — беззлобно бросает Соколов.       — Сама знаю, — она улыбается впервые за вечер, но в этой улыбке нет никакого удовольствия. Стащив с койки, стоящей рядом, отяжелевшее от сырости одеяло, Соня накидывает его себе на плечи. Он ждёт, что она скажет что-нибудь толковое, но вместо этого с её губ срывается непонятное ему признание, — Я совершила очень большую глупость, товарищ полковник.       — Это не новость, — он всхрустывает шеей, кидая на неё короткий взгляд, — Что на этот раз?       Обращение незнакомого юноши? Зверское убийство при помощи клыков? Наглость по отношению к вышестоящему по званию? Через это всё они уже проходили. Лёва не знает, что такого ещё Соня могла сделать, что это требует отдельной исповеди.       — Я переспала с Ваней.       Соколов давится дымом. С трудом откашлявшись, он вытирает слезящиеся глаза, но этот дискомфорт несравним с тем, что он только что услышал.       — Что? — хрипло выдыхает он.       — Это было один раз, — тихо произносит Соня, теребя край одеяла, — В ночь перед его смертью. Я знаю, что нарушила устав, но меня волнует другое, — в палатке на несколько секунд воцаряется тишина. Лёва сидит, как контуженный, не веря своим ушам. Он ждёт, что внутри него восторжествует гнев, так свойственный ему в те минуты, когда кто-то проявляет непрофессионализм, но в грудной клетке обнаруживается лишь леденящая душу пустота, — Я чувствую себя не нормальной женщиной, а чёрной вдовой. Все, к кому я была привязана… Они умирают. Как будто я проклята. И чем дальше, тем больше я в этом убеждаюсь. Это я была инициатором. Мне было холодно и страшно, а он… Ваня был живым, понимаете? И я решила, что ничего не случится, если мы… Мне кажется теперь, что его смерть — это моя вина.       — Он умер, потому что мы на грёбаной войне, а не из-за того, что ты залезла к нему в штаны, — Соколов пытается придать голосу грубости, но получается скорее недоумевающе. Он судорожно затягивается, чтобы хоть как-то заглушить накатывающую на него волну, — Это всё, конечно, было из великой любви?       — Наверное, я вообще не умею любить, — она не слишком оценивает его иронию, — По крайней мере, не так, как принято. Есть лишь самоотдача, жертвенность и непонятные желания плоти, подкреплённые привязанностью. С Ваней было легко.       В её словах он узнаёт собственное отражение, искривлённое до безобразия. После Ольги он не способен ни на что, кроме злости. Сонечка же бросается в омут с головой, подстрекаемая одиночеством и потребностью быть нужной. Сейчас она кажется Лёве совершенно потерянной. Он понятие не имеет, что нужно говорить в таких ситуациях.       — И много у тебя таких Вань было?       — До войны — да.       Интересно, какой она тогда была? Соколов слышал некоторые детали от Неклюдова и даже от Чернодуба, но его собственные представления не могут уйти дальше тайной полиции, хотя, конечно, теперь он часто забывает, что Соня — не дурочка с переулочка, случайным образом оказавшаяся в армии, а женщина высокого происхождения. Не чета донской голытьбе. Ухватившись за эту мысль, он переводит разговор в смежное русло, надеясь отвлечь Соню от самобичующих дум и себя от ужасно неприятных картинок, всплывающих в голове, как по приказу:       — Как ты вообще здесь оказалась?       — Не знаю, — Соня сбивает столбик пепла, взглядом плавая где-то за его спиной, — Наверное, Дружине не хотелось, чтобы я шлялась по стране без дела. Но я рада, что меня отправили не в разведку, а в полк к Чернодубу под ваше командование.       — Половина вампиров только и делают, что шляются без дела. Уж не перешла ли ты кому-нибудь дорогу?       — Может, и перешла. Я там никогда никому не нравилась.       — Зато здесь ты героиня года, — усмехается Соколов. Немного подумав, осторожно добавляет, — Я тобой горжусь, даже несмотря на Ваню. Я по тебе...       «Она не Оля», — напоминает он себе. Сонечка не предаст его, как эта рыжая дрянь. Но даже будучи уверенным в этом, он не может выдавить из себя ни звука.       — Я тоже скучала, товарищ полковник, — просто и искренне говорит она. Так легко, словно их не разделяют ни чины, ни годы. Какая же Соня всё-таки... Лёва не может подобрать слов. Никаких. Он просто знает, что держится сейчас исключительно для неё одной.       — Зови меня Лёвой.       Фрол. Это твоё имя, слышишь? Не забывай, пожалуйста. Ради меня.       «Ай, замолчи!».       — Лёва... — она будто бы пробует само звучание на вкус. Её взгляд опускается на его всегда прямые плечи, на твёрдые руки без намёка на дрожь, на вяло поникшие из-за влаги усы. Соколову впервые кажется, что начальник тут она. Дурацкое чувство, если честно, — А настоящее имя?       — Настоящее? — он хрипло смеётся, — Разве вампиры носят настоящие имена?       — Я ношу.       — Мы с тобой разные, как небо и земля.       — И всё-таки...       — И всё-таки, Сонечка, иногда ты нарываешься на затрещину.       Она привычно пропускает его грубость мимо ушей.       — Я спрашиваю из простого любопытства, — Соня делает паузу. Тлеющая папироса отправляется в буржуйку, — Я уже кое-что сама поняла.       — Давай, просвети меня.       — Ты казак.       — Это очевидно, — Лёва обнажает зубы в невесёлой улыбке. Его чертовски бесит, что, несмотря на все ухищрения, каждая собака безошибочно угадывает, что по его венам вместо крови течёт Дон. Но когда люди это понимают, он не испытывает страха. Будет гораздо хуже, если они смекнут, сколько ему лет и в какой семье он родился. Но Сонечка не настолько умна. А делиться с ней этим Соколов не станет. Не потому что не доверяет. Просто... стыдно. За всё и за всех. За Фрола, Фёдора, Андрея... Каждый из них по-своему грешен. Каждого он ненавидит. Лев Соколов — пока что самая удачная его версия. Благоразумен, хитёр, силён, как бык. Не обделён смекалкой, в отличии от Фрола. Не такой подлый, как Фёдор. И уж тем более не трус.       — Ты был атаманом?       — С чего такой вывод?       — Ты не боишься ни рядовых, ни генералов. Любишь лошадей, холодное оружие, большие пространства. На спине у тебя есть шрамы, значит, прежде ты был человеком. Легче представить тебя атаманом, чем простым служивым псом.       Отвратительный разговор. Не стоило делать ей поблажки. Она от них сразу распускается.       Атаманом был Стенька. Храбрый, отчаянный, безумный Степан Разин. А Фрол... Так. Жалкая пародия. Вшивый пленник московской тюрьмы и раб Бальтазара. При всех своих достоинствах Фролко не заслуживает зваться атаманом войска Донского.       А Соколов... Вот он определённо заслуживает всего.       — Хватит копаться в моём прошлом, — он рубит, как шашкой, — И твоё, и моё давно сгорело. Теперь есть только Лёва. Твой... — он запинается, не решаясь сказать слово «друг», которое в его голове звучит так по-дурацки, — Тот, кто рядом. Этого достаточно.       — Достаточно, — тихо повторяет Соня, — Только не забывай, что подушки, набитые пеплом прошлого, душат во сне даже таких смельчаков, как ты.       — Уж ты-то знаешь, — без запала огрызается он, вспоминая Юсупова. Его всегда пробивает до хребтины при одной мысли о том, как это чудовище разбило сердце его... Нет, никакой она Лёве не друг. Сестра, если не больше. И ему отвратительно от знания, что она и сейчас готова повестись на кого угодно. Но Ваня, безусловно, — меньшее из зол. Ещё и мёртвое.       — Знаю, — Соня сжимает губы в тонкую линию.       Она уходит спать, оставив его в блиндаже одного. Странное, щемящее чувство в груди оказывается горше стыда и слаще самолюбия. Никто и никогда не называл атаманом ни одну из его версий. Никто не видел в его выживании ни грамма подвига. Даже Оля... Особенно, Оля.       Из палатки по соседству доносятся звуки гармошки. Играет что-то лихое, казачье. «Любо, братцы, любо...». Или ему только чудится? Соколов дёргает головой, прогоняя донских призраков. Обычно все его воспоминания сидят в сырой темнице на самом жалком в мире сухпайке, но Соня их растревожила. Вот ведь... Всегда бабы почему-то обо всём догадываются первыми! Что эта, что та... Сил с ними никаких нет.       Катится к концу тысяча девятьсот сорок четвёртый год. На западе — в Румынии, Болгарии и Югославии — гремят победные салюты. Мечта потихоньку превращается в реальность, а разговоры о том, что будет после войны, начинают звучать всё чаще. Третий Белорусский фронт рвёт оборону немцев. Во снах к ним всем приходит Кёнигсберг.       Лёва остаётся с Соней. Его прикомандировывают к штабу армии, но его истинное место — только рядом с ней и её юным вампиром. Из них образовывается странное трио: старый полковник с матом вместо «Здравствуйте», суровая валькирия с чёрными глазами и ППШ, бьющим насмерть, и вечно голодный, вечно болтающий мальчик, готовый разбиться оземь по безмолвному Сониному приказу.       Лёва быстро понимает, почему Миша так ей приглянулся. Он впитывает всё, как губка! Возраст у него сомнительный, но стреляет он похлеще многих ветеранов. Прекрасные навыки выживания, врождённая смекалка, умение ориентироваться на местности... Его отец был охотником. Пропал без вести в боях под Москвой.       Миша забрасывает Лёву вопросами о Ржеве, о вампирах, о жизни до войны. Сначала Соколов отмахивается «Отстань, сопляк! Не до тебя!», но постепенно, глядя на его азарт и искреннюю преданность, он начинает терпеть и даже немного отвечать. Миша ловит каждое его слово, старается подражать грубоватой манере речи и даже начинает курить «Беломор», кашляя до слёз. Лёва безжалостно его гоняет:       — Хватит дымить! — рявкает он, отбирая папиросу, — Чтобы я больше не видел.       — Так точно, товарищ полковник! — Миша вытягивается по струнке, стараясь скрыть улыбку.       Он становится их талисманом. Таскает Соне чай, чистит Соколову сапоги, развлекает их глупыми байками, которые Лёва находит верхом бездарного юмора, но всё-таки слушает. Сонечка ворчит, но даже так все знают, как она привязана к своему найдёнышу. Кажется, только он не даёт ей окончательно окаменеть.       Приближается граница. Соколов, протрудившийся несколько суток в штабе, добирается до своей палатки и, не раздеваясь, рухает на скрипучую койку. Просыпается уже под вечер. Воздух, пропитанный запахами хвои, влажной земли и кострового дыма, стелется над лагерем тяжёлым покрывалом. На лесной поляне расположены блиндажи, палатки и машины, укрытые маскировочными сетками. Стоит редкая для войны тишина. Ни выстрелов, ни рёва моторов. Только треск сучьев в кострах и приглушённые разговоры уставших за день солдат.       Закутавшись в шинель, Лёва выходит из палатки. Его взгляд привычным образом обшаривает местность на наличие Сонечки. Она находится довольно быстро. Сидит на складном табурете у крайней палатки, пока Миша, расположившийся спиной к её ногам, чертит что-то палочкой на земле. Его волосы, отросшие после последней стрижки, падают ему на колени. Соня ловко орудует сапожными ножницами, которые выручают её в девяти случаях из десяти. И проволоку перекусить, и бинты разрезать и теперь вот волосы подровнять. В тёмных глазах светится глубокая, едва ли не материнская сосредоточенность.       — Сиди ровно, — её голос, обычно такой резкий при общении с подчинёнными, сейчас звучит совершенно иначе. Соколов различает тёплые нотки ещё до того, как успевает подойти.       — Сижу, — буркает Миша, тут же заёрзав в противовес своим словам.       — Ещё одно движение — и я отстригу тебе ухо.       Он замирает, покорно уставившись в пространство перед собой. Лёва подходит к ним со спины, наконец понимая, что Миша вырисовывал на земле с таким упорством. Шарж на их связиста! Наглость, однако, но очень умелая и смешная. Соколов едва успевает подавить улыбку.       — Идёшь проверять, по уставу ли мы стрижёмся? — спрашивает Соня, не отрываясь от работы.       — Так точно, — отзывается Лёва, обходя их по кругу, — Без проверок вы оба ходили бы лохматые, как бродячие псы.       Миша фыркает. Соня показательно щёлкает ножницами рядом с его ухом, заставляя его подпрыгнуть.       — Иногда мне кажется, что у тебя шило в одном месте, — она достаёт из кармана складное зеркальце в металлической оправе и подносит его к Мишину лицу, — Ну что скажешь? Похож на бродячего пса?       — Похож на уголовника, — ворчливо замечает он, — Слишком уж коротко.       — Зато никакие вши точно не заведутся. Да и мыть легче, — невозмутимо отвечает она, потрепав его по голове, — Свободен.       Он вскакивает на ноги, отряхиваясь от состриженных волос. В его фигуре уже угадывается мужская крепость, но на Сонином фоне он выглядит мальчишкой.       — Спасибо, товарищ майор.       — Пустяки, — она отмахивается, — Теперь сходи и проверь, как там дежурные с котлом управляются. Скажи, чтобы не переварили эту чёртову «шрапнель», иначе все, кроме нас, опять будут сидеть голодными.       — Есть! — Миша бросается выполнять приказ, легко перескакивая через корни деревьев.       Соня провожает его взглядом, который полон гордости, тревоги и надломленной нежности. Такие лица Соколов видел у матерей, которые отпускают своих сыновей на фронт.       — Без тебя он совершенно беспомощен, — он не удерживается от безобидной шпильки.       — Без присмотра он либо наскочит на мину, либо пойдёт шляться по девицам. Кому-то же надо за ним приглядывать.       — Он вампир. Пусть сам о себе заботится.       — Он ребёнок.       — Но ведь не твой же. Или ты живёшь по принципу: «Мы в ответе за тех, кого приручили»? — Лёва отдаёт дань своей будничной грубости. Головой же он научился понимать. Сонечка потеряла всех своих мальчиков из отряда и теперь с силой утопающего хватается за последнею соломинку в лице Миши.       — Именно так, — устало улыбнувшись, она оправляет ткань кителя. Где-то в стороне хлопает выстрел. Соколов готов поклясться, что это Миша вместо кухни забрёл на стрельбище, — Сегодня полнолуние. Не хочешь прогуляться?       — Предлагаешь мне свидание?       — Предлагаю тишину, свою компанию и трофейный шнапс.       — Какая пошлость, товарищ майор, — он с мнимым осуждением поводит бровью. Немного помолчав, серьёзно спрашивает, — Хороший шнапс?       — Убойный.       — И мы, конечно же, должны успеть его выпить до того, как о нём прознает кто-то из рядовых.       — Совершенно верно. Так бы поступил любой ответственный командир.       Лёва усмехается. Из уст Сони такое услышишь редко. Как-то раз она упомянула, что в недавнем прошлом у неё были проблемы с алкоголем. Он отнёсся к этому скептически: все пьют — и все из-за этого страдают. Ничего удивительного в этом нет. Тем более ей, как человеку, глубоко погружённому в службу, нужно хотя бы иногда отдыхать. У них есть немного времени перед настоящей битвой. День. Может, неделя. Кто знает, возможно, они все скоро умрут. Весь лагерь живёт этими лихорадочными днями мира, и Соколов впервые за годы не хочет отказывать себе в том же удовольствии.       — Ну давай, Сонечка, показывай мне свою луну.       Шнапс действительно оказывается убойным. Они сидят на бревне у края леса, по очереди отхлёбывая из одной и той же фляги. Тишина вокруг зыбка и обманчива, но им обоим хочется верить, что никто их не осудит, если они на одно жалкое мгновение забудут о войне. В лунном свете лицо Сонечки кажется высеченным из тёмного мрамора, а в глазах плавает неизбывная печаль. Она смотрит куда-то вдаль, за тот горизонт, где лежит Германия и где их ждёт последний, самый яростный бой, а Соколов вдруг ловит себя на странной мысли:       «Всё скоро кончится. И эта война, и эта ночь, и мы», — он протягивает руку, чтобы забрать флягу из оцепеневших женских пальцев. Горячая жидкость обжигает внутренности, напоминая о том, что он всё ещё жив. И в эту секунду он со всей ясностью понимает, что Сонечка — это его единственная и последняя семья.       — За что пьёшь? — тихо спрашивает она.       — За Победу, — хрипло отвечает он, пытаясь сфокусировать взгляд хоть на чьём-то, — И чтобы ты выжила. Ни за что другие я пить не стану.       Она улыбается. Ямочки ярко-ярко вспыхивают на её щеках, чтобы вскоре вновь потухнуть. Она отбирает у него флягу, делает последний глоток и шёпотом произносит, глядя ему в глаза:       — Тогда я тоже пью за тебя.       Ответом ей служит протянутый «Беломор».       Армия бежит вперёд, преодолевая все преграды. Рывок за рывком, смерть за смертью, пуля за пулей. Соня командует батальоном так, будто была для этого рождена. Будто не ползала в соплях три года назад, не в силах попасть в банку с двух метров. Будто никогда не была ни графиней, ни агентом тайного сыска, ни женщиной.       Её решения безошибочны, приказы — смертоносны для самой сути войны. Весь батальон действует, как хорошо отлаженный механизм, и каждый мальчик, мужчина и старик знает, кто переплавляет их через Стикс.       Но Лёва видит больше всех остальных. Видит, как по ночам, когда Миша, страдающий от кошмаров, наконец засыпает, она сидит, уставившись в пол, и теребит крестик. Или рисует лица погибших мальчиков.       — Я хочу их всех сберечь в своей памяти, — шепчет она, впиваясь в Соколова безжалостно ранимым взглядом, — Не хочу забыть их, как забыла Аню.       Она часто засыпает у Лёвы в палатке, свернувшись калачиком поверх побитого жизнью одеяла. Но даже во сне покой к ней не приходит. Сонечка раздирает руки до кровавых мозолей, чистя оружие после каждой потери. Она молится, когда думает, что никто её не видит и не слышит. Соколов ловит своё и Мишино имя из её уст. Но он знает, что украдкой и сгорая от стыда, она просит ещё и за князя.       Это самое страшное, дикое и иррациональное, что вообще в ней есть. Соня девяносто девять процентов времени не помнит о существовании Юсупова. Она говорит о Ване, о каких-то художниках, графах, музыкантах... Но молится она только за Феликса.       Соколов однажды не выдерживает. Утром, когда они разбирают ящики с патронами, он высказывает ей всё:       — По-моему, ты совсем идиотка. Мы тут дохнем пачками, а этот твой князь сейчас сношает какую-нибудь смазливую бабу. Научись расставлять приоритеты.       Солнце, бледное и холодное, слабо пробивается сквозь низкие тучи. Соня, стоящая на коленях перед раскрытым ящиком, замирает. Её плечи слегка напрягаются, а пальцы, пересчитывающие обойму, белеют.       — Ты его недооцениваешь, — сухо произносит она, — Среди его интересов есть ещё распитие вина и декламирование стихов перед зеркалом. Или… — Соня морщится, махая рукой куда-то в сторону. Жест удивительно похож на жест Соколова, — Мне, в общем-то, без разницы. Я делаю это для себя, понимаешь?       Лёва не понимает.       Она встаёт, отряхивая колени. Толку от этого мало, потому что грязь уже въелась в ткань намертво.       — Это молитва для меня и за меня. Каждый раз, когда я беру винтовку, когда слышу, как Миша кричит во сне, когда чувствую, что эта липкая чернота внутри меня ликует от лёгкой добычи... — Соня сглатывает, — Я боюсь забыть, кем была. Боюсь, что война закончится, а я останусь... убийцей. Я хочу помнить, что когда-то во мне жила не только злоба и жажда крови. Была и любовь. И молитва за него... Это как чистить оружие после боя. Как возрождаться на небесах после смерти. Это напоминание себе, до чего может опуститься человек. Прививка от озверения.       Собственная ненависть к Юсупову вдруг кажется Лёве мелкой, незначительной и убогой на фоне её слов. И впервые он завидует не князю, а этой чудовищной, святой, безумной способности прощать. Не Юсупова, — Господи, убереги от такого, — а себя. Свою прошлую слабость и человечность. Душа Соколова — Фрола — напоминает выжженную пустошь. Ничего не растёт, кроме колючек обиды и гнева. А у Сонечки среди всех этих репейников умещается уродливый и ядовитый, но живой цветок.       — Прививка, — горько повторяет он. Голос срывается на бессильную издёвку, — От меня что ли тоже молишься?       В её глазах нет упрёка. Только жалость.       — От войны, Лёва. От смерти. От себя самой. Но от тебя... Никогда. Я молюсь чтобы ты жил.       Не дожидаясь ответа, она возвращается к патронам. Так легко, будто они только что не вывернули друг друга наизнанку. Соколов ещё долго стоит без движения, не зная, за что лучше будет взяться.       — Железо надёжнее, — наконец произносит он.       Соня пожимает плечами. Не соглашается, но понимает. И в этом заключается её слабость и страшная, необъяснимая сила.       Больше о Юсупове они по понятным причинам не говорят.       Восточная Пруссия встречает их адом укрепрайонов и остатками зимней стужи. Штурм Кёнигсберга в апреле тысяча девятьсот сорок пятого года обращается в новый Ржев, но только в камне. Соня ходит по лезвию ножа. Она не кричит «Ура!», ведя людей в атаку, а подаёт короткие хриплые команды, напоминающие клёкот воронья. Она бесстрашна и беспощадна. К врагу, к себе, иногда к подчинённым. Но солдаты за ней идут, потому что знают, что их майор всегда добивается своего. Лёва гордится и ужасается одновременно.       Земля здесь совсем не похожа на землю. Сплошное месиво из осколков, расплавленного снега и пепла, которое при каждом шаге издаёт тоскливый чавкающий звук. Кажется, что сама почва молит о пощаде. Батальон занимает позиции на окраине небольшого городка, чьё название уже не имеет значения ни для одной из армий. Улицы перекрыты баррикадами из наспех натасканных веток и сломанной мебели, взятой из разбомблённых домов.       Лёва, промёрзший до костей, проверяет посты вдоль окопов. Гимнастёрка затвердела от крови, на скуле алеет зажившая рана, а сапоги с хлюпаньем утопают в липкой грязи. Впереди, у полуразрушенного кирпичного здания, он замечает две фигуры. Сонечка, всегда такая собранная и серьёзная, сейчас выглядит сбитой с толку. Миша, расположившийся на корточках у её ног, что-то упорно ей втолковывает, указывая на землю.       Соколов сжимает челюсть. Это что за безобразие?       — Майор! — рявкает он, заставляя их обоих встрепенуться, — Вам нечем заняться?       Он подходит ближе и наконец понимает, что так привлекло их внимание. У ног Миши сидит мальчик. Года четыре, не больше. Его лицо испачкано сажей, светлые волосы висят сосульками, голубые глаза отупели от истерики. Он закутан в тряпки непонятного происхождения, из-под которых торчат босые ноги. В руке зажата обгоревшая деревянная лошадка без хвоста.       Миша, привыкший к грубости Соколова, машинально прикрывает ребёнка плечом.       — Мы нашли его в подвале, — спешно объясняет он, — Он...       — Он сидел в углу за ящиками, — дополняет Соня, резким движением откидывая волосы со лба, — Совсем один. Родители, видимо, умерли.       Лёва опускает взгляд на маленький, испуганный комочек, который кажется ему высшей нелепостью в этом мире. В его груди ёкает что-то старое, давно позабытое, погребённое под слоями цинизма и ненависти.       — Что с ним делать? — неуверенно спрашивает Миша, видимо, готовясь к очередному бездушному приказу, который исторгнет из себя полковник. Ребёнок, не понимающий ни слова по-русски, всхлипывает, будто бы поняв, что речь идёт о нём, — Мы ведь не можем оставить его здесь.       — И куда мы его денем? — резко спрашивает Соколов, — Предлагаешь, отправить его в эвакуацию по дорогам, которые сейчас бомбят наши же солдаты? Его разорвёт по пути, как котёнка.       — И что тогда вы хотите? — в голосе Миши вспыхивает нотка юношеской горячности, — Бросить его? Он же замёрзнет! Или умрёт от голода.       — Или его убьют, — Соня на секунду прикрывает глаза. На её лице отражается такая чудовищная смесь боли и усталости, что Лёва почти чувствует её на собственной шкуре. Выдохнув, она опускается на колени, переходя на язык, от которого теперь потрясывает целую страну, — Hab keine Angst, Kleiner. Wir werden dir nichts tun.       Порывшись в кармане гимнастёрки, она достаёт свой паёк, который привыкла игнорировать или просто кому-то отдавать за ненадобностью. Мальчик смотрит на хлеб с опаской, но голод пересиливает страх. Икнув, он вцепляется в него дрожащими пальчиками и сразу же засовывает в рот, будто бы побоявшись, что злые русские, о которых он успел наслушаться ужасов, отберут не только этот кусок, но и всё, что у него есть.       Соколов украдкой поглядывает на Сонечку, на её сгорбленную спину, на руки, которые ещё недавно держали ППШ, а теперь протягивают хлеб вражескому ребёнку. В её глазах плещется море недоумения перед жестокостью этого мира. Лёва тяжело вздыхает, проводя ладонью по лицу.       — Как же утомительна ваша неуместная жалость, — мысленно выругавшись, он делает шаг вперёд. Кинув на него полный сомнения взгляд, Соня поднимается, подхватывая мальчишку на руки. Тот, почувствовав в ней защитницу, приникает к ней всем телом. Видимо, женщина, говорящая по-немецки, кажется ему куда надёжнее двух мужчин, один из которых, судя по лицу, не настроен к нему дружелюбно, — Не глупи, Сонечка. Отдай его мне.       — Нет, — отрезает она, — Ты его прогонишь, и тогда он точно умрёт.       — По твоему мнению, я совсем зверь бессердечный? — его впервые за много лет задевает чья-то оценка.       — По моему мнению, ты иногда не видишь разницы между врагом и жертвой.       — Но я вижу разницу между взрослым фрицем и его малолетним щенком, — грубо бросает он и прежде, чем Соня успевает опомниться, выхватывает ребёнка из её рук. Мальчик, поражённый такой резкой сменой положения, издаёт короткий вскрик. От него пахнет слезами, дымом и животным страхом. Его слабые попытки вырваться не замечаются Соколовым вовсе. Соня нахохливается, но он не даёт ей вставить ни слова, — Прекрати строить из себя мамашу. Ты должна координировать действия своего батальона, а не собирать грёбаных немецких выродков по улицам. Я сам им займусь, понятно?       — Лично мне ничего не понятно, — Миша выпрямляется во весь рост, — Вы не можете...       — Я не собираюсь ему вредить! — Лёва окончательно выходит из себя, — Я отведу его на КП и свяжусь с тыловиками, чтобы они нашли, куда его пристроить.       — Куда? — Соня изгибает бровь.       — Я прикажу разыскать немку, которая согласится его принять, — он разворачивается к ней спиной, давая понять, что разговор окончен, — Немедленно вернитесь на позиции. Чтобы через минуту духу вашего здесь не было.       Лёва действительно связывается с тыловиками. Прогнозы его оказываются верны, как никогда: дорого изрыты в землистое мясо, лётчики бомбят без передыху, а оставшиеся в живых немки падают в обморок раньше, чем кто-то успевает к ним подойти.       Мальчик от страха онемел. Соколов говорит ему пару фраз на ломаном немецком, но никакого ответа не получает. Его раздражает детский скулёж, и он чувствует себя крайне нелепо, бродя по городу с вражеской детиной на руках. Он не питает к ребёнку ни ненависти, ни симпатии. Только непозволительная его званию жалость и лёгкая тень узнавания.       «Он похож на Ваню, — думает он, удерживая крошечное тельце одной рукой. Тут же огрызается на себя, — Чепуха. То был сын Фрола. А у меня никаких Вань нет».       Соколов находит повара из Сониного батальона и тот, ворча и огрызаясь, выдаёт ему миску с какой-то жутко пахнущей баландой и ломоть твёрдого хлеба. Сгорая от неловкости из-за слишком пристального внимания солдат, Лёва пытается накормить мальчика. В результате, вся похлёбка оказывается на его кителе. Боги, это невыносимо...       К вечеру освобождается Соня. Увидев, что проблема не решена, она награждает Соколова самым осуждающим взглядом из всех возможных.       — Блестяще, товарищ полковник, — желчно бросает она, занимая место за грубо сколоченным столом, выделенным для старших офицеров. Миша неловко мнётся в отдалении с остальными рядовыми, которые разложились на просохшем клочке земли, — Вижу, что разговор с тыловиками вышел продуктивным.       Ребёнок, запачканный, но так и не накормленный, взирает на неё широко раскрытыми глазами. Соня подхватывает его под мышки и пересаживает к себе на колени, стараясь не быть слишком резкой. Лёва отшвыривает ложку.       — Не ёрничай, — цыкает он, — Через часок-другой кто-нибудь да найдётся. Город кишит бабами.       — Интересно, кто из них захочет взять подобранную русским солдатом сироту? — вопрос риторический. Соня достаёт из кармана тряпицу, аккуратно вытирает мальчику рот и пододвигает к себе миску, — Du musst essen, mein Guter. Ich weiß, dass es nicht gut schmeckt, aber es ist besser als gar nichts. Lass uns ein paar Löffel essen.       Соколов, не говоря ни слова, наблюдает за тем, как его майор, простреливший за последние сутки не одну башку, кормит с ложечки маленького немецкого мальчика. Ласковые женские уговоры оказываются куда действеннее его неловких попыток, которые были ближе к театру абсурда, чем к реальности. Ребёнок ест медленно, с опаской, но всё-таки открывает рот, цепляясь пальцами за тонкое запястье протянутой ему руки. Соня шепчет что-то на немецком. Криво, иногда неправильно, но с искренней старательностью. Её лицо приобретает болезненное выражение, уже хорошо знакомое Соколову. Она обожает детей, и эта любовь давно стала проклятием для них всех.       Лёва привык к виду детских трупов, а для неё каждый раз — как в первый. Ещё подо Ржевом какая-то девочка подарила ей венок, сплетённый из полевых цветов, и Соня проходила с ним целый день, не обращая внимания на насмешливые взгляды сослуживцев. Через неделю они хоронили эту девочку всем лагерем. На Сонечку тогда было жалко смотреть.       Сейчас в её движениях прослеживается сосредоточенность и предчувствие бури. Один из офицеров, состоящий в другом батальоне, занимает место на противоположном конце стола. Его взгляд, мутный от усталости и злобы, задерживается на Соне:       — Что за цирк, Левицкая? — раздражённо спрашивает он, — Нам тут жрать нечего, а ты этого немецкого выблядка откармливаешь? Или это твой личный щенок? Прижила от какого фрицевского кобеля и теперь нянчишься?       Она замирает, не выпуская ложку из рук. По каменному лицу проходит едва заметная нервная дрожь. Соколов медленно поворачивает голову.       — Повтори, солдат, что ты только сказал.       — Товарищ полковник…       — Я тебе не полковник, мразь. Немедленно извинись перед майором.       — Лёв… — начинает Соня, но он уже не слушает её, поднимаясь на ноги. Его резкое движение заставляет мальчика вздрогнуть и покрепче прижаться к своей защитнице.       Офицер, напуганный таким пристальным вниманием уважаемого человека, бормочет невнятные извинения, глядя в землю.       — Не мне! — рявкает Соколов, — Ей и ребёнку.       — Простите, товарищ майор, я не подумал…       — Мы это уже поняли. Марш отсюда, пока я тебя на гауптвахту до конца войны не отправил.       Солдат, униженный донельзя, поспешно ретируется под хохот толпы. Соня смотрит на Лёву со смесью усталости и благодарности, совсем не замечая примчавшегося Мишу. Она встаёт из-за стола, и немецкий мальчик спешит обвить руками её шею.       — Представление окончено, — выплёвывает Соколов, поймав на себе десятки заинтересованных взглядов. Его рука машинально, без оглядки на здравый смысл, опускается на Сонину спину, чтобы подтолкнуть её к движению. Поджав губы, она разворачивается, кивком позвав Мишу за собой. Лёва замыкает шествие.       Когда они отходят от стола на приличное расстояние, Соня безжизненно замечает:       — Иногда они ведут себя, как животные.       — Всегда, — ворчливо исправляет Соколов, закуривая, — Пошлите уже найдём кого-нибудь. Я готов вручить этот балласт первой попавшейся бабе.       Лишь под ночь им удаётся разыскать женщину, которая соглашается принять непонятного ребёнка. Мальчик к тому моменту совсем затихает. Он доверительно цепляется за Соню, слушая её нарочито бодрую болтовню, призванную успокоить его и свести с ума Лёву. Когда Соня, преодолевая внутреннее сопротивление, вручает ребёнка его новой няньке, он оттаивает от оцепенения и впервые за всё время подаёт голос:       — Ich will nicht!       Исступлённо зарыдав, он вырывается из объятий незнакомой женщины и шмякается прямо в грязь. Не успев опомниться от удара, он хватается за Сонин китель. Она крупно вздрагивает, бросая на Лёву умоляющий взгляд, но он остаётся непреклонен. Подняв ребёнка на руки, он возвращает его обратно и бросает хриплую команду на немецком. Женщина боязливо кивает и ныряет в темноту дома. Дверь захлопывается. Стоя в разбомбленном переулке, они втроём слушают, как детские рыдания постепенно затихают и на смену им приходит тяжёлое молчание.       Соколов сжимает кулаки. Он сделал всё правильно, по уставу и по совести. Он избавил своих солдат от проблемы и отдал ребёнка его сородичам. Так почему же тогда на душе так противно, словно он только что совершил самое подлое предательство в своей жизни? Лёва с ненавистью сгребает иней с усов и переводит взгляд на застывшего Мишу, который трёт глаза, пытаясь загнать в них слёзы. Его юношеская ярость, не знающая выхода, ищет виноватого и находит его в лице этой бесчеловечной войны. Соня же стоит неестественно прямо и, кажется, даже не дышит. В её молчании прослеживается такая бездонная и всепоглощающая скорбь, что Соколову вдруг до боли хочется что-нибудь сказать. Грубое, простое, живое… Что-то, что могло бы вырвать её из этой ямы. Но слова застревают глубоко внутри, а потом и вовсе теряют смысл, когда она, не взглянув на него, делает шаг по направлению к Мише.       — Товарищ майор…       — Тише, мой милый, — она притягивает его к себе, позволяя ему разрыдаться на своём плече.       — Это так… так…       — Я знаю, — ласково шепчет она, проводя пальцами по коротко остриженным волосам. Миша издаёт громкий всхлип, утопая в её объятиях, — Но это необходимость. Мы ничего не смогли бы сделать.       — Могли! — горячо возражает он, — Мы должны были…       — Прекрати, — негромко приказывает Соколов, — Имей совесть, дурак. Ей хуже, чем тебе.       — Не надо, Лёв, — Соня не поворачивает головы, поэтому он ориентируется на голос. В нём нет осуждения. Она не глупая девочка. Понимает, что выбора не было ни у кого из них, — Пусть поплачет.       Лучше бы плакала она. Соколов впервые за три года осознаёт, какое великое значение в мире имели её слёзы. Он не видел их давным-давно и уже забыл, как выглядят живые, не закованные в цепи страдания. Миша — единственный их источник.       Его детская весёлость пропадает насовсем. Он становится резким, молчаливым и замкнутым. Спустя неделю он, рискуя собой, вытаскивает раненного Соколова из-под обстрела. На неловкое «Спасибо» разражается новой рекой слёз. Лёва впервые расщедривается на жалкую поддержку в виде хлопка по плечу.       Внутри горит одна мысль: дойти любой ценой. Вывести Сонечку и Мишу живыми. Для них всех Берлин становится не просто финишной чертой, а последним рубежом, за которым, возможно, закончатся кошмары. Соня не показывает, что помнит того мальчика, но в её поведении появляются нотки одержимости, свойственные тем людям, которые видели самое худшее и теперь разучились бояться. Она лезет на амбразуру, как безумная, и убивает с такой вопиющей жестокостью, что даже Соколов, видавший немалые виды, боится её руки.       Их перебрасывают на Первый Белорусский фронт, к Одеру. Вампиров у них чертовски не хватает, а те, что есть, дохнут быстрее зимних мух. Одна из Сониных рот получает задание: форсировать реку в районе Кюстрина и захватить плацдарм на западном берегу. Почти операция «Оверлорд», но только в десятки раз кровопролитнее.       Они стоят в лесу у самой воды, пока под ногами стелется туман. Солдаты готовят понтоны, набивают диски, проверяют оружие. Соня, еле волочащая ноги от усталости, обходит своих ребят.       — Проверь затвор... Фляги полные? Гранаты под рукой?       Лёва наблюдает за ней, смоля безвкусной самокруткой. Он находится при штабе, ему нужно координировать, а не штурмовать. Но он пойдёт за Соней. Не приказано. Просто он должен.       Утро начинается с канонады. Артиллерия бьёт по обоим берегам, а вода в Одере кипит от взрывов. Первые понтоны идут ко дну, не проплыв и трети пути. Соня, намедни в пух и прах разругавшаяся с одним из своих лейтенантов, сама проводит нужную роту вторым эшелоном. Лёва запрыгивает в её понтон.       — Мешаешься, — ощетинивается она.       — И буду продолжать.       Он падает рядом с Мишей, который цепляется за свой ППШ, как за последнюю здравую мысль во хмелю. Мальчик совсем разучился бояться, что дурно сказывается на его характере. В ушах свистит, ледяная вода хлещет через борта, и вскоре они оба промокают до нитки. Соколов, подавшись непонятному порыву, стягивает с себя китель и накидывает его Мише на плечи. Тот удивляется, но молчит.       «Как на стругах со Стёпой».       Дым застилает глаза, пожирая лёгкие. Вокруг свистят снаряды, мины и пули. Ближний понтон разносит в щепки, и целая толпа людей исчезает в кровавой пелене. Соня надрывается, отдавая команду за командой:       — Пригнуться! Остолоп, я сказала пригнуться, а не встать! Огонь по тому дзоту! Гребите!       Пуля сбивает с неё фуражку, обнажая заметно отросшие волосы. Соня никак на это не реагирует.       Высаживаются они прямиком в ад или, по крайней мере, в лучшую из его пародий. Грязь доходит до колен и заливается в сапоги, но это мало кого волнует, пока пулемёты косят людей без разбору. Соня выпрыгивает из понтона, давая длинную очередь из автомата. И впервые за всю войну с её губ срывается хриплое, нечеловеческое «Ура!».       Они отвоёвывают клочок земли, усеянный трупами и своих, и чужих. Разгребая тела, вырастающие на пути, Соколов с такой силой заряжает кулаком по случайному лицу, что кожа на костяшках лопается. Окопавшись, рота отбивает множество контратак. Соня, вся в грязи и чужой крови, с перевязанной рукой, из которой ни у кого нет времени достать осколок, ползает от позиции к позиции. Адреналин и ярость перекрывают собой усталость. Соколов, стреляя из трофейного «Шмайссера», ловит её взгляд. В нем читается одно: «Мы, чёрт возьми, добрались».       Берлин встречает их дымом пожаров, вонью разложения и безумием последнего боя. Улица за улицей. Дом за домом. Подвал за подвалом. Соня штурмует один из укреплённых секторов в районе Тиргартена. Этот кошмар превосходит даже Кёнигсберг. Фаустпатроны, снайперы, фольксштурмовцы-фанатики и эсэсовцы, бьющиеся до последнего. Соня кидает гранаты в окна и подвалы, закалённый в боях Миша становится её правой рукой. Лёва координирует другие подразделения, находит слабые места в обороне немцев и принимает решения там, где ярость застилает глаза обезумевшей Сонечке. Он прикрывает её от снайпера. Пуля проходит навылет через мягкие ткани чуть выше бедра. Остаётся шрам. Уродливый и мерзкий. Самое то для старого вампира, чьё тело едва переваривает эту жизнь.       Из их батальона набирают группу для штурма Рейхстага. Вот там они попадают в засаду у полуразрушенного здания какой-то школы. Завязывается жестокий бой. Миша, увлёкшись преследованием, оказывается в капкане в одном из классов. Немцы забрасывают его гранатами. Соня, не раздумывая, бросается за другом, преодолевая завесу огня. Лёва многозначительно вздыхает:       — Как была дурой, так и осталась.       Внутри класса раздаётся взрыв. И... тишина. Соколов, не помня себя от страха, врывается в здание.       Дым, щебень, трупы эсэсовцев. В общем, как всегда. Миша, залитый красным и усыпанный обломками стен, прижимает к груди разбитый автомат. А над ним, прикрывая его своим телом, стоит Соня. Одежда, разорванная осколками, висит на ней клочьями. Кровь сочится из раны на боку. В руке она сжимает дымящийся ППШ с погнутым стволом.       Лёва едва успевает её подхватить.       — Контузило? — грубо спрашивает он, заталкивая внутрь панику. Её липкая, горячая кровь течёт через его пальцы, как водопад.       — Пустяки, — Соня пытается выпрямиться, но ноги опять подкашиваются. Из её груди вылетает сдавленный стон, полный едва сдерживаемых рыданий, — Мы дошли? Скажи, пожалуйста, что дошли, иначе..       — Дошли, Сонечка, — он прижимает её к себе, — До самого конца дошли... Как мои земляки до Эльбы.       Берлин догорает. Смрад гари, пороха и смерти висит над городом, не давая людям сделать ни единого свободного вдоха. Где-то на западе гремят последние беспомощные выстрелы, но в районе Тиргартена воцаряется неестественная тишина, как будто сама земля выдохлась, не в силах выносить эту бойню.       Соколов, не обращая внимания на Мишу, вытаскивает Соню на улицу и волочит её через груды битого кирпича и искорёженного металла. Нога у неё перебита осколком, а бока превращены в мясо, но она молчит, стискивая зубы до хруста. Её пальцы впиваются в лохмотья чужого кителя, оставляя кровавые подтёки. Кровь… Вот, что нужно им всем.       — Товарищ майор… — хрипит Миша.       — Закройся, — устало цедит Лёва.       Они находят подвал какого-то полуразрушенного дома. Соколов спускается первым, ногой ощупывая пространство перед собой. Темно, не по-весеннему холодно и затхло. Пахнет пылью и тленом. В углу валяются вещи, символизирующую собой чью-то паническую спешку. Лёва усаживает Соню на пол. В тусклом свете, пробивающимся сквозь дыру в потолке, её лицо кажется восковым. Порывшись в вещмешке, он достаёт индивидуальный пакет и флягу. Руки дрожат. Сказываются последние недели.       — Сними с неё китель, — отрывисто бросает он.       — Я не… — Миша судорожно сглатывает.       — Господи, как же меня задрали ваши институтские замашки, — оттолкнув его в сторону, Соколов присаживается подле Сони и хлопает её по щеке, — Смотри на меня, майор. Хорошо слышишь?       Она кивает, хотя взгляд её едва ли можно назвать осмысленным. Лёва спешно расстёгивает пуговицы на её кителе, обнажая сначала туго перетянутую грудь, а затем раскуроченный живот. Да, неслабо её приложило… Китель летит Мише в руки.       — Достань бинты.       Пока Миша, готовый провалиться сквозь землю, ищет то, что нужно, Соколов поворачивает Соню к себе спиной, ослабляя тугие узлы, которыми она перетянула себе всю грудную клетку. Она издаёт невнятный звук, походящий на возражение.       — Молчи. Совсем идиотка, честное слово. Что за извращённая форма корсета?       Из её груди вылетает сиплый выдох, когда давление спадает. Откинув в сторону пропитавшиеся кровью бинты, Лёва принимает те, которые ему протягивает Миша, вдруг увлёкшийся созерцанием дырявого потолка. Соня из последних сил смыкает руки, хотя с её немаленькой грудью это не то чтобы имеет какой-то смысл. Грубо отшвырнув её ладони, Соколов впивается взглядом в целое соцветие глубоких ран. Его мозг, помнивший химию лучше прочих вещей, моментально сопоставляет факты. Сверхчувствительная взрывчатка, азид и ацетиленид серебра. Сонечке крупно повезло, что это соединение не разбило её вампирскую башку.              Регенерация уже работает, но осколки, засевшие глубоко в мышцах и чуть не задевшие позвоночник, мешают процессу. Лёва достаёт из-за её голенища не слишком подходящий для такого ювелирного дела нож и отдаёт чёткий приказ:       — Держи её. Потом будешь стесняться. Как будто бабу голую никогда не видел.       — Не видел, — буркает Миша, опускаясь на пол позади Софии и прижимая её спину к своей груди. Слабо захрипев, она откидывает голову на его плечо.       Не церемонясь, Соколов плюёт на кинжал и отбирает его об рукав. Соня машинально взбрыкивается, когда он находит первый осколок у самого ребра. Её пальцы так впиваются в Мишины предплечья, что он невольно морщится.       — Держи, чёрт бы тебя побрал! — рявкает Лёва, ловко поддевая осколок и вышвыривая его наружу с противным чавкающим звуком.       Он работает быстро и, конечно же, без единого намёка на хирургическую точность. Режет, ковыряет, выдирает, стараясь не замечать неровного Сониного дыхания. По её коже струйками стекает алая жижа, смешанная с пылью и потом. Она слабо подрагивает, почти полностью порабощённая болью и грубым вмешательством металла. В какой-то момент она теряет сознание, но почти сразу же приходит в себя, прикусывая протянутое Мишей запястье. В нём тонет крик, больше походящий на вой подстреленной волчицы.       — Последний, — с облегчением произносит Соколов, вытягивая из-под груди самый крупный осколок, — Всё, родная.       Нож звякает о стену. Схватив старые бинты, он стирает кровь и грязь с её тела. Кожа под его пальцами холодная и липкая, но в ней чувствуется биение жизни. Раны, освобождённые от инородных тел, сжимаются на глазах, покрываясь новой кожицей. Лёва осматривает её ногу. Осколок вылетел почти сразу, поэтому состояние можно назвать удовлетворительным.       — Всё нормально, — бормочет Миша больше для себя, чем для Сони. Не выпуская её из объятий, он утыкается лицом в чёрные волосы, — Боже, я так испугался… Это моя вина.       — Твоя, — соглашается Соколов, поднося флягу к искусанным девичьим губам. Соня медленно открывает глаза, отзываясь на запах. Напившись, она предпринимает попытку подняться, но он возвращает её в исходное положение, обматывая свежими бинтами грудную клетку, — Ты всю войну проходила замотанная, как мумия?       — Сами попробуйте поползать с грудью, — еле слышно огрызается она.       — Ну уж нет, такого счастья мне не надо, — он завязывает последний узел. Миша накидывает китель ей на плечи, — Десять минут — и будешь как новенькая.       Лёва отползает к стене. «Беломора» нет, но есть дрянные папиросы, одолженные одним капитаном. Прикурившись дрожащими руками, он облокачивается на стену, закрывая глаза и прислушиваясь к окружающим его звукам. Соня всё ещё с трудом дышит, Миша, кажется, ревёт, но зато они все живы. Через несколько минут у Сонечки получается сесть. Закутавшись в своё рваньё, она тихо произносит:       — Спасибо.       — Было бы за что, — Соколов выпускает облако горького дыма, — Но ты всё-таки глупая. Ещё раз куда-нибудь сунешься без приказа — и я отпилю тебе ноги.       — Если бы я не сунулась, Миша бы умер.       Виновник торжества сжимается, как от удара.       — А так ты чуть сама концы не отдала. Идиотский обмен.       Она не спорит. Они сидят в тишине чёрт знает сколько времени и оттаивают лишь тогда, когда снаружи раздаётся пьяный крик на ломаном русском:       — Победа, братцы, победа!       Миша поднимает голову, первым срываясь с места. Подбежав к дыре в потолке, он выглядывает наружу. По улицам, обнимаясь и стреляя из всего, что только может стрелять, идут солдаты, гордо несущие свои знамёна. Миша вскрикивает:       — Вы слышите? Война кончилась!       — Слышим, — Лёва показательно прочищает ухо, — Ни к чему так орать.       Он поднимается, превозмогая боль в ногах. Он видел множество знамён за свою долгую жизнь — царские штандарты, анархистские чёрные флаги, тряпки белых и красных, которые сразу же для него обесценились, — но море, плывущее по улицам, кажется ему чем-то иным. Он впервые чувствует свою причастность.       — До Рейхстага осталось метров триста, не больше, — вдруг произносит Соня, — Мы обязаны дойти.       — Ну конечно, — Соколов протягивает ей руку. Она мигом за неё хватается, и он помогает ей удержаться на ногах, — Наша цель ведь как раз-таки заключалась в том, чтобы полюбоваться на эту немецкую пародию на акрополь.       — В том числе.       — Пойдёмте скорее! — утерев лицо рукавом, Миша подпрыгивает. Лёва подавляет тяжёлый вздох.       Проклятый Рейхстаг стоит изрешечённый и обугленный. Толпы солдат, пьяные от Победы и не наступившей смерти, ликуют вовсю. Воздух напоён гулом тысяч голосов, сливающихся в один радостный рёв. Повсюду, куда только падают глаза, мельтешат люди. Солдаты сидят и стоят на крышах подбитых «пантер», на обломках баррикад, на броне своих танков. Они обнимаются, хлопают друг друга по плечу, жмут руку незнакомцам, соединяя слёзы и смех. Гремят выстрелы, звучат гармошки, поются песни. По улице, шатаясь, бредёт седой старшина, в его руках зажата наполненная до краёв каска, в которую наливают по несколько грамм из каждой встречной фляги. Мужик что-то кричит, улыбаясь беззубым ртом, и его тут же целуют в щёки, как родного. Соня тоже чуть не получает поцелуй от какого-то нетрезвого капитана, но Лёва, на плечо которого она опирается, легонько отталкивает его в сторону.       Из подворотни вылетают два молодых лейтенанта. Один, прихрамывая, несёт другого на спине, и они оба орут что-то нечленораздельное и дикое. Рухнув в раскрытые объятия пехотинцев, они все вместе катятся по земле, чуть не сбив с ног Мишу, молча утирающего слёзы.       Сквозь невообразимый шум, сквозь выстрелы и музыку до них доносится... чириканье. Над куполом Рейхстага, в разрывах дыма, кружат нахальные воробьи. Ну и ну, никакого страха перед войной и победителями!       Сонечка тоже их слышит. Её губы сначала дрогают в подобии улыбки, а потом случается... Нет, не истерика. Просто слёзы. Такие настоящие, искренние и почему-то совсем-совсем не противные для Соколова. Она зажимает ладонью рот, содрогаясь в беззвучных рыданиях, а он притягивает её к себе, заключая в крепкое кольцо. Она прижимается лбом к его груди       — Всё закончилось. Мы победили.       — Птицы вернулись, — всхлипывает она, — Настоящие птицы.       — Конечно, настоящие, — он поглаживает её по спине. Никакой неловкости между ними больше нет. Да и секретов становится меньше, — Такие же, как над Доном сейчас кружат. Там весна вовсю. Ковыль колышется, сады цветут...       Он вдруг представляет тихий плеск воды и запах нагретой солнцем земли. Его дом. Место, где он не был уже целую вечность. Выжила ли Зимовейская станица? Течёт ли его кровь в жилах тамошних казаков?       Соню удаётся успокоить чуть ли не через полчаса. Да и то, когда они подходят к почерневшей от копоти стене Рейхстага, она всё ещё продолжает давиться слезами. Вокруг бушует целое море из солдат. Кто-то, проорав пьяную матерную частушку, стреляет в воздух из немецкого «Вальтера». Кто-то рыдает похлеще Сонечки, обнимая незнакомых, но всё-таки товарищей. А кто-то не может найти никаких слов.       Гигантское, изуродованное снарядами здание расписано не хуже авангардистского полотна. Фамилии, города, номера частей... И везде: «Дошли!» и «Помним!».       Лёва подходит первым. Он смотрит на стену с каким-то отстранённым, почти брезгливым выражением, как бы сообщая всем вокруг, что он не желает иметь никакого отношения к этому стихийному памятнику. Его взгляд падает на Мишу. Притихший мальчик — глубокий старик в свои восемнадцать, за чьё будущее они воевали, — взирает на эти художества с благоговейным ужасом и восторгом. Его пальцы непроизвольно сжимают осколок битого кирпича, подобранный минутой ранее.       — Ну? — Соколов отвлекает его от созерцания, — Долго пялиться собираешься? Если хочешь, то пиши. Только не ахинею, её здесь и без тебя хватает.       Миша делает решительный шаг вперёд. Руки у него дрожат. Найдя относительно чистый участок штукатурки, он выводит крупными, как у школьницы, буквами: «Сдесь расписалис Миша из Москвы и майор Соня и полковник Соколов. Дошли. 2.5.45».       Он отступает назад, любуясь на своё творение.              — Отвратительно, — Лёва закатывает глаза, отбирая у Миши кирпич, — Тебе кто грамоте учил, позорище чёртово?       Миша не обижается. Соколов, проскрипев осколком по стене, исправляет все ошибки. Как Олечка учила. Чуть помявшись, добавляет: «Лев Соколов. Ржев». Его Голгофа. Место, где его старый отряд, Сонины мальчики, начали умирать.       Преисподняя, откуда начался этот долгий путь в Берлин.       — Писать надо грамотно, — ворчливо цедит он, отряхивая руку.       Соня, не сказав ни слова, впитывает глазами восторженную Мишину надпись и упрямую поправку Соколова. Отыскав более-менее свободное место на стене, она вытаскивает из груды мусора, валяющейся у ног, обломок обгоревшей балки. И начинает писать. Не коряво, как Миша. Не резко, как Лёва. А медленно, с какой-то дикой, почти священной старательностью. Имена.       Павел Морозов. Убит подо Ржевом.       Богдан Стебливский. Убит подо Ржевом.       Алия. Убита подо Ржевом.       Александр Неклюдов. Убит под Москвой.       Алексей Белозёров. Убит под Москвой.       Ванечка. Убит под Витебском.       Её рука дрогает. Сипло задышав, Соня сжимает крест грязной, окровавленной ладонью и размашисто выводит:       И узрит всякая плоть спасение Божие.       Каждое имя — удар угля по стене. Человек, которому никогда не доведётся разделить с ней этот миг. Чёрная пыль на пальцах смешивается с кровью. Соня отступает на шаг, глядя на вычерченный в её памяти список.       Лёва ничего не говорит. Ни упрёков за сентиментальность, ни слов одобрения. Они стоят так ещё мгновение. Сонечка со своими мёртвыми, Соколов с его лаконичностью и Миша, смотрящий то на свои каракули, то на их строгие слова, отдающиеся звоном в ушах.       Над обугленными руинами Рейхстага уже вовсю хозяйничают воробьи, не обращающие внимания на историю, разворачивающуюся внизу. Лёва отворачивается от стены.       — Пошлите, — тихо зовёт он, — Здесь больше делать нечего.       Они уходят, оставив на стене три разных свидетельства одной Победы: юношеский порыв, безмерную скорбь и выстраданную правду солдата. Вскоре эти надписи затеряются среди тысяч других. Но в тот момент, под пение вернувшихся птиц, они выбиты навеки.