Солнце

Революционный держите шаг! Неугомонный не дремлет враг!

Товарищ, винтовку держи, не трусь! Пальнём-ка пулей в Святую Русь!

А. Блок.

      1904 год.       Вечереет. Пресня, ещё не ставшая Красной, потихоньку отходит ко сну. В одном из безликих деревянных домов, что затерялся средь фабричных корпусов и бараков, тускло мерцает свет. За плотно задёрнутыми шторами заседает нервный узел подполья — Московский комитет РСДРП.       Внутри душно и напряжённо. Воздух густеет от махорочного дыма, паров дешёвого чая и едкого запаха типографской краски. Комната небольшая и бедная: потёртый клеёнчатый диван в углу, шаткий стол, заваленный бумагами, несколько стульев. Под потолком от постоянного хождения качается керосиновая лампа, бросающая неровные тени на стены и портрет Чернышевского. На комоде чернеет зловещий силуэт гектографа: жестяной ящик с резиновым валиком и липкими листами синеватых прокламаций, разложенных для просушки. На полу — стопки свежих листовок: «Долой зубатовские профсоюзы!» и «Пролетарии всех страх, соединяйтесь! 1 Мая — наш день!».       Собрание в самом разгаре. За столом, облокотившись на кулак, сидит хозяин квартиры и техник МК, Виктор Лебедев, известный так же как Финн. Его худое, но умное лицо дышит невысказанной усталостью. Его жена, Екатерина, молчащая весь вечер, суетится без слов, подливая всем чаю и передавая папиросы. Напротив супружеской четы ковыряется в зубах Михаил Лурье. Партийная кличка — Поликарп. Его хриплый сильный голос умудряется заглушать собой даже пронзительный плач младенца из квартиры выше:       — Товарищи! Раскол, произошедший на II съезде, не случаен, — он чуть ли не дословно цитирут Ленина, но все слушают с большим интересом, — Меньшевики во главе с Мартовым и Троцким ведут линию на размывание партии, на превращение её в бесформенную, рыхлую организацию, открытую для всякого рода оппортунистов и колеблющихся элементов. Это гибель для революционной партии пролетариата!       — Верно говоришь, — кивает Финн, — Наша сила — в железной дисциплине, в централизме, в подчинении меньшинства большинству. Они должны понять, что мы — это не клуб дискуссий, а боевая организация авангарда рабочего класса. Требовать «свободы критики» после принятия съездом программы и устава — значит подрывать самую основу партии, открывать дверь анархии и дезорганизации. Меньшевики хотят, чтобы каждый кружок, каждый интеллигент, не желающий подчиняться решениям центра, мог называть себя партией! Это недопустимо! Мы, большевики, стоим за партию революционеров, а не за партию говорилен.       Смоля дешёвой горькой папиросой, Андрей самостоятельно подливает себе чаю. Он пьёт его годами, но всё никак не может привыкнуть ко вкусу. Ему странно живётся от осознания, что привычки и вещи, некогда считавшиеся роскошью, с годами стали доступны для широких слоёв населения. Поезда, спички, зубные порошки, чудесные фотокарточки, почтовые открытки и даже газеты! Хотя от последних ему никакой пользы. Будучи Фролом Разиным, он умел писать своё имя и ещё несколько не слишком длинных слов, но к нынешнему моменту он утратил этот навык. Сейчас даже женщины знают, как складывать слова из букв, а Андрей до сих пор не прочёл ни одной книги. Не постигает он эту грамоту боярскую, хоть убейся! В его время читать умели только церковники, купцы и высшие чины. Женщины и дети все поголовно были неграмотными. Даже Стёпка — атаман! — читал только по слогам. Что уж говорить про Фрола, который в гробу видел всю эту высокую науку.       Ему необычно живётся в этом новом мире. Он чувствует себя инородным объектом, пришлым дураком среди людей, которые ездят на велосипедах, слушают удивительные граммофоны и пользуются йодом. Все стали какие-то чересчур нежные, умные и правильные. Существовать в таких условиях, когда твоя мамка была насильно угнана отцом на Дон и когда родной брат забавы ради мог пульнуть в тебя кинжал, ощущается так, будто ты, варвар в набедренной повязке и с дубиной в руках, внезапно очутился на балу в Версале.       Думают ли об этом другие вампиры? Андрей совсем никого из своего племени не знает. Семнадцать лет назад ему довелось столкнуться с упырём в Казани, но их общение не продлилось долго. К тому моменту Андрей отточил до совершенства свой артистизм, — поддельные документы, новая личность каждые десять лет, сменяющиеся города, — так что на длительную дружбу и дружбу в целом у него стоял строгий запрет. С тем вампиров было славно по причине того, что Андрею не приходилось прятать клыки, но в остальном... Такой себе экземпляр. Зато именно от него Андрей узнал, что вурдалаки не просто живут в империи — они ей правят. Оказывается, Юсуповы были вовсе никак не исключением.       После этого он ещё сильнее возненавидел власть имущих. Три года назад Андрей прибился к РСДРП, но нельзя сказать, что их политика полностью его устраивает. Ленин подменяет диктатуру класса диктатурой ЦК! А ведь революция — это стихия, а не устав какой-то там партии. Кроме того, ему не нравится мнение, что террор отвлекает человека от массовой борьбы. В мае тысяча девятьсот первого года Андрей участвовал в Обуховской обороне, так что он лучше многих знает, что топор иной раз говорит лучше винтовки. Мужик с вилами против помещика — это и есть революция! А Ленин называет крестьян «мелкобуржуазной контрреволюционной силой». Да почти вся России — деревня! Без крестьянского бунта они являются просто горсткой фанатиков.       Но уйти от большевиков Андрей не может. Куда, скажите на милости? Меньшевики? Они болтают о демократии, но боятся настоящей борьбы. Эсеры? Романтики с бомбами, но без теории. Анархисты?       Вот это звучит поинтереснее. Он согласен с тем, что любая власть развращает, а свобода личности является высшей ценностью, но, чёрт, как же утопично это всё звучит... Анархистам с Лениным не тягаться. Если он действительно захочет, то раздавит их одним пальцем. Он есть эдакий большой Бог атеизма и несокрушимой мощи. Сколько бы рук не было у царя, он скорее сам же в них запутается, чем сумеет достать до Владимира Ильича. А уж если целое государство не может противостоять его силе, то про малочисленную, разрозненную и немного слабовольную кучку анархистов и нечего говорить.       Как ни крути, придётся торчать здесь, на Пресне, и слушать про раскол, который все уже обсудили и так, и сяк, и эдак минимум раз сто. За вечер!       Андрей не был на собраниях уже три недели, потому что у него всё никак не получалось выбить себе выходной. Работает он по четырнадцать часов в день на заводе Гужон. После Обуховского завода попадание в такое место выглядит как насмешка судьбы. Из огня да в полымя... В Петербурге он был механиком в орудийном цеху, здесь же — трудится в литейном. Обстановка... трудная. Постоянный грохот, жар, гарь. Начальство бьёт подростков за малейший брак, а у печей постоянно гибнут люди. Живёт Андрей в казарме при заводе. Это всё доставляет ему какое-то извращённое удовольствие.       Ему не нужна еда, а спать он может хоть на улице. Он не нуждается в бытовых мелочах, как в лишних поводах для радости, у него нет детей, которых он мог бы прокормить, и жены, которая ждала бы от него подарков. И, в конце концов, у него всё ещё остаются горы несметных богатств, которые он перепрятал сорок шесть лет назад в Уральских горах. На них он бы мог купить себе имя и какой угодно дворец, мог бы одеться, как заграничный принц, и завоевать посредством их любую женщину. Только Фролу этого всего не хочется.       Ему безразличны женщины, пышные дома и дорогие наряды. Иногда ему кажется, что он сам себе не нужен. Андрей готов выживать в спартанских условиях, есть тощих больных крыс, ютиться по углам, ходить в сапогах, которые вот-вот развалятся, и курить только плохие папиросы. Он это всё... заслужил.       За вампиризм. За Тень. За то, что люди имеют право на семью и дом, а он — нет.       За время его отсутствия ряды их небольшой группы успели пополниться двумя мужчинами. Первый, Василий Ильич, сегодня пришёл впервые. Клички он не носит, фамилии не раскрывает, — и пусть этого всего достаточно, чтобы гнать его отсюда взашей, все стараются ему доверять, ведь прибыл он сюда вместе с Борисом Савинковым — молодым нервным интеллигентом с бешеными глазами, что весь вечер курит у тёплой печки.       По какой-то неизвестной причине Василий Андрею очень нравится. У него достаточно высокомерная манера держать себя, но без перегибов. Руки ухоженные, лицо не шибко красивое, но правильное. Он одет немного странно, но выглядит свежим и гораздо более чистым, чем сам Андрей, который сегодня не успел даже бороду помыть. Ему немного неловко за себя перед этим молодым мужчиной. Интересно, сколько ему? Двадцать пять? Двадцать семь?       Второй мужчина не вызывает в нём ни приятного интереса, ни интереса вовсе. Из-под картуза, низко надвинутого на глаза, торчит несколько чёрных волосков. Одежда мешковатая и как будто на несколько размеров больше положенного. Кличут его Покровом, но когда Андрей спросил у Поликарпа, из какой ночлежки они достали это чудо, тот лишь отмахнулся: Финн привёл. Из заводских или вроде из ссыльных... Чёрт его знает. Фигура паренька отдаёт чем-то девичьим и плавным, и Андрей старается не пялиться на него слишком явно. Не ему судить. Его самого тоже все знают только по кличке.       Фролко.       Андрей сначала думал назваться Стенькой,  но потом решил, что это будет слишком самоуверенно. Где он, а где Стёпа! Нет уж. Пусть будет Фролко. Как напоминание о том, из какой помойной ямы он вылез. Чтобы неповадно за прошлые слабости было.       Пётр — студентик по кличке «Овод» — отпрыгивает от гектографа, размахивая свежими листовками:       — Товарищи, посмотрите! Я добавил строку про восьмичасовый рабочий день жирным шрифтом! И вот, призыв к сходке в Сокольниках, — он обегает стол по кругу, раздавая листовки, — Лес, дубрава за третьим прудом, на рассвете. Знаком будет красный платок на ветке ольхи. Распространим завтра?       — Молодец, Овод, — серьёзно кивает Финн, — Мы с Поликарпом этим займёмся.       — Долой самодержавие! — с чувством вскрикивает студент, взмахивая рукой. Екатерина вздыхает и поправляет сбитую им скатерть, — Да здравствует народная революция!       — Не кричи, — шикает Савинков, нервно оглядываясь.       Василий выглядит самым увлечённым из всех, — по нему сразу понятно, что это его первое в жизни собрание. А вот Покров подозрительно много молчит и постоянно смотрит на часы. Чёрт, да почему же он так похож на девку... Под картузом виднеются чёрные холодные глаза, строгая линия прямого носа и затемнённые зубы. Поношенный пиджак застёгнут под горло и висит тряпкой на теле, штаны в заплатках заправлены в рабочие сапоги с толстой подошвой. От него почему-то пахнет дорогим кофе, воском и кровью. Вряд ли остальные это чувствуют, а вот у Андрея из-за этого возникает много вопросов.        — Помните: слежка свирепствует, — сурово произносит Финн, обращаясь в основном к впечатлительному Оводу, — После вчерашнего провала у Калужской заставы...       Резкий стук. Нет, удар! Глухой, тяжёлый, прямо в дверь... Бьёт не человеческий кулак, а приклад или сапог. Где-то в сенях звенит разбитое стекло.       Воздух в комнате застывает. Екатерина ставит чашку на блюдце. В наступившей тишине то кажется выстрелом. Глаза семи заговорщиков из восьми встречаются в едином, леденящем душу понимании: провал.       — Охранка, — шипит Поликарп, суматошным движением сгребая со стола пачку листовок и швыряя их в топку печи.       Савинков бросается к гектографу и случайно роняет стул. Финн вскакивает. Его мертвенно-бледное лицо наполняется ужасом, но руки не дрожат, когда он тянет на себя ящик стола, где лежат шифры. Овод замирает, глядя на дверь с немым страхом. Екатерина кидается к окну, но оттуда уже доносятся грубые крики и топот сапог по мёрзлой земле. Окружены...       Во всей этой суматохе лишь троим удаётся сохранить спокойствие. Андрею, который ещё в свою бытность Фролом привык к непредвиденным ситуациям с властями, Василию, который в целом походит на блаженного, и Покрову. Объединённые одной силой, Андрей и Василий одновременно кидаются ко второму окну, а молодой парень пятится к стене, искажая губы в липкой ухмылке. Василий распахивает рот в тихом, но всё-таки крике:       — Филёр!       Ни у кого не остаётся времени на размышления. Поликарп реагирует первым. Сорвавшись с места, он перескакивает через опрокинутый стул и выхватывает из кармана бульдожик. Покров вскидывает бровь.       — У вас нет доказательств, — голос у него невероятно прокуренный.       — И правда, — хмурится Финн, — Василий Ильич, на каком основании...       — Именем Его Императорского Величества я приказываю вам немедленно открыть чёртову дверь! — орут в сенях.       Василий ощетинивается:       — Как это нет доказательств? Я всё понял в первую минуту! Это даже не провокатор, а провокаторша! Девка!       Покров (а Покров ли?) упирается в стену.       — Нет доказательств, — повторяет он, — Прикажите раздеться, ежели у вас возникают сомнения в...       — Кадыка нет, — остервенело начинает Василий, пока дверь трещит от череды частых ударов, — Я заметил, когда вы голову подняли. Царапины на руках нарисованы при помощи бычьей крови и воска. Зубы тёмные от нарочно разжёванного табака или кофе. Голос... Скорее всего, вы долго дышали дымом и тренировали его.       — Поразительно, — холодно отчеканивает Поликарп, — Слушайте, Покров, а снимите-ка картуз.       Даже если Покров и собирается подчиниться этому требованию, то не успевает. Дверь не выдерживает очередного удара. С треском распахнувшись, она отскакивает и ударяется о стену. В проёме показывается пристав в синей форме. Красное лицо с вислыми усами пышет самодовольством. За его спиной копошатся рослые фигуры городовых с нагайками наготове.       — Всем стоять! Руки по швам! — рявкает пристав, влетая в комнату. Маленькие злые глаза жадно скользят по лицам, по бумагам на столе, по злополучному гектографу...       Савинков делает невольный шаг назад, упираясь в стенку, а Овод съёживается. Листовки, не успев разгореться, лишь безмолвно тлеют, освещая собой лицо Чернышевского на портрете. Финн медленно отводит руку от ящика стола. Его пустой взгляд направлен куда-то вдаль — за пределы этой комнаты, что внезапно стала клеткой для них всех. Только Екатерина стоит прямо, сжав кулаки и глядя на пристава с лютой ненавистью.       Поликарп, осатанев от страха, предпринимает попытку спастись. Не глядя, он стреляет в Покрова. Промазав, разражается таким витиеватым ругательством, что даже Андрей опешивает. Городовые бросаются к Поликарпу, но он выкручивается из их рук и кидается к предателю. Тот — от него. Осмелевший Овод бросает в его сторону томик с одутловатой рожицей Маркса на обложке и сбивает с головы картуз.       — А я говорил! — вскрикивает Василий.       Волосы! Оказывается, всё это время они были спрятаны под сеткой. Екатерина, поддавшись общему настроению, предпринимает, наверное, самый храбрый и самостоятельный шаг в своей жизни. Она умудряется ухватить филёршу за руку. Девица — лет двадцать шесть, не больше, — наотмашь ударяет Лебедеву по лицу. А та, будто бы и не почувствовав никакой боли, одним рывком сдирает сетку с её волос. По спине рассыпаются чёрные тугие косы. Озверевшая от ярости Екатерина на этом не останавливается. Она буквально набрасывается на классового врага, пока удивлённые городовые хлопают глазами. Она хватается за грудки чужого пиджака. Раздаётся треск ткани. А провокаторша...       Странная девка. Она и не сопротивляется толком. Не может же быть, что у неё в действительности такая слабая рука! Понятно, что баба, но раз ей доверили такую сложную работу, значит, хоть что-то же она должна уметь!       — Потаскушка полицейская! — взвизгивает Екатерина, — За сколько сребреников нас продала? За чины?       — Мне они не нужны, — цедит филёрша, — Ты говоришь с особым агентом, тварь большевистская.       — С графиней! — внезапно гикает пристав, — Давай, Софиюшка, кончай её.       — Приказа не было, — отчеканивает названная Софией. Она не по-человечески мощным движением откидывает от себя революционерку, и Андрей совсем перестаёт что-то понимать, — Ещё один шаг в мою сторону — и будешь гнить не в тюрьме, а на рее. Уяснила?       Екатерина плюёт ей прямо в лицо. Слёзы уже градом катятся по её щекам, но этот дикий, ни чем не сожранный запал, видимо, унижает Софию даже сильнее плевка. Она стирает его рукавом. Губы чуть дрогают. На секунду Андрею кажется, что она ударит, не стерпев такой наглости. Но нет. Один из вломившихся мужчин рывком притягивает её к себе, закрывая от всех заговорщиков.       — Беликов, — шикает она.       — Помолчите, София Володаровна.       Муж? Друг? Любовник? Может, брат? Кем бы он не был, она не возражает против его защиты. Смерив Екатерину уничижительным взглядом, она шествует к приставу. Революционеры взирают на неё, как верующие на еретичку. Тень Самодержавия, вдруг обрётшая плоть, внушает им дикий страх. Её образ будет преследовать их в тюрьме и на каторге. Как слово о том, что Революция может быть убита не штыком, а поцелуем Иуды.       — Значит, вы тут печатаете крамольные бумажки? — пристав упирает руки в бока, — Мятеж против Царя-Батюшки замышляете?       — Мы не... — испуганно начинает Овод, но тут же оказывается прерван.       — Молчать! Мне всё доложили!       — Мы уже поняли, — буркает скрученный городовыми Поликарп, — И какого тебе, Покров? Ой, простите, София Володаровна! Довольна, сука?       — Ничего личного, Михаил Иванович. Я всего лишь выполняла свой долг.       — Твой долг — это служить палачам?! Против свободы и народа?       — Я есть глас народа, смерд, — с достоинством протягивает она.       — Ещё какой, — фыркает пристав, притягивая её к себе. Она сносит этот вольный жест с потрясающим хладнокровием, а вот Беликов почему-то хмурится. Андрей замечает звенящий мешочек, пропадающий в глубине её рукава. Интересно, сколько платят предателям? — Чисто сработала, Покровская! Ваше благородие довольны.       — Конечно, довольны, — она вскидывает подбородок, — Особое внимание прошу уделить гектографу и записям. Там планы маёвки и связи с заводами.       Василий мышиным шагом отступает к окну. Андрей решает: бежать им надо вместе. Мужик явно понимает мир, раз сумел разглядеть провокаторшу в этом пареньке. А остальные неделями сидели с ней в одной комнате, ничего не замечая! Да и сам Андрей прохлопал тот момент, когда в их узкий круг затесалась эта сука!       — Слышали агента? — пристав грозит городовым кулаком, — Всех взять и доставить в участок! Вещественные доказательства конфисковать. Особенно, эту дьявольскую машину!       Он окидывает комнату торжествующим взглядом. Городовые, почуяв добычу, принимаются за обыск: один шарит под диваном, другой опрокидывает корзину с тряпьём, третий хватает стопку листовок с гектографа. На его ручищах отпечатывается синяя краска. София откидывает назад одну из множества кос, обнажая смуглый лоб с разлётом соболиных бровей. Высокая, поджарая, с нежными ладошками, пусть и обезображенными искусственными шрамами, она всё ещё слегка походит на мужчину из-за своего бойкого умелого раскраса, но сквозь маску проступают очень даже женские черты.       Дёрнув себя за ус, городовой хлопает её по плечу. София одаривает его ничего не значащей, плутоватой улыбкой, но глаза её остаются пусты. Её без труда можно принять за дурочку, но тот факт, что она три недели водила за нос целую группу, говорит об обратном. Хитрая девка! Поди самого главу Особого отдела Департамента полиции обслуживает! Иначе кто бы стал привлекать её к подобной деятельности? Андрей слышал про женщин в Охранных отделениях. То были аморальные актриски, жертвы системы или её активные проводники, действовавшие в тени. На деле они мало отличаются от шлюх; разве что спать им приходится всего лишь с несколькими революционерами и начальником. София вряд ли хоть чем-то от них отличается.       — Лебедев Виктор Семёнович, он же «Финн»? Лебедева Екатерина Петровна? Лурье Михаил Иванович, «Поликарп»? Молодой человек... — пристав зыркает на Савинкова.       — Савинков Борис Викторович, — любезно подсказывает София.       — Борис Викторович... И птенца берите, — кивок на студента, — Эй, а эти двое?       Андрей сталкивается с Софией взглядом. Он навсегда эти красивые цыганские глаза запоминает, а вот она смотрит на него так, будто он для неё — вошь под ногами, о существовании которой она забудет через пару дней. Из неё хлещет самомнение на грани какой-то тяжёлой, неизлечимой болезненности, и почему-то Андрею становится очень и очень неприятно от вида её стылого взора. Она прищуривается. Будто бы понимает, что он...       Счёт идёт на секунды. Поликарп, вырвавшись из рук городового, хватает со стола чашку и запускает её в Софию. Попадает в пристава. Зашипев, служащий хватается за кровоточащий висок, и ровно в эту секунду Андрей толкает Василия в открытое окно первого этажа и вываливается следом за ним, ломая кусты. Ни один из них не успевает даже пикнуть, как удары нагаек обрушиваются на них градом. Да сколько их тут собралось?!       «Забьют бедняжку», — в испуге думает Андрей, сгребая визжащего Василия в охапку. Тот взбрыкивается, чуть не сворачивая ему челюсть.       — Сам справлюсь! — рявкает он.       И действительно. Увернувшись от очередного пинка, он ловким движением вскакивает на ноги. Из рассечённого лба хлещет кровь, но он, не обратив на это никакого внимания, притягивает к себе одного городового. Андрей не успевает моргнуть, как шея последнего всхрустывает, а глаза вылезают из орбит, сочно шмякнув.       — Чего разлёгся, упырь? Помогай!       Упырь. Так Василий тоже... Обрадованный Андрей, у которого не остаётся времени на удивление, бросается ему на подмогу. Вдвоём они расталкивают всех городовых и готовятся уже бежать, как вдруг чёрная тень перемахивает через подоконник.       — Немедленно...       Андрей от души заезжает бабе по лицу. Пошатнувшись, она хватается за стену. Он замахивается снова, но Василий перехватывает его руку.       — Девка же... Зашибёшь.       — Поделом!              Воспользовавшись заминкой, София подсекает Андрея. Он плашмя рухает на спину, и её тяжёлый сапог мигом врезается в его лицо, ломая нос. Василий, поняв свою оплошность, обрушивает на неё небольшой, но тяжёлый кулак, — выглядит то крайне абсурдно, потому что он ниже её как минимум на полголовы. София уворачивается. Андрей пытается ухватить её за ногу, но, как на зло, в этот момент из окна вылетает Беликов.       — Дура! — рявкает он на Софию, — Сколько можно...       — Рот закрой, Саш, — огрызается она.       Василий выхватывает из-за пояса элегантный «Маузер» и без промедления жмёт на курок. Попадает Беликову в плечо. Взревев, тот почему-то в первую очередь решает обезопасить Софию и толкает её себе за спину.       — Городовых мне! — приказывает он, весьма стойко перенося боль, — Где их черти носят?!       — Там же, где тебя должны носить! — выплёвывает Андрей, вскочив на ноги.       Василий стреляет снова. София успевает отдёрнуть Беликова в сторону. У Андрея глаза на лоб лезут от того, как стремительно она проворачивает этот фокус. Прямо как...       Вампир.       Они оба — упыри!       Блестяще. Похоже, сегодня здесь решили собраться все вампиры города. На крик сбегаются городовые из дома, пока те, что были расставлены на улице, ползают по земле, собирая себя по частям. Всё превращается в невнятную кучу малу, и когда Андрей решает, что нелепее эта ситуация точно быть не может, из дома выскакивает пристав. Василий стреляет на поражение. Пуля влетает мужику точно в лоб. София вскрикивает, прижимая руку к губам. Даже если она тренировала голос, визг получается таким девчачьим, что у Андрея чуть барабанные перепонки не лопаются.       Тело пристава, грохнувшееся на землю, привлекает всеобщее внимание. Андрей готовится ударить Беликова, пока есть шанс, но Василий перехватывает его запястье.       — Нет времени, — произносит он и пускается наутёк, волоча Андрея за собой.       Городовые бросаются следом. Андрей не позволяет себе сорваться на настоящий вампирский бег, не желая привлекать внимание всех близлежащих улиц к двум странным мужчинам, которые несутся, будто обутые в таларии. Хватит того, что это полицейская шлюшка что-то заподозрила. Лишь бы не проболталась никому... Пожалуйста, пусть она думает, что ей показалось.        Петляя по лабиринтам грязных улиц, Андрей на ходу вытирает кровь рукавом. Вокруг сгущаются сумерки, пахнет заводским дымом и гнилью. Василий спотыкается о гору строительных балок рядом с бакалейной лавкой, и Андрей чуть ли не пинком толкает его вперёд. Им нельзя останавливаться.       — Ненавижу... вонючую... зубатовскую... Москву, — выдыхает Василий, делая паузу после каждого слова.              — Поверь, я ненавижу её больше.       Они заворачивают за угол. Позади вскрикивает городовой. Поняв, что шанс у них только один, Андрей бросается к мусорным бакам. Василий не отстаёт. Стены сходятся вокруг неприступным кольцом, но ничуть не обескураженный этим Андрей, знающий город, как свои пять пальцев, запрыгивает на бак. Рассчитав расстояние до цели, он взлетает вверх, цепляясь пальцами за подоконник парадной. Василий пихает его снизу. Андрей переваливается через проём на оплёванный, закиданный бычками пол.       Василий в помощи не нуждается. Видать, и правда упырь. Точно паук, он вскарабкивается по стене, и приземление у него выходит гораздо более элегантным, чем у его случайного и всё ещё едва знакомого ему спутника.       Натыкаясь в темноте на перила и редкие ступени, они кидаются по лестнице вверх. Внизу хлопает дверь парадной.       — Обыскать! Каждую квартиру...       — Нам конец, — нервно хмыкает Василий, преодолевая последний лестничный пролёт, — Меня исключат из университета!       — Ничего, возможно, ты умрёшь гораздо раньше этого, — безжалостно отрезает Андрей, — Лезь на крышу.       — А потом?..       — Лезь, кому сказал!       Недовольно сопя, он взбирается по хлипкой лесенке, приставленной к стене. Андрей, замыкающий их короткую цепочку, пинает назад всю конструкция, и лестница с грохотом обрушивается на площадку.       — Конец, — повторяет Василий, оглядываясь. Холодный ветер наотмашь ударяет его по лицу, а темнота стоит такая, что хоть глаза выкалывай.       — Высоты боишься?       — Нет.       — Хорошо, — улыбается Андрей. Спокойненько спрашивает, поправляя рукав, — Сам прыгнешь или тебя подтолкнуть?       — Рехнулся? Здесь саженей пять!       — Шесть.       — Ещё лучше! Я ни за что не стану...       — Ты вампир или нет?       — Вампир. Но это не значит, что я хочу...       — Попутного ветра, Василий Ильич, — негромко отзывается Андрей и толкает его в чернеющую пасть соседнего двора.       И сам, не долго думая, сигает следом за ним...       На Пресне окончательно смеркается. В сыром воздухе беспрестанно воют фабричные гудки. Пятеро арестантов шагают по улице к съезжему дому. В Таганскую тюрьму, в ссылку... Одна синеватая листовка, подхваченная сквозняком из разбитого окна, порхает во тьме. Слова на ней ещё можно разобрать: «пролетариат... бороться... победит...». Александр Беликов, чиновник для поручений, выпускник юридического факультета, элита сыска, прихлопывает листовку сапогом.       — Дрянной день, — в сердцах бросает он, накидывая плащ напарнице на плечи, — Как ты?              — Устала, как собака, — признаётся София, шмыгая разбитым в драке носом. Кость уже успела встать на месте, но боль она чувствует до сих пор. В горле першит из-за постоянного курения папирос, а дыхание затрудняют бинты, туго стянувшие грудную клетку. В мужских брюках и грязном порванном пиджаке, принадлежащем её лакею, она чувствует себя парижской беспризорницей и вульгарной замарашкой, — Пожалуйста, отвези меня домой.       — Может, лучше ко мне? У Тонечки матушка из Лондона вернулась.       — Предлагаешь мне появиться перед твоей женой и тёщей в таком виде?       — Им наплевать, как ты выглядишь, пока ты бережёшь меня на заданиях.       — Это ты меня бережёшь, — без тени улыбки произносит она, закутываясь в плащ, — Совсем что-то худо после отставки Зубатова стало... Вся эта мразь как с цепи сорвалась.       — Будет революция.       — Я знаю, Саш.       — Мы победим.       — И это тоже знаю. Только не мы, а вы.       — Ты всё-таки решила...       — Да.       — Когда?       — На следующей неделе.       — Значит, это было последнее твоё задание, — смекает он, — Ты выплатила все долги?       — Нет, — София качает головой, — Но я нашла другую работу. Там мне будут платить в два раза больше.       — Священная Дружина?       — Священная Дружина, — подтверждает она. Добавляет полушёпотом, — Шпионаж. Только средь наших о том не болтай. Богдан и без того мне осточертел. Будто я без его милостыни не справляюсь!       — А ты справляешься?       — Не похоже?       — Нет. Я же не слепой. Вижу, сколько ты пьёшь и с кем проводишь время. А ты ведь далеко не глупая женщина. Зачем намерено себя закапывать? Только за последний год тебе сделали три предложения. А ты ведёшь себя, как последняя...       — Кто? — без обиды уточняет она, привыкшая к тому, что только Саша высказывает ей всё честно.       — Ты немножечко стерва, Сонь. По-моему, тебе просто доставляет удовольствие водить за нос всех своих поклонников. Вот они, наверное, удивляются, когда на деле ты оказываешься соломенной вдовой, которая испаряется в воздухе при виде кольца. Мой тебе совет...       — Отвяжись, прошу тебя. Я хочу домой.       — Как прикажете, Ваше сиятельство, — он вздыхает, махая рукой кучеру, стоящему в отдалении, — Только учти, я больше не собираюсь подтирать сопли ни тебе, ни твоим любовникам. Следующего твоего женишка я сброшу в реку.       — Чем окажешь мне огромную услугу, — вяло огрызается она, опираясь на его руку, чтобы подняться в карету. Кучер захлопывает за ними дверцу.       — Трогай, Аркаш, — приказывает Беликов, брезгливо выглядывая в окно, — Господи, ну и мерзкий же район... Я лично готов его снести.       — Захвати всю революционную шваль. Боюсь, виселицы скоро треснут от груза их тел.       Под колесо попадает листовка. Буквы на ней окончательно смазываются, размокая в зловонной луже. Где-то за несколько улиц всё ещё кипящая от ярости Екатерина Лебедева умыкает пистолет из-за пояса городового и под крик своего мужа стреляет себе в висок.       Семя брошено, товарищи. Да здравствует Первая Русская революция!

***

      1905-1910 годы.       Холодным январским утром тысяча девятьсот пятого года великий и необъятный Санкт-Петербург покрывается льдом. Город ещё не ведает, что сегодня умрёт его невинность. Не ведает этого Андрей, сопящий на диване в тёплом доме Василия Ильича, не ведает София, не читающая газет, не ведает царь.       Нарвская застава пропитывается туманом. Горчащий из-за смрада заводских труб, он цепляется за фасады облупленных убогих ночлежек. В одной из них, растянувшись в бесстыдной наготе Венеры, покоится в подобии постели красивый князь, понятия не имеющий, после какой бутылки он здесь оказался. За много вёрст от сего разврата девочка с тёмными волосами драит пол, пока её отчим — грузный пьяный мужчина с глазами навыкат — носится по дому, собираясь на работу.       — На учёбу опоздаешь! — гаркает он.       — Не опоздаю.       — Перестань спорить, — приказывает мать, проплывая мимо, — Господи, Алиночка, ну кто так моет полы? Тебе показать?       — Сама справлюсь.       — Видали мы, как ты справляешься, — осуждающе цокает отчим, — Помяни моё слово, замуж тебя никто не возьмёт...       Тот, кому суждено будет взять, уж тем более не знает, что творится на Родине, готовясь к битве, которая в будущем будет называться сражение при Сандепу. Но пока что это только попытки вырваться из японский челюстей, очередной бессмысленный манёвр и тысячи, десятки тысяч трупов позади.       «Я за тебя молюсь, Сашенька», — напишет князь Свечников в письме, но только Сашенька тех букв никогда не прочтёт, увязнув по колено в крови, разлившейся в Маньчжурии.       А в другой стране, у прокопчённых ворот в имперскую столицу, начинается шествие. Тысячи фигур в заплатанных полушубках стекаются в молчаливую реку. Их руки сжимают не оружие, а иконы, царские портреты в позолоченных рамах и петиции, исписанные отчаянными мольбами о хлебе, земле и воле. Над толпой звучит мерный перезвон колоколов из ближайшей церкви.       Звон по ещё живым людям.       — Батюшка-царь нас услышит! — кричит высокий мужик, поднимая образ Николая Чудотворца. Его хриплый от чахотки голос срывается в кашель.       — Смилуйся, родимый, — плачет старуха, перекрещиваясь на золотые купола, что сияют вдали, — Детей накормить нечем.       — Если царь не откликнется, значит, у нас нет царя! — рыжий студент, сидящий на плечах у товарища, сдёргивает с головы меховую шапку.       Они идут студенческими объединениями, кружками, организациями, целыми семьями... Женщины заворачивают в платки верещащих младенцев, сухие старики опираются на палки, подростки в рваных картузах несут фонари. В предрассветных сумерках кажется, будто движутся по городу живые островки спасительного света. Они верят, ведь их вождь в рясе, священник Георгий Гапон, сказал: «Царь примет! Правда восторжествует!». Его фигура в чудесном облачении плывёт впереди, как маяк. Люди следуют за ней, точно заворожённые, спотыкаются от усталости, голода, холода, но сжимают зубы, превозмогая все тяготы и вливаясь в толпу, которая действует, словно единый закалённый организм. Одна из старух падает, расшибая колено и разламывая напополам тонкую тросточку, и парни, стоящие рядом, мигом её поднимают.       — Дома надо сидеть, мать, — крякает курносый мальчик, выглядящий сильно младше своих лет. Его лицо поразительно похоже на лицо её сына, расстрелянного несколькими месяцами ранее, — Ну давай, не реви… Крепче держись.       На Дворцовой площади царят иные настроения. За баррикадами из утрамбованного грязного снега стоят солдаты, только-только выдернутые из своих постелей. Тусклым свинцом мерцают штыки их винтовок. Офицеры в бобровых воротниках нервно теребят эфесы, смотря на приближающуюся толпу, как на нечто бесформенное, чужое и страшное своей верой.       — Стой! — звучит команда, — Рассыпай цепь!       Солдаты щёлкают затворами. Лошади беспокойно высекают искры, стуча копытами по булыжнику. В здании Главного штаба кто-то высовывается из окна с биноклем, оставляя за спиной бутылку крепкого южного вина.       Именно здесь сходятся два мира. Впереди — море шапок, икон и надежд, созвучие стонов и слёз. Напротив — стена серых шинелей и штыков. Гапон, вчера ещё лояльный к властям, а сегодня не ведающий, что скоро он станет предателям и для них, и для обычных людей, поднимает крест над головой, смело шагая вперёд:       — Братья, пропустите нас к царю! Мы с правдой!       Ответом ему служит сухой треск винтовочных затворов.       — Разойдись! Последнее предупреждение! — рявкает ротмистр так, что его голос едва не срывается на визг.       Старуха, испугавшись, выпускает икону из рук. Стекло рамы звонко трескает о лёд, как бы говоря: надежды нет, бабушка, шей саваны и молись за упокой всех русских сыновей, хорони дочерей, хорони мужа, хорони веру отчаянную свою.       Первый выстрел звучит, точно хлопок рвущейся бумаги. «Ещё! Ещё!», — трещат залпы. Пули ударяют в землю у ног процессии. Люди падают, суетливо рыдая и крестясь, кто-то вскрикивает с надеждой: «Да это холостые!», но второй залп тут же сносит первые ряды. Казаки пытаются оттеснить тех, кто напирает на цепь, а снег на площади вспыхивает безобразными алыми розами. Порванная петиция пускается в пляс по воздуху, закружившись над головами. Один из студентов сбивает Гапона с ног, укрывая его от пуль.       — Что ж вы делаете?! — ревёт рабочий, прижимая к груди убитую жену. Его голос тонет в криках, плаче детей, конском топоте и бесконечной команде «Пли!».       Лошади несутся вдоль Невы, пока жандармы рубят металлом плачущих женщин. На мосту образовывается давка. Люди падают под чужие сапоги и копыта, а после — исчезают в чёрной полынье реки. Золотой крест Гапона теряется в кровавой каше. Вместо молитв и песен теперь стоит глухой, вселенский стон раненого зверья.       К вечеру город окутывает морозный туман, смешанный с пороховым дымом. На Дворцовой площади валяются раздавленные иконы, окровавленные валенки, детские шапки. Фонарщики, каясь за чужие грехи, зажигают огни, и их свет дрожит в лужах алой воды. На телегах вывозят тела людей, погибших... нет, не в бою.       В расстреле.       В рабочих кварталах горят полицейские участки. Какой-то мальчишка в рваной фуфайке выводит углём на стене сожжённой конки: «Цар нас растрелял. Запомнете это!».       — Ошибок-то сколько, — ругается сбежавшая из дома Алина, пританцовывая на месте от холода. На скуле алеет свеженький кровоподтёк, который она получила, удирая от полиции час назад. Он до того нелепо и страшно выглядит на её миловидном детском лице, что мальчику становится не по себе. Он отступает назад, освобождая ей место у стены, — Напишем по-другому, хорошо?..       Так и начинается. Не с манифестов. Не с баррикад.       С веры, втоптанной в снег.       Пока юный Пётр Каразин бродит по площади, выискивая трупы друзей.       Пока в княжеских дворцах звучит тост: «За самодержавие! За царя!».       Пока тысячи солдат гибнут в войне, которую они не начали.       Пока вчерашняя филёрша пьёт чай в кабинете председателя совета министров и главы Священной Дружины, графа Сергея Юльевича Витте.       Пока Фрол Разин, давно всеми похороненный, рыдает над газетой, слов на который не понимает, а Василий шепчет: «Андрюш, ну ты чего?».       Вот так оно случается, товарищи.       За самодержавие? За царя?       — Да чтоб им всем сгореть, — выплёвывает Василий, опустошая рюмку, — За красный террор!       «Тебе ли говорить о терроре, голубчик?», — желчно думает Андрей в моменте.       Граф Василий Ильич Старцев. Единственный сын крупного чиновника и землевладельца.       Классовый враг.       И, как бы Андрей этого не стыдился, его единственный друг. И ему, и юному графу ещё рано знать, куда их заведёт это братание. Но даже сейчас, спустя восемь месяцев общения, каждый из них принимает отсутствие перспектив.       Тогда, весной прошлого года, унося ноги от пристава, проклятой филёрши и целой оравы их злобных дружков, Андрей кинулся за Васей, не видя перед собой ничего. Москва закрыла для них свои ворота на ближайшие лет десять. Фотокарточки Василия мигом появились во всех участках. По Андрею сумели составить только портрет. Он хохотал до слёз, заметив его на стене одного из домов. Сам на себя не похож! Борода, безусловно, привлекает внимание, но закрывает добрую половину лица. Никто из полиции толком не сумел его запомнить. Удачно вышло.       У него не было идей, куда им с Василием двигаться дальше. Петербург? В его узких улицах легко затеряться, да и большевики бы без проблем обеспечили их надёжным укрытием. Но Василий заупрямился.       — Мне туда никак нельзя. Меня ищут.       — Кто?       — Граф Дашков из Священной Дружины. Знаешь такого?       — Впервые слышу, — Андрей пожал плечами. Чуть помолчав, спросил с чувством затаённого любопытства, — А что это за Священная Дружина такая?       Василий не ответил ему в тот день. Сказал, что нет времени. Он купил им неоправданно дорогих лошадей, посчитав это самым безопасным способом передвижения в их случае, и увёл за собой в новый, прежде неведомой Андрею мир.       Ворзогоры. Вот куда лежал их путь.       О существовании такого места Андрей и не подозревал. Сам факт того, что где-то в этой стране может существовать отдельный угол для вампиров, поразил его до глубины души, а когда Вася привёз его в саму деревню, Андрей и вовсе лишился дара речи. Вампиры. Такие же... Такие же, как и он!       Сам Василий прибыл из Великого Новгорода, а в Ворзогорах их поджидали его овдовевшие дядюшки. Андрей смутил их сразу. Васютке есть всего двадцать четыре года, а по его компаньону видно, что тот расхаживает по земле далеко не первый век. Бедно одетый, бородатый, по-медвежьи широкоплечий и вида сомнительного, он сначала не был пущен даже на порог. Василий всеми правдами и неправдами сумел уговорить родственников приютить не только его, но и его новоиспечённого друга.       — Плебейское племя, — выплюнул Кирилл Сергеевич, старший из братьев. Высокий и атлетически сложенный, он сразу понравился Андрею, — Возвращай этого мужика туда, откуда взял.       — Либо мы вдвоём остаёмся, либо вдвоём уезжаем. Хотите однажды проснуться и узнать, что вашего единственного племянника расстреляли лишь потому, что вы не пустили его спасителя в дом?       Кирилл Сергеевич оценил такой аргумент. И вот так Андрей, в жизни своей не знавший ничего, кроме ворованных богатств, оказался гостем в графской усадьбе.       Чу́дно живут аристократы. Он не один месяц потратил на то, чтобы элементарно научиться держать в руках вилку. Ложка для десерта, нож для мяса, салфетка на колени... Не чавкать. Не болтать за столом. Не носить неряшливой бороды. Тишина, дисциплина и сдержанность. Если все дворяне такие, то каким образом Василий оказался в революционном кружке в компании последней земной шелухи?       Эту историю Вася умудрился сберечь аж до лета. От того и слушать её было в тысячу раз интереснее.       До недавней поры он учился в Москве на физико-математическом факультете. Василий с самого детства мечтал заниматься наукой, а родители всё пытались слепить из него юриста. Разругавшись в пух и прах с семьёй, он собрал всю свою жизнь в один чемодан и уехал из родного города. Без помощи родных он поступил в один из лучших университетов страны. Не выйдя ни лицом, ни ростом, он умудрился прославиться в кругах русских математиков как обходительное (вот уж вряд ли) молодое дарование. Ему пророчили светлое будущее.       А потом всё пошло наперекосяк. Друг, тот самый Савинков, с которым они познакомились по какой-то нелепой случайности, надарил ему запрещённых книг. И Васютка просто пропал! Зарывшись в них с головой, он вызубрил теорию от корки до корки, а потом напросился на собрание. Вот там-то жизнь и свела его с Андреем.       За несколько месяцев до этого он успел крупно облажаться во время своего визита в Петербург. Увлёкшись революционными идеями, Вася пошёл проповедовать их... монархистам. Той самой Священной Дружине. Андрей не до конца понимает суть этого органа, но главное для себя он выделил.       Есть некий Дашков. Злобная псина с богатым покровителем, которая ненавидит обращённых вампиров. Андрей неприятно удивился, когда выяснил, что упыри, оказывается, притесняют себе подобных. Быть чистым вампиром — хорошо. Быть обращённым — дурно. Василий вурдалаком родился, но это не помешало ему высказаться в защиту противоположного лагеря в компании Дашкова. Тот после такого заявления как с цепи сорвался.       Василий понятия не имеет, кто его хозяин. Говорят, какой-то жутко высокопоставленный князь, состоящий в Негласном комитете. Всем заправляет сам господин Витте! От Василия Андрей постоянно слышит знакомые имена.       Столыпин — вампир. Князь Свечников, владеющий богатыми месторождениями угля и хорошо известный всему Петербургу, — тоже. Император родился человеком, но был обращён своей супругой. Все их дети, окромя Татьяны, пошли в папкину породу, но их обещают обратить позднее. Андрей не знал, что так бывает. Василий вообще на многое открывает ему глаза.       Будучи лицами, находящимися в розыске, они не покидают Ворзогор. Лето, осень и то проклятое зимнее воскресенье они проводят в деревне. Вот тогда-то Кирилл Сергеевич уезжает в Москву по делам. Возвращается с газетой. Василий зачитывает её вслух. Неудовлетворённый скудными новостями, он вытрясывает всю душу из другого дяди, и тот, давно смирившийся со взглядами племянника, отправляется добывать для них сведения.       Он привозит им газету «Вперёд», недоступную в России. Сколько Вася его не пытает, Геннадий Сергеевич не признаётся, откуда её взял.              — Ещё один вопрос, и я конфискую у тебя всё вплоть до банального вестника.       Приходится смириться с отсутствием ответов.       Вася сначала сам прочитывает статью Ленина. А потом его подневольными слушателями становятся все, до кого он может добраться.       — Вот здесь товарищ поднимает вопрос об искренности Гапона. Это очень хорошо и правильно...       — Отвяжись, Вась, — гаркает Кирилл Сергеевич.       Василий не сдаётся и ходит по соседям.       — Только вдумайтесь, — зычно повествует он, размахивая газетой, которую он выучил наизусть, — «Тысячи убитых и раненых — таков итог мирного шествия в Петербурге. Армия рабов восстала...».       — Какие тысячи? — злится Прохор Астафьевич, живущий на соседней улице, — Писали про сотню!       — Это по указке царя писали, — не смутившись, объясняет Вася свою точку зрения, — Но послушайте...       Его главной жертвой, конечно, становится Андрей. Если в газете на русском языке он мог хотя бы приметить знакомые буквы, то в статье, написанной в Женеве, он не понимает ровным счётом ничего.       Да и неважно. Ему наплевать, сколько погибших. Главное, что они были.       Дети с иконами в руках. Старики, живущие на воде и подобии хлеба. Бездомные калеки. Рабочие, решившие потратить свой редкий выходной на царя, который обманул их доверие.       Андрей должен был стоять там, на Дворцовой площади, рядом со своими братьями и сёстрами. Должен был умереть, как умерли они все! Лучше бы его закололи штыком или затоптали копытами! Это было бы честно, если рассматривать список его прегрешений. Но там были невинные... Андрея колотит лишь от одного упоминания того дня. Заканчивается январь, идёт революция, а он, как проклятый, сидит у камина в доме графа вместо того, чтобы сражаться. Он рвётся в Петербург, в Москву, в Одессу, — хоть куда-нибудь! — чтобы сдохнуть именно так, как полагается борцу за правое дело, но ни дяди Василия, ни уж тем более он сам не дают добро на подобную авантюру. А он не может взять и куда-то уехать, когда у него в кармане гуляет ветер!       Васютка становится его отдушиной. Не знавший ничьего общества десятки и даже сотни лет, Андрей дуреет от компании. От того факта, что рядом с ним живёт и дышит что-то реальное, а не выдуманное. Василий состоит из того же мяса, что и он, пьёт кровь животных, как и он, думает, как думал он в его годы... Он не просто молод по меркам Андрея. Это дитя. Вася, влюблённый в революцию, как в романтическую идею, не знает удовольствия лучше книг и статей. Он по большей части несёт откровенную чушь, которая Андрею даже не интересна, но его подкупает неординарный склад ума этого мальца. Васютка, к примеру, может пять раз пройтись по комнате, но не обнаружить чашку, которую только что держал в руках. Зато интуиция у него работает на ура. Ещё весной Андрей выяснил, как Василию удалось понять, что Покров является женщиной.       — Однажды товарищ в университете попросил меня помочь его факультету с пьесой. Там была сцена, где его ранили. Краска, изображающая кровь, его не устраивала, поэтому мы решили, что можно попробовать использовать кровь животных. Если как следует покрыть её сверху воском, запах ослабнет. Да и сама царапина перестанет походить на свежую.       — А зубы? Как догадался, что они нарочно затемнены?       — Эмаль не была разрушена. Зуб крепкий и ровный, но слишком тёмный. Сразу возникают подозрения.       — Но это всё актёрское. Женщину там было достаточно трудно разглядеть.       — Легко. Повадки девчачьи. Она подражала Финну и тебе, чтобы больше походить на мужчину, но это только быстрее её выдало. Да и запах... Чтобы с женщиной с собой не сделала, она никогда не будет пахнуть так, как рабочий. Человека ей бы удалось обмануть без труда. Но вот вампира — нет. Ты, к слову, догадался, что она?..       — Да. Так мне сапогом по роже зарядила, что я чуть душу Богу не отдал.       — Не баба, а огонь.       — Это уж точно...       В начале февраля тёмная, но всё равно полюбившаяся Андрею усадьба переворачивается вверх дном. Василий приказывает прислуге вылизать весь дом сверху до низу, хотя до этого его четырёх обителей не слишком заботила чистота.       — Граббе едут, — объясняет Вася, когда Андрей решает уточнить, с чем связана эта суета.       — Кто?       — Девка его, — усмехается Геннадий Сергеевич, — С семьёй.       — Она не моя, — отрезает Вася, — Но это пока что. Вот исполнится ей двадцать...       — И она выйдет замуж за кого угодно, кроме тебя. Знаем, слышали, видели, проходили. Пока ты пускаешь на неё слюни, она во всю соблазняет петербургских...       — Оля — порядочная женщина.       — Как Магдалена, — хрюкает Кирилл в чашку.       Ольга Граббе... Видать, какая-то столичная красотка. У Васи при одном её упоминание отключается мозг. Андрей находит это забавным ровно до того момента, пока Василий не приносит ему бритву и новую одежду.       — Примерь, — приказывает он, впихивая рубашку Андрею в руки, — И, ради всего святого, убери бороду. Оленька терпеть не может заросших мужчин.       — Как её касается моя борода? Это же ты у нас мечтаешь её соблазнить.       — Ни о чём таком я не мечтаю, — Вася вспыхивает, — Мне лишь не хочется, чтобы она приняла моего друга за уличное отребье.       — Но так я и есть отребье, — с усмешкой замечает Андрей, — Почти уличное.       — Послушай, ей хватит того, что ты сам по себе невоспитанный и странный человек. Будь добр хотя бы выглядеть достойно, — Василий делает паузу. Добавляет со своей фирменной ядовитой ленцой, — Тем более, борода тебе не идёт. С ней ты выглядишь лет эдак на пятьдесят.       На пятьдесят! Такого Андрею точно не хочется. Скрепя сердце, он одевается в принесённую товарищем одежду и сбривает бороду. А вот усы оставляет. Геннадий Сергеевич помогает ему их закрутить.       — Без бороды вы прямо-таки красавец! — подытоживает он, — Истинный гусар.       Андрей не узнаёт себя в зеркале. Василий, конечно, сильно преувеличил, дав ему пятьдесят лет, но вот то, что без бороды он выглядит гораздо моложе и свежее, оказывается правдой.       Красавец... А вполне может быть!       Высокий, — без двух верстков от трёх аршин, — по-богатырски сложенный, с широкими скулами и лихо закрученными усами, он походит вовсе не на гусара, а на казака. Цвет лица немного нездоровый из-за того, что он редко бывает на улицы, но в целом Андрею впервые за много лет нравится своё отражение. Средь чёрных блестящих волос светлеют седые пряди, но общего впечатления они не портят, а взгляд до сих пор остаётся выше всяких похвал. Настолько чистого цвета глаза ему ни у кого не доводилось видеть.       На фоне худющего и низкорослого Васютки Андрей выглядит прямо-таки исполином. Новая рубашка ладно сидит на его массивной фигуре, а уж от штанов без заплат он и вовсе отвык. Ткань легче пёрышка, носить её — одно удовольствие. Вот он, вкус богатой жизни...       — Надеюсь, твоя барышня будет удовлетворена моим внешним видом, — Андрей не удерживается от колкости.              — Она не моя, — повторяет Вася в тысячный раз и тяжело вздыхает.       — Сколько ей лет-то?       — Восемнадцать.       — Вполне взрослая. Зачем тогда тянешь с предложением?       — Она пока не готова.       — И как давно вы знакомы? С детства, я так полагаю?       — Чуть дольше, чем с тобой.       Андрей высоко вскидывает бровь. Учитывая, какие оды Вася поет этой девчонке, он ожидал, что они как минимум связаны каким-нибудь давним обещанием родителей, а то и вовсе кровной клятвой. А тут выходит, что они общаются меньше года!       — И сколько раз ты её видел?       — Целых три!       Час от часу не легче.       — Мы здесь же и познакомились, — принимается рассказывать Василий, — Она живёт в Петербурге, но изредка бывает в Ворзогорах. Её матушка очень любит местную природу. Оля не разделяет её восторга, но всё-таки старается ей угождать.       — Какая она?       Андрей ожидает вполне себе естественных слов о внеземной красоте, доброй душе и сильном духе. Но вместо этого всего Вася изрекает короткое, но до помутнения искреннее:       — Жестокая.       — И чем она тебя привлекла? Смазливой мордочкой?       — Она гений, Андрюш, — восторженно щебечет Василий, — Столько огня, театральности, ума! Ей на роду написано быть актрисой или химиком!       — А что не металлургом? — иронизирует Андрей.       — Не смейся, я говорю серьёзно. Она немножко дурочка, когда речь заходит о жизни или людях, но в естественных науках ей нет равных. Я в жизни не видел, чтобы кто-то так ловко обращался с реактивами!       — Ещё скажи, что она учится.       — Это её мечта. Но родители, конечно, против, — Василий зачёсывает назад светлые волосы. Его прозрачная или, скорее, невзрачная внешность странным образом располагает к себе. Андрею он иногда кажется безобидным маленьким щенком. Может, именно поэтому он так к нему привязался, — Я тебе больше скажу: она читает Милля и Коллонтай.       — Понятия не имею, кто такой Милль.       — Это английский автор. В середине прошлого века он написал книгу о женщинах и... Не знаю, как точнее тебе объяснить. Знаешь Сильвию Панкхёрст?       — Обедаю с ней каждое воскресенье, — даже не улыбнувшись, отвечает Андрей. Выдержав немного неловкую паузу, огрызается, — Никого я не знаю.       — Это всё связано с суфражизом и... Чёрт, не помню слово... Женская эмансипация, вот! Право голоса, право на образование и собственность, защита в случае насилия. Я не очень понимаю суть, но...       — Это те женщины, которые жгут корсеты на площади и показательно морят себя голодом?       — И да, и нет. Мне всё-таки кажется, что это что-то человеческое. Я знаю, что Ленин от этого не восторге. Он говорил, что требования суфражисток — это попытка буржуазных дам урвать себе привилегию голосовать рядом со своим мужем-угнетателем и что нас должно интересовать не право дворянок избирать царских чиновников, а право работниц не умирать от голода. Но я с ним в корне не согласен, — Вася на секунду ужасается своим словам. Он привык поддерживать Ленина во всём. Скажи Владимир Ильич, что люди могут летать на Луну, Вася бы и этому поверил. Но, видимо, мнение Оли для него авторитетнее, — Нет, я, конечно, поддерживаю его в том, что женский вопрос является частью вопроса об эксплуатации рабочего класса, но ведь не все женщины трудятся на фабриках. Не все гибнут у станков, не все мечтают о восьмичасовом рабочем дне и лишнем куске хлеба. Есть такие, как Оля. Они хотят учиться! Я думаю, это хорошее желание.       — Хорошее, — невнятно соглашается Анрдей. Ему тяжело вообразить, что из этого может получиться, но Вася звучит крайне убедительно, — По крайней мере, в этом есть вызов системе. Я такое люблю.       — Олю ты тоже полюбишь. Надеюсь, вы станете добрыми друзьями.       — Даже несмотря на то, что я невоспитанный и странный человек?       — Даже несмотря на это.       Ольга Граббе прибывает в Ворзогоры через три дня. Геннадий Сергеевич, готовый выть от тягот любовной горячки, что настигла его племянника, с покорным вздохом отправляется звать всю её семью в гости. Соседи как никак. Глафира Александровна, мать Ольги, даёт положительный ответ.       Их приходу предшествует пять попыток Васи уложить волосы, две ссоры с Кириллом Сергеевичем и один нервный срыв Андрея. Его не просто заставляют умыться и надеть на себя галстук, но и надушивают какой-то дрянью, которая ещё и попадает в процессе ему в рот. Злющий, как чёрт, не по-своему прилизанный и выглаженный, он проклинает попеременно то Василия, то очаровавшую его девку, но всё равно выходит встречать её вместе со всеми.       Глафира Александровна оказывается замечательной низенькой женщиной с улыбкой, достойной греческой богини. Её сын, Олег, высокий рыжий парень с тонким носом, сразу даёт понять хозяевам дома, что его можно и нужно воспринимать как главу семьи. Его отец и старший брат воюют с японцами, поэтому матушка полностью доверяется лишь ему одному.       И — наконец — Ольга. Андрей ожидает увидеть кого угодно, начиная от заумной страшненькой девицы и заканчивая женщиной, которая всё-таки показательно сожжёт свой корсет где-нибудь в гостиной, но перед ним оказывается некто совершенно, совершенно иной.       Красавица? Тяжело сказать так сразу. Внешность у барышни прямо-таки экзотическая. Волосы цвета ржавчины — густые, кудрявые и лохматые, точно у собаки. Белое, испитое самим рождением лицо без веснушек и родинок. Острые скулы и тонкие губы, лишённые живого цвета. Костлявая, аки смерть, с маленькой грудью и узкими бёдрами амазонки, она оказывается даже ниже Василия. На юном лице — зеленущие дикие глаза. Ресницы — медная проволока, руки — ветви, не имеющие корней. И всё-таки...       Пожалуй, это самая красивая женщина, которую Андрею когда-либо доводилось видеть.       Она сияет какой-то лихорадочной горячностью, как человек болеющий, но не мечтающий о выздоровление. Корсета всё-таки не носит. Её стройность — почти хрупкость — граничит с пределом возможного для живого существа. Ресницы густо накрашены, а поверх собственных бровей нарисованы новые, что совсем немыслимо для дворянки столь нежного и чистого возраста. Эта дерзость — вовсе никакое не кокетство. Это вызов, начертанный сажей и сурьмой. Её угловатая красота в яростной дисгармонии. И Андрей видит перед собой не женщину и не тело. Он видит энергию.       — Ольга Константиновна, — она представляется для одного Андрея. Дядюшки Василия, к собственному великому сожалению, знают её с самого детства, а Василию достаточно было трёх встреч, чтобы обезуметь.       — Ваше сиятельство, — Андрей склоняется вниз для поцелуя. Он отродясь эту джентльменскую науку не чтил, но Вася сказал, что так принято. Пообещал, что убьёт, если Андрей посмеет нарушить их законы, — Рад наконец-таки увидеть вас вживую. Позвольте представиться: Андрей Алексеевич Молоканов.       — Приятно, — она медленно кивает, убирая руку. Конец зелёного бархатного рукава проскальзывает по его коже, — Но я не имею чести знать вашей фамилии.       — Саратовская губерния, — вмешивается Василий, — Купец.       Эту легенду они сочинили заранее. Не нужно, чтобы Ольга знала, при каких обстоятельствах они познакомились. История абсурдная, опасная и заканчивающаяся тем, что один столкнул другого с крыши. Вряд ли девчонка поймёт.       Когда утихают первые волнения, все рассаживаются в столовой. Андрей до сих пор не привык к тому, что можно без утайки пить кровь. В Ворзогорах с людьми наблюдается острый дефицит, но Кирилл Сергеевич часто привозит из города донорскую кровушку, а в случае нужды его брат выходит на охоту в лес. Оказывается, животные могут быть вкусными, если правильно их приготовить!       Ужин растягивается на целую вечность. Андрей не принимает участия в разговорах, потому что его первостепенная задача — не запутаться в столовых приборах. Он периодически ловит на себе взгляды Ольги, но старается не придавать им особого значения.       Василий из кожи вон лезет, пытаясь её развлечь. Олег ловко лавирует меж ними и той беседой, что ведётся в кругу взрослых. Кажется, они с Олей не просто брат и сестра, а близнецы. Мальчик умён, прекрасно воспитан и музыкально одарён, а она... А она просто себе на уме.       Говорит много и хитро. Улыбается, точно уголки губ ей натянули. Больная бледность тела компенсируется нездоровым огнём ведьмовских глаз. Её манеры, голос, язык тела — всё в ней выдаёт умелую актрису, которая не просто не боится сцены, а не страшится самого понятия игры. Василий взирает на неё, словно зачарованный, — любовь настолько его облагораживает, что в моменте его можно даже назвать красивым.       Андрей никогда так не смотрел на женщин. Он и не любил их толком. Да и разве когда-то у него было время? Сначала он был слишком молод. А потом молодость обратилась в старость. Среднего состояния Андрей не помнит. Вся его зрелость прошла в плену, а физические взаимодействия стали плотно ассоциироваться с насилием. Его тело всегда эксплуатировалось: московскими палачами, друзьями Бальтазара, Тенью... Оно никогда не знало любви.       Под конец вечера Василию удаётся растормошить Ольгу, и она, отвергнув предложение матери отправиться домой, предлагает Старцеву сыграть в шахматы. Андрей с покорным вздохом плетётся за ними в гостиную и оказывается вынужден наблюдать за тем, как малолетняя девица наголо разбивает его друга в трёх играх подряд.       Кажется, один раз Васютка всё-таки поддаётся. Его бараний взгляд, лишённый намёка на осмысленность, влюблённо ловит её радостные гримасы от каждой победы. Она предлагает сыграть и Андрею.       — Не умею, — признаётся он.       — Чепуха, — отмахивается она, — Я вас научу.       Спустя час унижений, процеженных сквозь зубы ругательств и позорных детских матов, Андрей решает, что игра всё-таки интересная. Он запоминает все фигуры и даже несколько комбинаций, что почему-то удивляет Ольгу. Под конец он объединяются против неё с Василием, и им даже удаётся её победить. Со скрипом, с натяжкой, но удаётся.       Она весь вечер не отрывает руку от бокала с вином, но глаза у неё остаются чистыми. О Василии, который от волнения немного перебрал с шаманским, того же сказать нельзя. Один Андрей предпочитает сохранять полную ясность ума.       Ольга долго разбирает последнюю партию. Она двигает фигуры туда-сюда, рассуждает вслух о своих ошибках, задаёт вопросы Старцеву и сама же на них отвечает, заставляя его на мгновение почувствовать себя гением и хорошим собеседником. Обычное развлечение для столичной кокетки, привыкшей водить мужчин за нос. Андрей слушает вполуха. Именно поэтому он пропускает момент, когда она обращается непосредственно к нему.       — Простите? — он неловко прокашливается, отвлекаясь от каминного пламени, что притянуло его взор.       — Я спрашиваю, что вы продаёте, — Оля закидывает ногу на ногу, обнажая маленькую изящную ступню, — Вы ведь купец.       — Ах да… Ничего интересного, Ольга Константиновна. Я всего лишь торгую химическими формулами и знаниями. Я объясняю женщинам, как превратить крахмал в шёлк, а селитру — в золото. Это очень прибыльные иллюзии.       Василий закашливается, поперхнувшись шампанским. «Болван! — кричит его взгляд, — Я говорил тебе про ткани! При чём тут селитра?»       — Формулы, значит… — Ольга изгибает настоящую золотистую бровь под слоем сурьмы, — А эту иллюзию вы сможете обратить в реальность? — она указывает на бокал в руке Василия, где искрятся пузырьки, — Скажем, в динамит?       Тишина. Андрей понимает, что ещё немного, — и ложь обернётся петлёй вокруг его шеи, — но остановиться он уже не может.       — Всё могу, — чеканит он уверенно, — Но зачем вам динамит, Ваше сиятельство? Поговаривают, что у вас и без того взрывной характер.         Ольга заливается трескучим смехом, совсем неподходящим её кроткому юному возрасту. Василий бледнеет, заглушая стон отчаяния в груди.       — Я не считаю свой характер взрывным. Мне приятнее думать, что я тихий реактив, реакции от которого можно добиться, лишь капнув в него ложь.       — Простите, Ольга Константиновна! — спешно произносит Старцев, — Мой друг фантазирует.       — Мы все тут фантазируем, — ласково протягивает она, — Вы фантазируете о математике, Андрей Алексеевич — о селитре.       Её изобличающий взгляд упирается прямо в него, преодолевая завесу уютного сумрака и того сбитого, почти декадентского воздуха, витающего вокруг них. Огонь из камина падает бликами на рыжие кудри, которые невозможно будет спасти никакими укладками или ленточками. Малахитовые глаза смотрят с вызовом и с каким-то извращённым, немного детским интересом. Андрей стойко выдерживает эту безмолвную нападку и даже решается на вопрос:       — А о чём фантазирует графская дочь?       — О химии, господин Молоканов. О чистой химии без... ненужных примесей, — она делает глоток вина, — Приходите ко мне завтра вдвоём. Я покажу вам, как получается правда.       Хороша в шахматах? О нет, по-настоящему хороша она только в словесных пикировках. И в химии, конечно. В той самой, в которой нет никаких ненужных примесей.       — Дурак! — злится Василий после её ухода, — Динамит, селитра... Ты с ума сошёл! Она же...       — Она знает, что никакой я не купец, — перебивает Андрей, — И знает, что ты в неё влюблён.       Ответом ему служит упаднический вздох.       Это чудовищное, ненужное, тяжёлое «Завтра» наступает гораздо быстрее, чем им хочется. Вася, белый, как мел, нервничает по пустякам и огрызается всё утро. Главной жертвой его тревожности становится именно Андрей.              — Иногда мне кажется, что ты одержим, — ворчит Старцев, завязывая атласный галстук, — Это же форменное безумие! Она дочь военного, у неё связи… Одна её фраза о динамите чего только стоит!       — Раз она суфражистка, нам нечего бояться, — Андрей накидывает на плечи относительно приличную рубашку, но игнорирует подтяжки с золотыми пряжками и чересчур яркий, по его мнению, жилет, — Разве ты ей не доверяешь?              — Доверяю как женщине. Но как вампиру...       — Она первой начала эту игру. Отказаться — значит, проиграть.       — Какая игра?! — взрывается Старцев, что происходит с ним критически часто, — Ты вообще её слушал? Она за секунду тебя раскусила и пообещала показать реакцию на твою ложь! Это угроза! Она может донести!       — На кого? — Андрей резко оборачивается, — На бродягу с фальшивым паспортом или на тебя, своего соседа? Нет, Вася. Она играет в другую игру. Более сложную. И мне... — он запинается, — мне чертовски интересно, в какую именно.       Особняк Граббе поражает Андрея холодным великолепием. Тёмное дерево, зеркала в золочённых рамах, безмолвные лакеи. Он чувствует себя глупой животиной, забравшейся на скотобойню. Василий нервно теребит перчатки.       Их провожают в маленький кабинет, заставленный книгами. Но совсем не художественными, как может показаться на первый взгляд. Полки трещат под весом толстых фолиантов по химии, физике и минералогии. На большом дубовом столе вместо безделушек громоздятся реторты, колбы, весы и какие-то кристаллы в стеклянных банках. Пахнет кислотами и пылью.       Ольга встречает их, стоя у окна. Её волосы стянуты в строгий пучок, хотя это и не мешает некоторым прядям выбиваться на свободу. По тонкому телу струится ткань простого, тёмно-синего платья с прожжёнными рукавами. Ни следа от вчерашней львицы. Перед ними — учёный.       — Пунктуальность — не ваш конёк, — раздражённо замечает она, кивая на массивные часы в углу.       — Простите, — скованно извиняется Василии.       Звучит это так жалко, что черты её лица разглаживаются.       — На первый раз прощаю. Проходите, господа.       Василий неловко замирает на пороге. Андрей делает шаг вперёд, стараясь скрыть изумление. Его взгляд скользит по оборудованию.       — Впечатляет, — высказывается он, — Не ожидал, что аристократки столь практичны.       — Аристократки привыкли прятать свои интересы, — усмехается Ольга, но её улыбка тут же пропадает, сменяясь серьёзной, полупрезрительной гримасой, — Мир считает химию не женским делом. Как, впрочем, и политику, — она подходит к столу и берёт в руки колбу с прозрачной жидкостью, — Но давайте лучше о вчерашнем. Вы там, кажется, формулами торговали и обещали мне селитру в золото превратить. Мне понравилось это предложение, я люблю иллюзии. Но сейчас я предпочла бы правду. У меня в колбе азотная кислота. Настолько же чистая, как и мои вопросы. Скажите, товарищ…       Василий ахает. Стрельнув глазами в его сторону, она продолжает, растягивая слова:       — Откуда у странствующего торговца формулами такие специфические познания в свойствах селитры и такой живой интерес к её применению?       Воздух в кабинете густеет, наливаясь нешуточным напряжением. Старцев близок к обмороку, как никогда.       — Знания, Ваше сиятельство, как и селитра, могут быть добыты разными путями, — медленно отвечает Андрей, тщательно подбирая слова и в то же время едва ли осознавая, что он несёт, — Иногда из книг. Иногда из... практической необходимости. Вы же знаете, как неспокойно стало на улицах. Купцу нужно уметь защищать свой товар. Даже невесомый.       — Защищать или атаковать? — Оля опускает колбу на стол, — Вы, конечно, правы, на улицах творится настоящий хаос. Столкновения, бомбы... Говорят, революционеры используют самодельные взрывчатки. Очень нестабильные и опасные для всех. Одна искра правды — и взрыв неминуем.       Она подходит к нему вплотную. От неё пахнет не духами, а чистым спиртом, химической остротой и природным мускусом. Аромат говорит сам за себя.       — Вы не купец, — смело заявляет она с высоты своего смешного роста, — Вы революционер. Как и мой глупый друг, — Оля награждает Василия строгим взглядом, — Вы здесь не ради иллюзий. Вы пришли за селитрой, кислотами и знаниями для ваших фейерверков.       Отрицать бесполезно. Андрей не понимает, как ей удалось так быстро их разоблачить, но её проницательность определённо заслуживает аплодисментов.       — Зачем вы нас позвали? Хотите сдать властям? — он прищуривается. Обычно все его боятся. Он для них — безнравственное порождение нищеты, опасности и грязи.       Но Ольга не находит в себя ни толики ужаса. Вместо этого с её губ срывается звонкий смешок.       — Властям? О нет, это точно не по мне. Им не понять тонкостей химической реакции, — она поводит хрупким плечом, как бы сгоняя с себя все титулы и чужие ожидания, — Я ненавижу ложь. Ненавижу, когда ум и страсть загоняют в прокрустово ложе приличий. Вы, товарищи, хотите взорвать этот мир. А мне интересно, достанет ли вам знаний, чтобы сделать это правильно и не сжечь с троном то немногое, что ещё имеет ценность. Вы ведь не просто варвары с самодельными бомбами?       — Ольга Константиновна, — Василий наконец обретает способность говорить, — Мы боремся за справедливость. За народ!       — Не перебивайте, я обращаюсь не к вам, — огрызается она. Её жгучий взгляд пригвождает Андрея к полу, — Что вы знаете о термодинамике взрыва? О стабильности смесей? О том, как рассчитать силу ударной волны, чтобы она снесла тюрьму, а не детский приют по соседству?       — Мы... учимся, — глухо отзывается он. Его практические познания в пиротехнике куда скромнее её академических вопросов.       — Учитесь на крови и на ошибках? — с презрением спрашивает Оля, — Тогда это не химия, а алхимия безумия. Вы играете с силами, которых не понимаете. Как дети со спичками в пороховом погребе.       Она отворачивается и цапает со стола тетрадь в кожаном переплёте, даже не глядя.       — Я изучаю это годами. Потому что знаю: когда придёт время взрыва, будет важна не ярость, а точность, — она протягивает Андрею тетрадь, — Здесь формулы, расчёты и свойства веществ. Они реальные, а не сказочные. Возможно, пригодятся для дела.       — Я не умею... — он прокашливается, — Почему вы нам помогаете?       — Потому что вам это нужно, — просто отвечает Оля. В её взгляде под рыжими ресницами мелькает что-то уязвимое, — Ложь вчера была глупой, но смелой. А тихий реактив иногда нуждается в катализаторе. Даже если этот катализатор — иллюзионист с фальшивым именем и взрывным характером мысли.       Она подходит к Василию, стоящему в дверях. Касается его руки в мимолётном, но очень личном жесте.       — Не бойтесь, пожалуйста, я не посмею вас предать. Мне просто хочется, чтобы ваша революция была умнее динамита. Вы ведь способны учиться? Или только жечь и ломать?       Василий мычит что-то неопределённое. Андрей прижимает к груди тетрадь, не скрывая азартного настроения.       — Покажите, Ваше сиятельство, — просит он, — Мы научимся созидать правду, а не разрушать.       Уголки женских губ дрогают в подобии улыбки.       — Тогда начнём прямо сейчас, я не люблю откладывать дела в долгий ящик. Первый урок: чистый нитроглицерин и его капризы. Василий, садитесь, ваши математические мозги очень нам пригодятся. Бомбы, товарищи, любят точность. А удача...       — ...любит безрассудных, — заканчивает за неё Андрей.       И это становится их клятвой на крови.       Для неё. Для Василия. Для Фрола.       Кто сдастся первым? Чья реакция окажется сильнее? Суждено ли бомбе рвануть? Тысячи вопросов. И на все из них один ответ: им всем грозит крах. Но пока Вася и Оля молоды, молод и Андрей.       Хватает трёх часов, чтобы Ольга выяснила, что он не умеет читать.       Обнаружение его неграмотности происходит внезапно, как химическая реакция с непредсказуемым осадком. Он пытается расшифровать этикетку на банке с оксидом ртути, водя пальцами по стеклу и морща лоб в нечеловеческом усилии. Матерь Божья, кто вообще придумал эту белиберду?!       — Что вас смущает? — Ольга отрывается от колдовства над колонной для дистилляции, — Состав или способ хранения?       — Знаки сливаются, — бормочет Андрей, подавляя волну жгучего стыда.       Отложив пипетку, Оля подходит к нему и читает надпись вслух, чётко проговаривая каждую буковку и косясь на Андрея с холодным интересом аналитика.       — Три часа совместных опытов, — произносит она тихо, почти про себя, — и я выясняю, что мой ученик, намеревающийся перевернуть мир, не понимает азбуку.       Василий, сидевший в углу и корпевший над списками потенциально необходимых веществ, поднимает голову. Андрей сжимает челюсть. Господи, какое отвратительное унижение! Одно дело — позориться перед Васюткой, и совсем другое — перед молодой девчонкой!       — Это исправимо, — вдруг произносит Ольга, ставя баночку на место, — И мы этим немедленно займёмся.       Она чуть ли не силой усаживает Андрея за стол и грохает учебником по деревянной поверхности. Вася подпрыгивает, глядя на друга с жалостью.       — Ольга Константиновна...       Она прерывает его вольным жестом.       — Буквы, — она раскрывает первую страницу. От вереницы одинаковых знаков у Андрея начинает кружиться голова, — Слоги. Слова. Предложения. Текст. Хотите идти за пешками? Тогда остановитесь на уровне слов, — она тыкает тонким пальцем в странное содружество буковок, — На уровне лозунгов, которые вам напишет другой неграмотный бедняк. Хотите стать пешкой в руках Гапона, Желябова или кого-то ещё, кто умеет манипулировать не только динамитом, но и буквами? Учите предложения. Учитесь видеть подтекст, ложь между строк.       Андрей молчит, пока унижение и интерес борются внутри его души. Графиня говорит не о грамоте, а о власти.       — Я не хочу быть пешкой, Ольга Константиновна, — отрезает он, — Ничьей.       Она склоняется к нему. Её резкий аромат захлёстывает его сокрушительной волной.       — Тогда вы должны не просто читать, товарищ Молоканов. Вы должны говорить. Апеллировать словами, как опытный жонглёр играет шариками. Подбрасывать их, заставлять сверкать, падать точно в цель, превращать воздушные слоги в материю веры и материю действия. Грамотность — это не роскошь, не привилегия богатых, а самый необходимый человеку инструмент. Такой же точный и опасный, как ваши запалы. Начнем с буквы «А». А-це-тон. Повторите.       Мучительно.       Вот то единственное слово, что описывает весь этот процесс. Словно его заставляют разучивать детские стишки на плацу. Но ради революции он готов!       Василий смущённо отворачивается, углубляясь в списки. А Андрей собирает в кулак себя всего — Фрола Разина, Фёдора, униженную вошь, остатки Тени — и бросается на покорение азбуки, как иные бросаются на взрыв. Он кряхтит, спотыкается о звуки, путает «Б» и «В», но не сдаётся. Глаза его горят тем же фанатичным огнём, что и при обсуждение бомб.       Оля оказывается не по годам безжалостным учителем. Она не хвалит, но и не насмехается. Требует. Приказывает. Даже кричит иногда. Андрею остаётся только подчиняться. Он впитывает буквы, как губка впитывает нитроглицерин. Осторожно и чувствуя опасность. Параллельно Ольга надиктовывает ему тексты: отрывки из политических памфлетов, выдержки из научных статей о термодинамике и даже целые сонеты Шекспира. Она заставляет Андрея не просто механически их запоминать, а произносить вслух с чувством, толком и расстановкой.       — Громче! — командует она, когда он бубнит что-то о «гнёте самодержавия», — Представьте, что вы находитесь на площади. Перед вами стоим не мы с Василием, а сотни или даже тысячи неискушённых умов. Им не нужен ваш гнев, им хватает своего. Дайте им уверенность!       Он стоит посреди лаборатории, среди колб и реторт, и декламирует. Сначала — неуклюже, сбиваясь и срываясь на брань. Потом — всё смелее, находя ритм и силу. Василий безостановочно за ним наблюдает. Вот так в Андрее впервые проступает лидер и оратор. Слова — камни. А его рука достаточно крепка, чтобы не промазать.       Оля всегда смотрит на него, утопая в глубоком кресле, заваленном подушками. Её простые домашние наряды резко контрастируют с платьями, которые она носит вне их уроков. Она любит экспериментировать с цветами и тканями, а высшей формой муки для Василия является её свободное от корсета тело. Андрей находит её немного вульгарной и, чего уж греха таить, чертовски привлекательной. Когда он впервые обращает на это внимание, его пронзает гремучая смесь удивления и неверия. Его обычному состоянию такие мысли совсем несвойственны. После того, как он избавился от ревнивой Тени, у него было несколько попыток понять себя через близость с женщиной, но в результате это ни к чему не привело. Тело — это просто тело. Кожа, кости и ещё всякие другие мерзкие детали, о которых Андрей предпочёл бы никогда не думать. Он всегда знал, что с ним что-то не так. И виной тому Фрол. Вместо того, чтобы развлекаться с бабами, он ходил хвостиком за братом, часами упражнялся с саблей и сочинял похабные песенки про друзей. Никакие женщины, включая собственную жену, в круг его интересов не входили. Да и в дальнейшем он не то чтобы преуспел на этом поприще.       Внешность Ольги кажется ему такой же пустой блестяшкой, как и у всех остальных. Но, боги, её ум!.. Она же настоящий гений, заключённый в бренную плоть и требующий освобождения! Андрей может слушать её часами, забыв обо всём. Иногда она подолгу молчит, сосредоточенно размешивая какую-нибудь мутную жидкость, а потом вдруг разражается тирадой о несовершенстве закона Гесса или лицемерии придворных дам. Она не стесняется ходить босиком по холодному полу, носит платья с пятнами от реактивов и постоянно что-то теряет. То она не может найти карандаш за ухом, то важную записку под стопкой книг. Оля ненавидит сахар в чае, смешивает кровь с вином, чтобы разнообразить вкус, и много курит, пока её не видят мать и брат.       С Олегом у них особые отношения. Он относится к Андрею и Василию крайне подозрительно, постоянно понукает сестрой, а потом они громко ссорятся, не обращая внимания на гостей. Он может ворваться в кабинет посреди белого дня, чтобы отчитать сестру за громкий смех или слишком шумные опыты, которые мешают ему читать или музицировать, а Оля просто вытолкнет его за дверь и запрётся на ключ. Потом Олег оттаивает, Оля отпирает дверь, и он тихонечко сидит в углу, с удивлением наблюдая за тем, как Андрей постигает грамоту, а Василий высчитывает необходимый Ольге коэффициент. Между братом и сестрой зиждется странная, почти болезненная привязанность, которая свойственна очень разным по характеру близнецам. В неё никто не имеет доступа.       Всё это только больше подогревает интерес Андрея к этой загадочной девушке с глазами средневековой ведьмы. Она третирует его без остановки, может сорваться на крик, когда вместо «Щ» он в который раз напишет «Ш», но однажды, после его особенно удачной «речи», когда даже Василий, спящий лицом в бумагах, невольно захлопал, Оля расщедривается на похвалу:       — Неплохо, товарищ, вы быстро учитесь. Но помните, что без силы ваши слова не имеют смысла. В вас не должно быть страха, глупости или лишней сентиментальности. Должен быть лишь огонь. Такой, чтобы тысячи царей не смогли его потушить.       — Он будет, — обещает Андрей, сжимая в руке бумагу. Он чувствует, как растёт его мощь и как петля зависимости от этой удивительной женщины всё туже затягивается на его шее. Она даёт ему знание, власть и опасную иллюзию, которая утверждает, что он может управлять не только взрывом, но и той бурей, которая настигнет их в будущем. Иллюзия, что он — не пешка.       В игре, которую затеяла графиня, пешек нет. Все они — живые реактивы в тигле грядущей революции. Формула никому неизвестна. И уж тем более Андрею и Васе неизвестно о присутствии инородных элементов. Он появляется не сразу. Но когда появляется — мир летит к чертям.       В конце февраля Оля сгребает все свои колбы в чемодан и заявляет:       — Мне скучно. Я еду в Петербург.       — А мы?.. — поражённо спрашивает Василий.       — Что за глупый вопрос? Вы едете со мной.       — Но мы в розыске!       — Чепуха. Таша сказала, что я могу поехать только в том случае, если выполню все условия. Первое: я живу у дяди и регулярно пишу письма. Второе: меня сопровождает наша немка и какой-нибудь хорошо знакомый мужчина. Олег послал меня к чёрту. Значит, остаётесь только вы.       Таша или, вернее, Наталья Павловна, являющаяся маленьким диктатором в их семье, слов на ветер не бросает. Будучи не просто слугой, а Олиной наставницей, она строго следит за тем, чтобы её воспитанница соблюдала все положенные её статусу приличия. Андрей предпочитает с ней не пересекаться и уж тем более не конфликтовать. Легче сдвинуть гору, чем переспорить эту старую мегеру.       — А если мы не хотим? — интереса ради спрашивает Андрей, отскакивая в сторону, когда Оля сваливает гору книг в чемодан.       — Вы хотите.       — Но...       — Ничего не желаю слышать, Андрей Алексеевич. Мы выезжаем завтра.       Упрямая дура!       Скрипя зубами, он отправляется собирать вещи. Вася, напуганный и одновременно ужасно обрадованный Олиным вниманием, прощается с дядюшками, надевает свой лучший пиджак и первым бежит к карете с утра.       Так они теряют Олю.       Петербург встречает их промозглым ветром с Невы и ощущением ловушки, в которую они попали по незнанию. Меблированные комнаты на окраине воняют плесенью и отчаянием, в них даже толком развернуться нельзя из-за ограниченного пространства и темноты. Это совсем не то же самое, что кабинет Ольги, пропитанный запахами реактивов и старых книг. Андрей чувствует себя загнанным зверем. Каждый стук в дверь заставляет его или Васю хвататься за спрятанный под матрасом пистолет. Старцев мечется между парализующим страхом и восторгом от призрачной близости Ольги.       Она действительно не исчезает физически и ежедневно появляется в их убогой конуре. Но это уже другая Оля. Прежняя графиня, строгая и сосредоточенная, растворяется в петербургском тумане. Её заменяет светская львица, ослепительная и пугающе искусственная.       — «Азотная кислота требует…», — диктует Ольга, развалившись в кресле, которое в лучшем случае можно назвать приличным. Проходит секунда, и она тут же прерывается, рассматривая свои ногти, — Господи Боже, какая ужасная форма! Надо будет непременно подпилить. Продолжайте записывать, хватит глазеть по сторонам. «…требует осторожного обращения из-за высокой коррозионной активности». Пишите чётче, эта буква у вас всегда похожа на сплющенного жука.       Она приходит в облаках дорогих духов, которые заглушают привычные запахи химикатов. Её шёлковые цветастые платья контрастно кричат в пределах серой унылой комнаты. Олечка плотно румянит щёки, красит губы кармином, а волосы укладывает в сложные башни. Андрей с трудом узнаёт в этой кукле ту женщину, которая с жестокой точностью объясняла ему термохимию взрыва.       Уроки чтения превращаются в фарс. Она заставляет его читать вслух не научные трактаты или революционные листовки, а светскую хронику из модных журналов.       — «Вчера в Мариинском театре, — нарочито плохо гнусавит Андрей, сминая губами папиросу, — графиня Щербатова поразила всех изумрудным…»       — Громче! — приказывает Ольга, поправляя зелёную перчатку, — Представьте, что вы обсуждаете скандал на важном вечере. Слово, как и костюм, нужно уметь носить в любой обстановке.       Химические опыты сводятся к минимуму. Вместо них — бесконечные рассказы Оли о балах, приёмах и новых знакомствах. О дяде-враче, у которого она живёт и который, кажется, только и делает, что ставит жуткие опыты с кровью в своём кабинете.       — Вы там бываете? — как-то спрашивает Андрей, откидывая прочь дурацкий журнал с дурацкой хроникой.       — Конечно! — смеётся Оля, — Он страшно интересный! И знакомства у него просто золотые. Банкиры, промышленники, даже кое-кто из министерства… — она вдруг замолкает, а её взгляд на мгновение становится прежним, — Разве эта информация не полезна для нашего общего дела?       Но эти мимолётные проявления старой Олечки тонут в новой, бьющей через край экстравагантности. Она таскает их с Васей (завёрнутых в плащи и с поднятыми воротниками) на задворки светской жизни. Они стоят в тёмных подворотнях, напротив сияющих подъездов театров, ресторанов и дворцов, куда Оля входит, сверкая в руках какого-нибудь важного господина.       — Видите этого? — шепчет она, указывая на толстяка в шитом мундире, выходящего из экипажа, — Заместитель главы Священной Дружины. Редкий тупица. Но его зять — начальник арсенала. А вон та дама в лиловом? Её муж держит крупнейшую аптечную сеть. Потенциальные источники реагентов, — в её голосе нет прежней расчётливой холодности. Только азарт. И этот новый, безумный блеск в глазах, который сводит Андрея с ума.       Василий страдает молча, ревнуя её к каждому столбу, но её новая красота даёт ему надежду, что это лишь маска. Андрей же нутром чувствует, что что-то пошло не так. Ольга не просто играет роль. Она упивается ею. И эта игра становится все опаснее.       Он появляется в один из таких вечеров наблюдения. Сначала Андрей замечает слишком внимательный взгляд в толпе у театрального подъезда. Высокий, стройный, безупречный мужчина в бежевом пальто, небрежно накинутом на плечи. Лицо молодое, даже юное в некоторой степени. Скулы, тонкий нос, кудри… Андрея пронзает смутное чувство дежавю.       Незнакомец просто наблюдает. Его липкий, оценивающий взгляд проходится по тонкой Олиной фигурке. Андрея обдаёт волной холода.       Опасность. Чистая, как концентрированная кислота.       — Вася, — шипит он, хватая друга за локоть, — Видишь того денди в нелепом пальто?       — Кого? — Старцев, заворожено глазеющий на Ольгу, тупо моргает, — А, да... Странный тип. И что?       — Он пялится на неё.       — Тебе кажется, — Василий отмахивается, — Ты вечно драматизируешь и находишь врагов там, где их нет.       На следующий день Ольга приходит к ним раньше обычного. Бледная, без привычного слоя косметики, но такая взбудораженная, что Старцев чуть не грохается со стула, когда она, сверкая зелёными глазищами, влетает в комнату. В руке она сжимает крошечный флакончик духов.       — Видели вчера? — выпаливает она, перескочив через порог, — Того мужчину?       — Видели, — хмуро отвечает Андрей, вытирая ладони о штаны. За спиной высится гора вымытой посуды, до которой он наконец снизошёл, — Кто это был?       — Князь, — её голос дрожит от смеси страха и восхищения, — Он... Господи! Такой красивый... Просто чудо! Я не думала, что он обратит на меня внимание после того случая!       — Вы знакомы? — Василий давится табачным дымом.       — Да! Дядюшка лечил его друга. Они тоже вампиры! Я тогда так плохо выглядела... Но князь сказал, что я самая красивая девушка, которую он когда-либо встречал. Сказал, что я излучаю уникальную энергию и что во мне есть искра настоящего хаоса! — она подносит флакон к свету. В тусклом комнатном освещении красная жидкость кажется почти чёрной, — Это он подарил. Его зовут Феликс Феликсо...       Кровь застывает в жилах. Ошалело моргнув, Андрей открывает рот. Секунда. Две... А затем разъярённое:       — Ты приняла подарок из рук этого ублюдка? Немедленно выброси эту дрянь!       Нет. Невозможно! Не бывает таких чудовищных совпадений! Не может быть, что эта падаль...       Андрей слышал о нём. Не просто от знакомых и по воле случая. Он годами держал это имя в голове и жадно поглощал любую информацию, которая только достигала его ушей. Его до странности сильно тянет к Юсупову. Возможно, дело в том, что князь носит в себе то, что прежде принадлежало Фролу. Сначала ему было интересно, как Юсупов будет взаимодействовать с Тенью, потом... Феликс ни разу не дал понять миру, что с ним что-то не так. Андрей помнит, что Тень вынуждала его разговаривать с воздухом на людях, подчиняла, подавляла, перехватывала инициативу. Но в Юсупове она никак не проявляется. Несколько раз за прошлый век Андрей устанавливал за ним слежку. Юсупов... обычный.       Нет, он отвратительная, злобная, самовлюблённая, похотливая скотина. Но он точно не выглядит как человек, носящий в себе вселенское зло. Оно ему не нужно, чтобы быть чудовищем.       Андрей бросается к Ольге и выбивает флакон из её рук. Вскрикнув, она отпрыгивает в сторону.       — Вы что, с ума сошли?       — Это я сошёл с ума?! — бешено вращая глазами, он отталкивает подоспевшего Василия, — Это вы с головой не дружите! Я его знаю. Он... Не смейте к нему приближаться, он опасен!       — Вы ничего не понимаете, — обижается Оля, разочаровано глядя на разлитые духи, — Я ему нравлюсь. Он единственный, кто...       — Дура! — в сердцах выплёвывает Андрей.       Запах разлитых духов — тяжёлый, сладковато-удушливый, с примесью чего-то металлического — заполняет сырое пространство. Ольга отступает к стене, её огромные глаза, лишённые привычной насмешливой уверенности, смотрят на Андрея с упрёком. Василий замирает между ними.       — Дура? — переспрашивает она, нахохливаясь, — Вы смеете...       — Да, смею! — Андрей делает шаг вперёд, сжимая кулаки до побеления костяшек, — Смею называть дурой женщину, которая принимает подарки от Феликса Юсупова и верит его сладким речам про «искру хаоса»! Вы знаете, кто он? Вы хоть краем уха слышали, что творится в Петербурге, помимо ваших балов?!       — Андрей! — отдёргивает его Старцев.       — Заткнись, Вась! — рявкает без оглядки на дружбу, — Юсупов — это же надо такое придумать... Красавчик, князь, любимец света и, кто бы мог подумать, заправский палач! Подонок, о котором шепчутся даже в самых гнилых трущобах и который девок щёлкает, как орешки. Его друзья — это спекулянты, садисты и агенты охранки. И он выбрал вас не для комплиментов или дурацких духов, а потому, что захотел извратить и использовать вашу силу. Или просто сломать ради забавы!       — Вы оскорбляете его, основываясь на сплетнях и зависти убогого пролетария к тому, кто выше его во всём, — Ольга содрогается от гнева, — Вы ничего о нём не знаете. Он говорит на десяти языках, понимает искусство и музыку, хорошо одевается. Он видит мир… видит меня так, как никто из вас, глупых фанатиков, никогда не увидит. Ваш хаос — это грязь, кровь и тупое разрушение, его хаос — это творчество. Сила и преображение!       — Творчество?! — Андрей заходится грубым хохотом, который заставляет содрогнуться и её, и Старцева, — Вы знаете, что он «творит» в своих подвалах на Мойке? Знаете, сколько девушек исчезло, которых он тоже находил уникальными? Он не учёный, Ольга Константиновна, и даже не человек искусства. Это мясник в бархатных перчатках! И ваш дядя-вампир никакой не лекарь. Они одного поля ягоды!       — Ложь! — разъярённо взвизгивает она, — Гнусная, завистливая ложь! Вы боитесь его, потому что он является тем, кем вы никогда не станете. Боитесь, что он откроет мне двери в мир, где ваши жалкие бомби ничего не значат и где можно менять правила игры не в подворотнях, а в салонах у власти.       — Это я-то боюсь?! — вот в трусости его давненько никто не обвинял, — Ваш Юсупов — вот кто настоящий трус. Мужик в бабьей юбке и животное, лишённое представлений о чести и совести. Извращенец, который покушается на вашу молодость!       — А вы, Андрей Алексеевич? Разве вы не хотите на неё покуситься?       Её слова повисают в воздухе. Острый осколок стекла вонзается Андрею в самое нутро. В его глазах на миг мелькает нечто большее, чем ярость, но та паника быстро исчезает под новым валом гнева. Жар разливается по шее, лёгкие сжимаются. Олины речи — удар ниже пояса. Василий застывает, как вкопанный.       — Я не князь Юсупов. Я не охочусь на девочек в подворотнях и не ломаю их в своих роскошных будуарах развлечения ради, — Андрей сглатывает тяжёлый ком. Добавляет, дрожа от ярости, — Но да, вы правы. Вы молоды, красивы и умны, как чёрт! Но эта... похоть, о которой вы так лихо заговорили, находится вот здесь, — он тыкает себя пальцем в грудь, — В этой комнате, в этой нищете, рядом с вашими колбами и формулами. Она не играет с вами в кошки-мышки! Она просто... есть. Грубая, человеческая и, возможно, грязная. Но это не то же самое, что извращённое желание Юсупова сделать вас частью своей коллекции.       — Ваша человеческая грязь не является оправданием, — парирует Ольга, хотя её голос теряет прежнюю ледяную уверенность, — Она не объясняет вашу зависть и ваше желание контролировать меня, как вы пытаетесь контролировать Васю и свою жалкую революцию! Феликс Феликсович способен построить целую империю, а вы смогли построить лишь эту конуру. Вы хотите меня? Хотите обладать мной, как он, но только своими варварскими методами?       Старцев отшатывается куда-то в сторону, поджимая бледные губы. Андрей чувствует его клокочущую обиду, но думает совсем об ином.       — Я хочу, чтобы вы остались живой, — выдавливает он, преодолевая весь свой могучий гнев, — Той девушкой, которая учит меня читать и делать бомбы. Не сломанной куклой в княжеской постели, не его тенью и не трупом в Неве. И пусть это желание эгоистичное, в нём нет ни толики той жажды уничтожения, которая есть в Юсупове. Вы для него — просто очередная диковинка. Для меня вы… Для меня ты была шансом на что-то большее, чем эта вечная грязь и ненависть.       Ольга застывает. На мгновение её маска трескает. В глазах мелькает что-то неуловимое. Растерянность? Страх? Сомнение? Чтобы это ни было, оно сразу пропадает в озере яда.       — Шанс на что? — криво усмехается она, — На вашу вечную войну на задворках приличного общества? На вашу пролетарскую любовь в этой вонючей дыре? Нет, благодарю! Мне предложили другой шанс. Шанс на силу, на власть, на красоту разрушения, о которой вы, с вашими кустарными бомбами, и мечтать не смеете! Его мир — это вызов. И я его принимаю.       Она наклоняется, чтобы подобрать разбитый флакон с остатками жидкости на дне.       — Вы испортили его подарок, — презрительно замечает она, — Как портите всё, к чему прикасаетесь. Грубость, тупость, зависть — вот ваша формула, товарищ Молоканов, — Оля направляется к двери, — Уроки окончены. Не смейте искать меня. Если я увижу вас возле дома моего дяди или где-либо ещё… — она не договаривает, но угроза повисает в воздухе, — Вася, прощай.       Она разворачивается на каблуках и вылетает из комнаты, со всей силы хлопнув дверью. Остаётся только тяжёлый, приторный аромат духов, смешанный с запахами табака и плесени. Василий стоит, точно парализованный, и смотрит то на дверь, то на Андрея, который, тяжело дыша, опирается о хлипенький стол.       — Что ты наделал? — хрипло выдыхает Старцев, окончательно остановив на нём взгляд, — То, что ты сказал про Юсупова… Это правда?       — Это хуже правды, — зло отвечает Андрей, — Юсупов — это чума. И Олечка только что прыгнула в самое её пекло.       — Ты её?...       — Какое это имеет отношение к делу?       — В сущности, никакого, — Василий сводит брови к переносице, а его лицо искажается невиданной прежде мукой.       Пусть ударит. Пусть назовёт это предательством, вызовет на дуэль, оскорбит или оскорбится. Андрей заслужил. Он будет даже рад, если Вася найдёт в себе силы на то, чтобы отстоять свою любовь.       Но вместо этого Старцев хватает со стула пиджак и выбегает из комнаты.       А где-то вдалеке, в сияющем центре этого гнилого мира, Ольга Граббе принимает букеты цветов, ходит по ресторанам и впервые позволяет мужчине себя целовать. Где-то там происходит разрыв её шаблонов — та самая химия, которая ей строго-настрого запрещена. Формула реакции искажается, тигель раскаляется докрасна. А будущее пахнет кровью и безумием, как эти проклятые, разлитые на полу духи.       Весна приходит и уходит незаметно. Улицы тонут в сладком летнем мареве, воздух кипит от жара и скопившегося напряжения. Василий остаётся в Петербурге, вопреки всем угрозам, но в его и без того непростом характере появляется некоторая истеричность. Он почти не разговаривает с Андреем и целыми днями пропадает неизвестно где. Так и живут.       Их комнаты, которые Ольга любезно окрестила конурой, наполняются тлеющей безнадёжной тишиной, где нет места ни разговорам, ни приятному времяпрепровождению. Единственное, что хоть как-то выбивается из череды сурковых будней, — это встречи с большевиками, которые Андрей отчасти считает своим ритуалом. Слова о классовой борьбе и восстании отскакивают от его сознания, как от стенки горох. На их фоне маячит один образ: Олечка в бесстыдных объятиях Феликса Юсупова.       Андрей возвращается с собрания поздним вечером, переступая порог в пустующую комнату. Он зажигает коптилку. Жёлтый неровный свет выхватывает из тьмы убогую обстановку: две койки, стол, заваленный бумагами и патронами, полупустой графин. На стуле висит пиджак Василия — дорогой, но сильно поношенный, с винным пятном на лацкане. Андрей снимает потрёпанную рубашку. В ушах звенит.       Дверь открывается с тихим скрипом. Василий входит, не глядя на Андрея. Его лицо в тусклом свете кажется высеченным из серого камня — резкие скулы, глубокие тени под глазами, плотно сжатые губы. Той прежней мягкости, почти детской открытости больше нет. Вместо этого — какая-то закалённая, хрупкая и одновременно опасная жесткость. От него пахнет женскими духами, дешёвым вином и пылью улиц.       — Где был? — ради приличия спрашивает Андрей.       Василий подходит к столу, чтобы налить себе воды. Пальцы слегка дрожат.       — Видел её в Летнем саду, — вдруг произносит он, — С ним.       — И что? — внутри всё сжимается в липкий комок.       — Она… — Василий делает паузу, подбирая слова, — Она не похожа на себя. Одета, как кукла, глаза пустые, смеётся ещё фальшивее, чем раньше. Они сначала гуляли, о чём-то разговаривая, а потом я увидел, как они целовались в карете, — его челюсть напрягается, — Наталья Павловна и Глафира Александровна прикончат сначала меня, а потом её, если узнают. А Олег Константинович сверху добавит.       — Вы говорили с ней? — только одному Господу Богу известно, каких трудов Андрею стоит не сорваться на крик.       — Нет. Я не стал подходить. Побоялся, что если сделаю шаг, то убью этого подонка посреди улицы.       Андрей представляет поразительную в своей мерзости картину: Олечку с распухшими губами, утомлённую, поддающуюся навстречу другому мужчине и его жестоким, но безусловно красивым рукам. К горлу подступает тошнота.       — Что будем делать? — спрашивает Вася с какой-то дикой, почти истеричной надеждой в голосе, — Нельзя оставлять её с этим чудовищем!       — А что мы можем сделать? — Андрей стискивает зубы, — Штурмовать его дворец на Мойке? Убить его в той же постели, в которой он её... Ольга ему верит. Она хочет быть там.       — Но она же гибнет! — Старцев ударяет кулаком по столу — Ты же видишь, во что он её превращает!       — Вижу, —  Андрей распахивает окно. В комнату врывается спёртый, горячий воздух, несущий отдалённые звуки города: гудки пароходов, крики пьяниц, скрип пролёток — Но пока она с ним, он неприкосновенен. А мы для неё — враги.       — Она ещё дитя! Она не понимает!       — Она всё понимает, Вась. Она дура, но отнюдь не полная. Если ей нравится обслуживать эту блистательную падаль, пожалуйста. Я и пальцем не пошевелю, чтобы достать её из ямы, в которую она с таким удовольствием прыгнула.              — Мы не можем её бросить, — Василий в отчаяние всплёскивает руками, — Я выяснил, что именно на Юсупова работает Дашков. Это настоящий змеиный клубок! Они её убьют, если узнают, что она нам помогала.       — Это её выбор, — отрезает Андрей.       Взревев от бессильной ярости, Василий рухает на стул. Андрей поднимает с подоконника схему устройства для подрыва моста. Олины пометки на полях чертежа кажутся письмами с того света.       — Я умру, если с ней что-то случится, — шепчет Вася, — Я так её люблю, Андрюш... С первой встречи. Это на всю жизнь, понимаешь?       — Ты молод и глуп. Поверь, оно пройдёт быстрее, чем ты успеешь умереть.       — Нет. Это навсегда.       Навсегда...       Да, пожалуй, чувства к ней у всех не имеют срока годности. Только лишь один Юсупов — её первая и самая глупая попытка — станет исключением из правил. Андрей долгие годы будет спрашивать себя, как князю удаётся уничтожать женщин с таким потрясающим хладнокровием. И ответ ему очень не понравится.       Потому что он будет означать, что Феликс Юсупов победил в той игре, о существовании которой даже не подозревал.       Июнь растягивается на целую вечность. Андрей живёт машинально, по привычке, усиленно гоня от себя образ рыжей ведьмы, на которую не хватило костра. Желание встречи — пусть даже случайной — преследует его денно и нощно. К этому чувству примешивается лёгкая брезгливость, связанная с тем, что Оля опустилась до Юсупова. Андрей знает, чем всё закончится в результате, и страстно надеется на это в глубине своей объятой ревностью души.       Его пророчество сбывается с пугающей точностью. В конце месяца, когда проливные дожди обрушиваются на Петербург плотной, лишённой брешей стеной, за дверью раздаётся тихий, но отчаянный стук. Андрей не спешит открывать. Затушив папиросу, он откладывает от себя томик со стихами Пушкина, упорно изучаемый им в последнюю неделю. Стук робко повторяется.       Медленно поднявшись, он направляется к двери и открывает её без всяких вопросов. Картина, открывшаяся его глазам, достойна пера художника, зацикленного на библейских мотивах. Падение святой. Или Мария Магдалена, пришедшая каяться? Наверное, второй образ Олечке будет ближе. Святой она никогда не была.       Она стоит, привалившись к косяку. По щекам, размывая косметику, бегут дорожки беззвучных слёз, волосы спутанной тучей окутывают бледное худое лицо. Не ослепительная графиня стоит перед ним и даже не гений химии. Просто зарёванная девчонка в мятом платье, за которой волочатся остатки былой гордости, невинности и чести.       — Он узнал, — хрипло шепчет Ольга.       Андрей без слов пропускает её мимо себя и сразу же захлопывает за гостьей дверь, отрезая их от остального мира. Тяжёлый шлейф княжеского запаха едва не сбивает его с ног.       — Узнал? — переспрашивает он, не приближаясь. В воздухе натягивается струна.       — О да, милый Андрей Алексеевич, — она надтреснуто смеётся, — Я видела его в ложе за кулисами с этой актриской из Михайловского. Он даже не счёл нужным спрятаться. Улыбался мне через её плечо, пока она надрывалась под звуки органа. Он будто... проверял меня, — Ольга обхватывает себя за плечи, — Оказывается, он с первого дня мне изменял. Проститутки, актрисы, танцовщицы, жёны его так называемых друзей... Я решила, что тоже могу менять правила игры, — в её мёртвых глазах мелькает бешеная искра, — Разве я борюсь не за равенство и не за право женщины распоряжаться собой? Я сама выбрала. Не первого встречного, а красивого и умного студента-анархиста. Чтобы вспомнить, что моё тело принадлежит мне, а не Юсупову.       — А он? — сухо спрашивает Андрей.       — Он устроил сцену. Орал, как резаный. Говорил, что мой «свободный выбор» — это всего лишь пошлое подражание его собственному поведению, доведённое до абсурда глупой бабой. Всю мою борьбу он назвал глупым фарсом. Что, мол, я не суфражистка, а шлюха, нашедшая для себя благородное оправдание. И самое страшное… — подавившись всхлипом, Оля заламывает руку, — После этого я усомнилась в себе и своём праве. Он превратил мой акт свободы в жалкую пародию и подтверждение его правоты! Он раздевал меня словами, Андрюш! И там была только грязь, — последние слова срываются на жалкий шёпот, — Я сбежала.              Она стоит, сгорбившись под тяжестью свалившегося на неё ужаса. Андрей видит не физические раны, а истерзанную душу. Юсупов уничтожил её с садистским удовольствием. Гордость, самоуважение, веру в себя — всё, до чего смог добраться. Превратил глупый, но важный для Оли бунт в идиотскую пошлость.       — Я предупреждал, — Андрей подходит ближе, накрывая своей тенью её сгорбившуюся фигурку, — Но вы… ты, как обычно, посчитала, что знаешь всё лучше всех. Мать тебя убьёт.       — Я знаю! — в отчаянии вскрикивает она, закрывая лицо руками, — Я не хотела, чтобы так получилось. Феликс был первым, и я думала… думала…       — Что он женится на тебе?       — Нет! Я не настолько глупа, чтобы искренне верить в то, что он хоть какую-то женщину обрадует предложением. Но мне казалось, что у нас всё… серьёзно. А оказалось, что любовь живёт не три года, а три месяца! При чём, только с моей стороны! Он, по-моему, даже не заметил, что я ушла, — зарыдав пуще прежнего, Оля делает неуверенный шаг вперёд. Не встретив сопротивления со стороны Андрея, она утыкается лицом ему в грудь. Он не отталкивает, но и не обнимает, — Мне так жаль. Я так виновата перед тобой и Васей… Простите, что ушла.       — Бог простит, — заученно произносит он, не зная, что ещё можно сказать. Для утешений Старцев подходит всяко больше, чем казак, не способный осознать даже собственные чувства.       — Андрей… — она запрокидывает голову, кончиками пальцев касаясь его груди, — Пожалуйста, давай мы… Не из жалости. Просто, чтобы я почувствовала, что кто-то ещё может меня желать. Что я не грязная.       Она ищет не близости, а подтверждение тому, что Юсупов был не прав. Это крик утопающей, которая хватается за последнюю соломинку. Андрей не уходит, но и не делает шага ей на встречу. Он смотрит в её искажённое болью и стыдом лицо. Видит невидимые синяки на сердце. Чувствует её желание убежать от собственного унижения в чужие руки. Ещё один способ саморазрушения. Игра по правилам Юсупова, только на другом поле.              Андрей медленно поднимает руку. Не для того, чтобы обнять. Он накрывает аккуратные девичьи пальцы большой шершавой ладонью.       — Нет, — твёрдо произносит он, — Не так.       — А как?       — Не для доказательства ему, — он сжимает её руку, не давай Ольге ни отдёрнуться, ни приблизиться, — Ты заслуживаешь большего.       Она смотрит на него широко раскрытыми глазами, полными слёз. В её зрачках плещется непонимание, как будто он говорит на давно забытом языке.       — Кажется, я больше ничего не заслуживаю. Мне так стыдно за это всё. Я такая... такая слабая.       — Ты не слабая, — хорошие, человеческие слова даются ему крайне нелегко.       — Тогда не было бы этих слёз.       — Не плачет только мёртвое.       Он отстраняется, стараясь не смотреть на неё. Ему не хочется искушать себя и давать ей пустую надежду. Им нельзя. Слишком многое стоит между ними стеной. Оля может сколько угодно играть в бунтарку, но это не отменит её происхождение. Она — графская дочь, а он...       Кто он, собственно говоря, такой? Брат Степана Разина? Беглый казак? Такое же ревнивое, мерзкое чудовище, как и Юсупов? Что он может дать женщине, кроме вековой боли и целой тонны отвратительных воспоминаний? Ольга чересчур юна и нежна для него. Ни её язвительные замечания, ни редкий ум, ни хитрость не встанут в один ряд с его грязной пролетарской... любовью. Если, конечно, это можно так назвать. Андрей ни секунды не потратил на то, чтобы обдумать свои чувства. Они есть. А какие — не суть важно. Он в любом случае не имеет на них никаких прав.       — Останешься здесь, — он поправляет рубашку, — На день, два или... На любой срок. Вася будет только рад.       Её ноги подкашиваются. Оля опускается на грязный пол, сотрясаясь в глухих рыданиях. Андрей не отваживается к ней прикоснуться. Его лицо остаётся каменным, но в глазах, обращённых в темноту за окном, горит холодный огонь.       Сегодня победа за Юсуповым. Он добился своего, сломав Олин дух и доказав, что его методы — унизительные слова и змеиный яд — работают безупречно. Князь без труда одержал над ними верх, потому что Олечка ему поверила. Поверила в его право судить.       Андрей кидает взгляд на её согнутую спину и рыжие волосы, которые растеклись лавой по острым плечам. Пусть плачет. Он поднимет не только её, но и оружие. Не для революции, а для личного расчёта. Месть не будет горячей. Она будет выверенной, как химическая формула, и столь же извращённой, как княжеский ум.       Ждать Андрей умеет.       Василий приходит в восторг, когда узнаёт, что Оля вернулась. Он не задаёт ей вопросов и не докучает. Просто принимает её, как принимал в прошлом и будет принимать в будущем.       Будущее...       Андрей расставляет буквы на бумаге. Точка  «А» — Феликс Юсупов, уверенный в своей безнаказанности. Точка «Я» — его полный публичный крах. Между этим — люди, слабости, информация и умение ждать годами, если понадобится. Оля права: слова — это инструмент. Чтобы вести за собой толпу и отомстить лично князю. Андрей пока что не знает полной формулы, но ему точно известно, что реакция будет необратимой. И катализатором станет его собственная, выдержанная в ледяной воде ненависть.       Они не говорят с Олей на счёт того, что между ними происходит. Андрей не знает, чувствует ли она к нему хоть что-то.       Тишина в их конуре становится четвёртым жильцом. Ольга спит на его кровати и помогает по дому. В её механических движениях и пустых взглядах прослеживается влияние Юсупова. Андрей не лезет к ней. Каждый день, видя её белое лицо, он чувствует ревность и жалость, сплавленные воедино. Ревность не только к князю, но и к её боли, в которую она никого не пускает.       Василий заполняет тишину нервной болтовнёй о новостях с улицы, о слухах, о революционных планах. Он осыпает Олю маленькими знаками внимания. Приносит ей хорошую кровь из больницы, делает чай, подкладывает лишние кусочки сахара. Ему достаточно её присутствия.       Андрей замечает, что иногда Оля на него смотрит. Это признак чувств или привязанности? Он умеет понимать подонков, жандармов и опасность, но эта маленькая гордая женщина его познанию не даётся. Нужна ли ей его защита? Или она просто терпит его присутствие?       Иногда, глубокими ночами, когда Вася засыпает, а Оля лежит на кровати, повернувшись лицом к стене, Андрей смотрит на её силуэт во тьме. На линию плеча под грубым шерстяным одеялом, на блестящие кудри, раскиданные по подушке, на узкую спину. Он всё ждёт, что Олечка заговорит, подаст ему сигнал или хотя бы крошечный признак жизни, но она остаётся неподвижной.       В начале осени её — сумасбродную беглянку, о чьём романе с князем прознала вся семья и ещё десять чужих — забирает взбешённая мать. Оля оказывается под домашним арестом. Ей запрещают даже общение с дядей, которому, как оказалось, нельзя было её доверять. Василий погружается в новую пучину отчаяния, лишившись безмолвного, но приятного Олиного общества. Наталья Павловна приходит к нему в момент, когда Андрей отсутствует, устраивает жуткий скандал и ставит крест на их дружбе с Олей.       Так, по крайней мере, думает эта злобная баба. Олечкин отец и старший брат возвращаются с войны, которую император позорно проиграл, и всё семейство обосновывается в Петербурге на постоянной основе. Оля каждую ночь удирает из дома в то место, которое когда-то прозвала конурой. Андрею физически больно от её присутствия, но он всегда открывает перед ней дверь.       И вот тогда это случается. Всё ещё осень или уже зима... Он потом не вспомнит. Не сможет воссоздать ни сорок, ни пятьдесят лет спустя, потому что Оля навечно останется миражом. Тенью. Не той, что в нём жила, а плотной и осязаемой, как дым, которому приказали жить до рассвета.       — Я хочу, — скажет она, заявившись глубокой безлунной ночью, — Не из-за Юсупова. Не чтобы отомстить. Просто хочу.              И Андрей скажет «Я тоже», ещё не ведая, каким кошмаром это обернётся для них всех.       Никаких слов. Ни одного признания. Не будет даже страсти. Только стойкое, навязчивое желание стереть с её кожи княжескую грязь и чужеродная нежность, которую он не сможет облечь в осязаемую форму. Она окажется слишком чистой, слишком графиней для него, но зато никогда не предаст, представив вместо него другого. Андрей, в общем-то, знает, что Оля не любила Юсупова. Симпатия? Безумное влечение? Очарование? Тысячу раз «Да». Но любовь...       Разве кто-то из них умеет?       Целуя её в последний раз девяносто восемь лет спустя, Андрей, которого никто уже не будет так звать, скажет, что да, любовь была. Наблюдая за тем, как Юсупов, сломавший на его глазах молодую девочку, страдает по равнодушной, выжженной до термоядерной горечи женщине, он признает перед собой: даже такие чудовища жаждут оказаться на поводке.       Но сейчас, пока Оля содрогается под ним в попытке забыться, пока Андрей чувствует на ней сладкий запах другого мужчины, пока Юсупов терзает шею очередной незнакомки, а его бывшая невеста затягивает грудную клетку бинтами и сигает в океан революции, чтобы высушить его до дна, любви не существует.       Есть только те смутные, давно позабытые слова. Расскажу ему про другое... Про девицу с воронёным волосом. И тебе про неё же могу. Аль про рыженькую...       Это какая-то безумная цепь. Что-то иррациональное и искусственно созданное. Потому что Феликс Юсупов не мог так виртуозно испортить жизнь тому, кого он никогда не знал! В этом всём прослеживается какой жестокий замысел... Божий ли хоть на долю? Чья бы рука не вела их по доске, они все заранее обречены.       Но это потом... А пока есть только Оля, жадно глотающая воздух в объятиях мужчины, чьего истинного имени ей ещё долго не доведётся узнать. Есть Вася. Глупый, влюблённый, достойный Олечки больше, чем все её поклонники и любовники вместе взятые. И есть Андрей, впервые по-настоящему чувствующий женское тело. Он смутно помнит имена других. Потому что до Ольги не было никого живого. А после...       А после не было уже его.       Это не превращается в роман. Оно становится необходимостью. Чем-то настолько важным, что Андрей принимает и понимает только её — девочку, которая младше его на несколько столетий, революционерку и суфражистку столь же никчёмную, как холостой патрон. Актрису, которая умеет играть и химию, и русский бунт, и любовь в княжеской постели. Олечка. Что-то на границе инстинкта и слепой веры. Что-то вне понятия времени и мысли. Смесь греховного желания, мечты о человеческом тепле и жажде выгрызть из неё всё, что Юсупов трогал. Сразу и не понять, где начинается искренность. Наверное, она плавает где-то на дне стеклянной колбы. Там ей самое место.       Вася обо всём узнаёт. Случайно, конечно. Просто однажды приходит с утра из кабака и застаёт свою первую и единственную любовь в постели своего же друга.       И он это... принимает. Без злобы или зависти. Разве что слегка кричит, слегка обижается, слегка дырявит стену «Маузером», чем доводит Олю до той стадии, где она начинает орать и швыряться вещами. Перманентное присутствие Андрея в жизни придаёт ей смелости. Она окончательно выбирается от той раковины, в которую сама же себя загнала. Возвращается её старая версия, полная контрастов, необузданного огня и химии.       Вася, задетый за живое, всё же остаётся на её условиях. Возобновляются уроки и опыты. А ещё появляется нечто новое. Оля действительно начинает говорить, что думает:       — Эту революцию мы проиграем, — заявляет она, вырвав томик Энгельса у Василия из рук, — Но ничего страшного, у нас ещё будет шанс. Именно у нас, товарищи. Не у Ленина и не у Троцкого. Я решила, что большевизм абсурден. Поэтому с завтрашнего дня мы начнём посещать собрания анархистов.       Её безумная манера принимать решения где-то на задворках своего сознания, а потом озвучивать окружающим итог, выводит Андрея из себя. Как будто у других людей в принципе не может быть никакого мнения!       — Я не хочу к анархистам, — высказывается он, — Я хочу собственную группу.       — Для этого у нас нет ресурсов.       — Как это нет? Вы с Васей...       — Вася не получит ни копейки из своего наследства, а я всё ещё наказана. Лишних денег ни у кого из нас не водится. Значит, нам нужна стая, к которой можно прибиться.       — Мы уже прибиты к Ленину, — замечает Старцев, — Гвоздями.       — Не говори ерунды. Одним большевиков больше, одним меньше... Поверь, твоего отсутствия никто даже не заметит. Зато анархистам мы придёмся по нраву. Их мало. Там будет цениться любой голос.       Время течёт, как густая смола, оставляя на всём налёт грязи и копоти. Революция тысяча девятьсот пятого года захлёбывается в крови и обещаниях Манифеста, оставив после себя не свободу, а усталую озлобленность. Их маленькая команда, прибившаяся к анархистам-коммунистам, мечется между подпольными типографиями, экспроприациями для партийной кассы и вечными спорами о тактике. Ольга находит в этом кипучем котле новую точку опоры. Её мысли мечутся от бомб до более изощрённых средств: невидимых чернил, составов для поджогов и ядов. Она говорит громче, спорит яростнее, смеётся резче. Василий остаётся мостом между ними и нормальным миром. Он добывает не только информацию, но и деньги через старые знакомства и изредка приезжающего Георгия Сергеевича. Андрей ведёт свою войну и собирает сведения о Юсупове, его связях, увлечениях и привычках. Имя Дашкова, верного княжеского пса, всплывает всё чаще.       Однажды он сам к ним приходит, чтобы запугать Олю. Входит без стука, без какого-либо человеческого предупреждения, даже без оружия, чтобы показать, что никто ему не страшен. Сопровождающих его мужчин он оставляет за дверью. Василий реагирует первым, направив на него свой неизменный «Маузер». Он толкает Олю себе за спину, пока Андрей пытается незаметно запихать листовки в ящик с бельём.       Дашков едва ли удостаивает его внимания. Он выглядит необычайно внушительно даже по вампирским меркам. Чёрные, ниспадающие на лоб волосы, короткая, аккуратно подстриженная бородка, тёмно-красный галстук под распахнутым дорогим пальто. Один глаз имеет глубокий карий оттенок, а на месте второго блестит жёлтый протез, напоминающий змеиное око. Он высок, неплохо сложен, несмотря на отсутствие развитой мускулатуры, и красив какой-то нечеловеческой, волчьей красотой. На лице — маска выверенной вежливости, но в уголках губ читается презрение.       — Уберите пистолет, Василий Ильич, я здесь не по вашу душу, — его голос источает ядовитую насмешку и лёгкую хрипотцу, — Если бы Дружина хотела привлечь вас к ответственности, вы бы давно покоились в канаве на потеху воронью.       Старцев пропускает мимо ушей его приказ, щёлкая снятым затвором. Андрей, являющийся отнюдь не главным героем этой пьесы, аккуратненько вынимает кинжал из-за голенища. На всякий случай.       — Ольга Константиновна, уделите мне пару минут своего драгоценного времени? — из-за отсутствие глаза тяжело разобрать, куда Дашков смотрит.       — Говорите, — холодно бросает она. В смелости ей точно не откажешь.       — Мне поручено выразить обеспокоенность вашими нынешними связями, — он склоняет голову в бок, — Некоторые лица представляют серьёзную опасность не только для репутации, но и для жизни. Особенно те, за кем числятся провинности перед Дружиной и Негласным комитетом в частности.       Вася вспыхивает от ярости, поняв, что речь идёт о нём.       — Да как вы смеете?       Дашков делает вид, что не услышал.       — Ваш отец, Ольга Константиновна, долгие годы радовал Священную Дружину идеальной исполнительностью. В связи с последними событиями мы были вынуждены отправить его на заслуженный отдых, — он скалится. Андрей недоумённо изгибает брови. Неужели Дашкову известно, что Олечкин отец слегка помутился рассудком после войны? — И только от вас зависит, где он его проведёт: в кругу семьи или на кладбище.       Девичьи губы дрогают. Отодвинув Василия в сторону, Оля делает смелый шаг вперёд и упирается в Дашкова ненавидящим взглядом.       — Вас послал Юсупов.       — Вы себе льстите, графиня. Князь забыл о вашем существовании через несколько дней. К тому же он, будучи человеком благородным, никогда бы не стал опускаться до ваших грязных подпольных игр. У него есть дела поважнее.       — Тогда от чьего лица вы говорите?       — От лица ваших доброжелателей.       Андрей чувствует, как гнев сжимает горло. Этот шакал пришёл сюда, чтобы угрожать ей и Васе! Как смеет это инфернальное чудовище выставлять их в таком свете?       — Передайте им, что я сама выбираю, с кем и в какие игры мне играть, — звенящим от ярости голосом произносит Ольга, — Убирайтесь отсюда, пока целы.       Дашков брезгливо морщится. Его взгляд на мгновение останавливается на Андрея. Ни ненависти, ни хотя бы интереса. Он видит перед собой лишь очередного революционера. Откуда ему знать, что дело куда обстоятельнее, чем кажется?       — Ваш выбор, графиня. Последствия также останутся на вашей совести. А вас, господин Старцев, я больше не буду предупреждать. Сами знаете, что случится, если я ещё хоть раз услышу ваш свободолюбивый писк рядом с настоящими, чистокровными вампирами.       Он выходит, оставив за собой угрожающий кровяной шлейф. Оля оседает на скрипучую кровать, запуская руки в волосы.       — Они убьют отца, — шепчет она, подавляя всхлип, — И Серёжу, и Олега, и матушку... И вас.       — Пусть попробуют, — Вася бросает пистолет на стол.       — О чём говорил этот пёс? — Андрей занимает место напротив Оли, стараясь не поддаваться её волнению, — Чем таким занят Юсупов?       — Откуда мне знать? — слабо огрызается Ольга, — Он всегда в делах. Или, вернее, в их подобие.       — Дашков говорил о чём-то конкретном. Если ты знаешь...       — Я ничего не знаю, Андрей, — в её тоне проскальзывает обида, — Ты ставишь под сомнения мои слова?       — Нет. Лишь хочу убедиться, что...       — Мне пора домой. Таша обещалась сдать меня матери, ежели я ещё хоть раз вернусь позднее десяти.       Андрею хочется, чтобы она осталась. Хочется даже попросить её об этом, как он никогда и никого не просил. Но он не находит в себе ни смелости, ни того самого запала. Без Олечки он кажется себе пустым, с ней — до абсурдности глупым, неловким и странным. Как будто они разговаривают на разных языках.       Она уходит. Всегда уходит, чтобы потом вернуться, зализать его раны, залатать собственные, не сказать ни слова — и снова пропасть. Близость из раза в раз выходит спонтанной, болезненной и на грани надрыва. Ольга ни к чему не обязывает Андрея. Не спрашивает, любил ли он других, не интересуется его прошлым и даже не пытается узнать, сколько ему на самом деле лет. Едва ли её вообще волнует, что или вернее кто скрывается под маской. Ей нравится Андрей. А Фрол... Его она бы никогда не смогла принять.       Петербург накрывает душная волна Столыпинской реакции. Маленькая комната сменяется на чуть более просторную, но не менее мрачную квартиру в Песках, которую им удаётся снять на деньги от продажи фамильной Олиной броши. Андрей старается не брать во внимание тот факт, что эту брошь Олечка украла у матери.       Юсупов остаётся неприкосновенен. Дворец на Мойке охраняется не только жандармами, но и лично Дашковым. Попытка Андрея приблизиться чуть не стоит ему жизни — серебряная пуля Дашкова проходит в сантиметре от его плеча. Андрей возносит запоздалую благодарность Настасье за маску, которую она вручила ему в тот день, когда он избавился от Тени. Он никогда не выходит на задания с открытым лицом, не носит партийной клички и везде представляется разными именами. Очень действенная политика. Андрею не нужно, чтобы под него начали копать.       Князь во всю блистает на балах, коллекционирует скандалы, прыгает, как кузнечик, между Петербургом, Лондоном и Парижем, милуется с императорской семьёй в Крыму и даже не подозревает, что за ним ведётся слежка.       Годы сжимаются, как удавка. Оля живёт на разрыве. Ночью — революционерка, днём — раскаявшаяся графиня, вынужденная посещать светские рауты под присмотром матери и двух братьев, один из которых — офицер. Серёжа, недавно женившийся на богобоязненной кроткой девице из хорошей семьи, ждёт своего первенца. Олегу невесту только ещё ищут. Одна лишь Оля ставит родителям ультиматум: попробуйте выдать замуж — приму постриг и уйду в монастырь. Мать даёт ей три года. Ни днём больше, ни днём меньше. Такому развитию событий способствует Наталья Павловна. Она готова сечь Олю розгами за скверное поведение и буйный нрав, но в глубине души она настолько привязана к своей воспитаннице, что все только диву даются. Кажется, что сорви Оля платье на балу и пройдись на руках средь танцующих пар, Таша бы и на это закрыла глаз.       Ольга продолжает сбегать из дома на постоянной основе. Иногда она остаётся на ночь. Сворачивается рыжим котёнком у Андрея под боком и бессознательно прижимается к нему спиной, ища тепла. В эти редкие мгновения он забывает, как дышать.       Василий торгует книгами и даёт частные уроки математики, добывая крохи для анархистской группы и Олиных опытов. Он выгорает. Остаётся только нервная, ироничная жестокость. Он видит, как Оля смотрит на Андрея в моменты тишины, слышит её слабые поскуливания за стенкой и провожает её на рассвете, когда она мечется по квартире в поисках туфель или шляпки. Его любовь замирает на грани какого-то болезненного, хрупкого, молчаливого обожания.       В тысяча девятьсот шестом году разгоняют Первую Думу. Каждый день проходят казни. Оля висит на решётке Таврического сада, наблюдая, как казаки бьют толпу, а потом взахлёб рассказывают об этом Андрею. Знала бы она, что он с ними одной крови!       После третьюнского переворота влияние охранки усиливается. Сергей Граббе, обеспокоенный поведением сестры, заявляется в убогую квартирку анархистов и предупреждает Андрея о том, что Дашкову всё известно про её ночные вылазки.       — Он действует по своему усмотрению. Но если дойдёт до других... — Серёжа не питает никакой симпатии к Олиным увлечениям, но терпеливо их сносит, — Поговаривают, что Столыпин скоро сменит Витте на посту главы Священной Дружины. Пётр Аркадьевич быстро все ваши игры пресечёт.       — Мы учтём, Сергей Константинович.              — Вы должны не учитывать, Андрей, а просто взять и оставить в покое мою сестру. Увижу, что она к вам бегает, пристрелю обоих. Вас и Старцева. Понятно?       — Более чем.       Оля устраивает Серёже жуткий скандал, когда узнаёт о его визите. Ему приходится сложить оружие и отступить к Олегу, который давно понял, что его близняшка себе на уме. Между ней и братьями отношения окончательно портятся.       В тысяча девятьсот восьмом году в деревнях начинается страшный голод. Повсюду говорят о политических преступниках, содержащихся в Шлиссельбурге. Два года спустя Оля в порыве вдохновения разрабатывает яд, который растворяется без следа. И вот тогда её, блестящего гения, представляют «Бледным всадникам».       Террористическая анархистская группа появилась относительно недавно, но уже успела стать центральным звеном. Возглавляет её некий Карл. Олечке он приходится по вкусу. Загордившись собой и убедившись за несколько недель в твёрдой почве под ногами, она берёт Василия и Андрея и приводит их в самый центр подполья.       Вася первым смекает, что с этим Карлом что-то не так. Анархист харизматичен, умён и прекрасно разбирается в тактике городской партизанской войны. Его квартира на Гороховой является одновременно и штабом, и лабораторией. Но что-то в нём режет Васю — слишком гладкая удачливость, слишком много везения и слишком мало дела.       — Ты не чувствуешь? — шепчет он Андрею после собрания, где Карл с хищной точностью указал на утечку информации в соседней группе анархистов, — Он… как пустота. Как мертвечина.       Андрей хмуро наблюдает за Карлом, который ласково похлопывает Ольгу по плечу, восхищаясь её новым составом для поджога. Девчонка сияет, как новая монетка.       — От него воняет кровью, — Андрей поджигает папиросу.       — Думаешь, вампир? Работает на Дружину?       — Вряд ли. У Дружины совершенно иной почерк. А это...       — Почерк Дашкова, — догадывается Вася.       — А где он...       — Там Юсупов.       Старцев всегда понимает с полуслова. Наверное, именно поэтому они и дружат.       Подозрения Андрея крепнут. Карл чересчур осведомлён. Его информаторы в охранке кажутся вездесущими, а люди всегда выходят сухими из воды после экспроприаций и терактов. И этот плоский, оценивающий взгляд, иногда скользящий по Ольге... У Андрея от него кулаки чешутся.       Он начинает следить. И однажды, холодной петербургской ночью, он бесплотной невидимой тенью добредает с Карлом до доходного дома на другом конце города. Охрана оказывается слишком заметной. На руке одного из мужчин Андрей замечает чёрное изображение. Череп. Символ Священной Дружины! Их собачье клеймо!       Андрей забирается на крышу соседнего здания. Осмелев, сигает через узкий уличный провал. Олю от крови животных тошнит, поэтому пьют они только человеческую из больницы. От неё силушки всяко побольше! Шум, конечно, Андрей поднимает знатный, но охрана, стоящая внизу, обвиняет в том кошек.       Андрей находит щель в ставне чердачного окна и замирает.       Комната не жилая. Белые стены, яркие лампы, громоздкие камеры на треногах. И бледные, испуганные, полураздетые люди. Карл полулежит на обитой бархатом оттоманке, покуривая изящную чёрную трубку. Глаза горят, на губах играет извращённая усмешка. Он что-то говорит, отдавая приказы своим помощникам, мельтешащим вокруг. Те хватают людей за руки, ноги, волосы и ставят ближе к свету, заставляя принимать унизительные позы.       По спине пробегает ледяной пот.       Нет, пожалуйста, только не снова.       А потом начинается. Не просто порнография. Муки, истязания, унижения, доведённые до нечеловеческого предела. Крики, смешанные со смехом Карла и его друзей. Кровь брызжет на белоснежные стены и потоком хлещет на пол. Это не просто агония, снимаемая крупным, а настоящий конвейер страданий, упакованный в формат фотоплёнки.       Запахи страха, отчаяния и позорной немощи ударяют Андрею в нос, как кулак в солнечное сплетение. Не здесь, не сейчас... Тогда. В Батавии, в той азиатской колонии, когда Бальзар Койэтт... Ярче солнца вспыхивает память: щербинки на досках, впившиеся в спину, скрюченные запястья, грубые руки... Десятки рук, что сдирают одежду с тела. Невыносимая боль. Хохот Бальтазара. И чувство полного, животного унижения, смешанное с вонью чужого пота, крови и спермы. Фрол был беспомощен, как щенок. И они ломали его снова и снова, пока он глотал слёзы стыда и страха.       Желудок сжимается. Кислота ударяет в горло. Андрей едва успевает отползти от щели, как его тут же выворачивает наизнанку. Пот заливает лицо, руки трясутся. Он утыкается лбом в грязные доски, пытаясь заглушить крик. Не надо, я не хочу, я не выдержу... Он сжимает кулаки до чётких дугообразных отметин. Физическая боль отрезвляет.       «Я не Фрол. И Тени со мной больше нет. Никто не вытащит. Никто не ударит по лицу и не скажет подняться, пока я не сделаю это сам».       Андрей заставляет себя подползти обратно к щели. Он должен видеть. Должен знать.       Его взгляд сосредотачивается в одной точке. Каждый надсадный вопль бьёт по его собственной, давно зарубцевавшайся, но навсегда оставшейся с ним ране. Андрей видит не просто жертв — он видит себя. Молодого, сломанного, лишённого всего. Даже права на собственное тело!       «Зачем?! — проносится в голове мысль, прошибающая тошноту и панику, — Шпионаж? Нет... Это не для доносов. Это... для него. Для Юсупова. Он смотрит эти фотокарточки в своём дворце, попивая шампанское. Ему мало реальных жертв, ему нужна агония на плёнке».       Предположение о том, что Олечкин соблазнитель может так развлекаться, вызывает в Андрее столь жгучую волну ненависти, что он едва не ломает головой стену. Он хочет ворваться в эту комнату и разорвать Карла голыми руками.       В самый разгар действа дверь в комнату открывается. Входит мужчина в котелке и идеально выглаженном сюртуке. Дашков. Андрей ещё никогда не был так ему рад! Его жёлтый глаз-протез, застывший в одном положении, молчит, а вот во втором... Ни тени удивления или осуждения. И никакого удовольствия. Лишь лёгкая брезгливость к беспорядку. Карл мгновенно останавливает съёмку, и лицо его принимает подобострастное выражение.       Дашков подходит к столу и принимается рассматривать разложенные на нём бумаги, явно несвязанные с происходящим вокруг. Кивает, доставая из кармана толстый конверт. Карл принимает его с низким поклоном. Дашков бросает беглый взгляд на камеры, на измученных людей, на кровь. Его рот искривляется в неподдельной гримасе раздражения. Он говорит что-то резкое, кажется, указывая на необходимость уборки, и исчезает так же быстро, как и появился.       Андрей прижимается спиной к холодной стене. Его всё ещё колотит от страха и отвращения.       «Тряпка, — он подавляет новый рвотный позыв, — Думай, а не сопли на кулак наматывай!».        Значит, основное — это шпионаж. Информации для Дружины? Нет, скорее конкретно для Дашкова. А этот кровавый цирк... Это уже личная прихоть Карла. Его истинное «Я». Но почему Дашков закрывает на это глаза? Юсупов знает? Что если плёнки попадают к нему для особого... просмотра? Вековая ненависть к князю рисует в голове Андрея самые мрачные картины. Карл — исполнитель. Дашков — посредник. Юсупов — заказчик и бенефициар этого ада. Неважно, в курсе ли он. Сам факт того, что под его крылом творятся подобные зверства, уже ужасает!       Выходит, Карл — новенький среди них. Может быть, он был обращён самим Юсуповым? Значит ли это...       Андрей чуть не падает с крыши, когда понимает, что «Бледные всадники» — крепчайшая анархистская группа — это инструмент для устранения неугодных Юсупову людей под видом революционного террора.       «Оно никогда не закончится, — Андрей по своей новой странной привычке сигает с крыши вниз. Кости брякают внутри тела, по венам расползается колкая отрава, туманящая разум. Нога выворачивается под кривым углом, и он, не глядя и ни черта не чувствуя, забивается за гору трухлявых ящиков в первой попавшейся подворотне, — Оно будет продолжаться. Из года в год, из века в век. В России, в Нидерландах, в грёбаной Азии, в Европе... Везде, где есть люди и где есть... Такова суть вампира? Но ведь я никогда... И Вася бы не стал. И Оля бы не обидела невинного! В чём же тогда дело? Неужели в тех качествах, которые закладывает в нас сама матушка-природа? Может ли быть такое, что Юсупов действует под влиянием Тени? Нет, она бы не стала. Она любит тишину, одиночество и умиротворяющее гниение в недрах мрака. Она была готова убить меня за один неверный взгляд! А Юсупов гуляет во все стороны света. Значит, на её мнение ему наплевать. Он поступает осознанно. Он... Я не могу. Я не хочу. Мне надо... Надо бежать! Иначе Бальтазар... Те образы... Эта порода... Немедленно во Францию!».       Андрей возвращается домой только на следующую ночь. Василий сразу же замечает его состояние. Оля, пришедшая несколькими минутами раннее, ужасается, едва взглянув на него. Андрей посвящает их лишь в общее положение дел, упуская из виду большую часть деталей. Но даже этого оказывается достаточно, чтобы они лишились дара речи.       — Шпионаж, — хрипит Андрей, стараясь не смотреть на Ольгу. Ему стыдно за свою прошлую слабость, которую это зрелище воскресило, и за то, что такие вещи вообще существуют рядом с ней, — Дашков платит за информацию, а Карл... Он делает фотокарточки для себя. Или, возможно, для продажи.       Оля сначала ему не верит, но спустя пару минут она убеждается в том, что он говорит правду.       — Боже... — шепчет она, зарываясь пальцами в привычно лохматые волосы, — Для продажи кому? Юсупову?       — Вряд ли, — осторожно произносит Василий, присаживаясь рядом с ней, — Я знаю, что вы его ненавидите...       — А ты разве нет?       — Я тоже, — он сжимает челюсть, — Но между соблазнением и надругательством присутствует колоссальная разница. Юсупов... эстет, — Старцев содрогается, — Очень тонкая натура. К тому же, ужас какая самовлюблённая. Таким людям скучно наблюдать за другими. К тому же... Только не надо так на меня смотреть, хорошо? Мы должны быть непредвзяты в своей оценке, ибо поспешность в выводах ещё никого до добра не доводила. Юсупову не нужна сила, чтобы брать. Женщины и без того его хотят! И ему это нравится! Он любит близость из поклонения, а не из страха.       Ольга пропускает его слова мимо ушей. Андрей — тем более. В нём зреет мучительная потребность защитить Олечку от этого ада любой ценой. Его прошлое кричит внутри, требуя мести за неё, за молодого казака в далёком плену, за всех, кто познал этот кошмар на собственной шкуре. Юсупов становится для него воплощением мирового зла. И теперь оно угрожает Оле и всему тому, что Андрею так дорого в этой новой хрупкой жизни.       Ольга закрывает лицо руками. Её обожаемый соратник оказался филёром! И всё это — под эгидой Юсупова и Дашкова!       — Что нам делать? — в её голосе впервые звучит такое отчаяние, — Убить их?       — Нет, — Андрей хватает её за запястье, открывая свету худое лицо. Боги, как же она красива... — Слишком опасно.       — Значит, надо развалить группу, — неуверенно решает Вася, — Рассказать всем правду.       — Никто не поверит, — качает головой Андрей, — Мы должны бежать. Сегодня же!       — Трусость! — брякает Старцев, вскакивая на ноги.       — Позор, — подытоживает Оля.       Её ресницы дрогают. Василий горбит плечи, устыдившись своей резкости. Но их глаза говорят лучше тысячи слов. Нет.       — Бежать? — тупо переспрашивает Старцев, — Куда, Андрей? В Париж? В Женеву? Да, у них там тоже есть революция, но она не моя. Моя революция здесь, в этой грязи, с этими людьми. Я не могу бросить их, как крыса тонущий корабль. Убежать, значит, признать, что Карл и Юсупов победили. Я не хочу с этим жить.       Он отворачивается, глядя в закопчённое окно на мрак петербургской ночи. Это не просто отказ. Это отречение от их товарищества, от общей цели. Он выбирает другую войну. Андрей переводит взгляд на Ольгу. Она прижимает руки к груди, совсем от него отстраняясь.       — Мой отец… — она начинает тихо. Спустя несколько секунд нервно сглатывает, заставляя себя говорить чётче, — Дашков опять приходил. А ты ведь знаешь, каким батюшка стал после войны. Он не в себе. Иногда он не узнаёт мать, меня, мальчиков. Кричит по ночам. Дашков сказал ему, что я опозорила весь наш род и что я связана с террористами, которые убьют его внуков. Отец тогда чуть не застрелился. Олег едва успел отобрать у него револьвер. А матушка теперь смотрит на меня, как на прокажённую. Да и Ташенька… Если я исчезну, Дашков убьёт их всех. Моих родителей, братьев, Серёжину семью… Олег жениться собрался. Андрюш, он мне не просто брат, он — мой близнец, моя более удачливая и благоразумная версия. Это моя семья. Я ненавижу их за глупость, за дурацкие условности, но я не могу стать причиной их смерти.       В её взоре — смесь мольбы и вызова. Ты же понимаешь? Ты, вампир без прошлого, у которого никого нет? Понимаешь?!       Внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Логика Василия наивна и благородна, а страх Ольги осязаем. Они, конечно, по-своему правы... Нет, они смертельно неправы! Андрей видел Карла! Дашкова! Юсупова! Он знает, на что они способны! Остаться — это то же самое, что подписать себе смертный приговор.       — Вы оба… дураки, — выдавливает он, — Благородные, самоотверженные, чёртовы дураки. Вас убьют при первой же возможности. Или используют, как тех…       Василий упрямо вздёргивает подбородок.       — Мы будем осторожны. Развалим группу изнутри и найдём способ добраться до Карла.       — Он уже смотрит на Олю, как на кусок мяса! А что случится, когда он узнает, что вы такие же вампиры? Он вас со свету сживёт!       — Я не беспомощная! — вспыхивает Ольга. — Я могу постоять за себя. Мне хватит ума, чтобы не идти с ним в тёмный угол.       — Он не предложит тебе идти в тёмный угол! — рявкает Андрей. — Он прикажет своим людям схватить тебя посреди собрания или просто сломает ночью твою дверь! Ты думаешь, твои замки его остановят?! Ты играешь в революцию на бумажке, девочка, а он сражается в войне!       Его слова бьют наотмашь, но она и не думает отступить. Они с Васей просто не представляют масштаб угрозы! Господи, какие же они ещё... дети       Андрей делает глубокий вдох. Голос становится натянутым, как струна.       — Хорошо. Я уважаю ваше право на глупость. Но я сейчас же ухожу. У меня есть дела… в другом месте. Если передумаете, то найдёте меня в Париже.              Он собирается за две минуты. У него почти нет вещей. Потрёпанный чемодан, сменное бельё, оружие, патроны и пачка денег, добытая в последней вылазке. Андрей укладывается механически, совсем не глядя ни на Василия, ни уж тем более на Ольгу. Воздух в комнате пропитывается невысказанной обидой и горечью прощания.        — Андрей… — начинает Старцев.       — Не надо, Вась. Живите как знаете. Постарайтесь не сгинуть слишком быстро. Хотя бы ради приличия.       Он застёгивает чемодан. В Олиной позе читается оцепенение, как у зверька, почуявшего хищника, но не знающего, куда бежать. Он хочет сказать ей что-то… что-то человеческое. Предупредить ещё раз. Пожалуй, обнять. Но не говорит. Любое проявление слабости сейчас может сломать его собственное решение. Он просто кивает ей, как знакомой или товарищу, но отнюдь не так, как любимой женщине.       — Прощай, — шепчет Василий.       Андрей останавливается у порога, задержав руку на щеколде.       — Береги себя. И её, если сможешь.       Он захлопывает дверь. Звук быстрых шагов затихает в темноте лестничной клетки.       Андрей исчезает без следа. Через финские леса, по льду залива, с фальшивым паспортом и без единой мысли о друзьях. В Гельсингфорсе натыкается на целую группу русских вампиров. Он обходит их стороной, как очаг, из которого распространяется болезнь. Путь его лежит дальше, в Париж. Глядишь, в этой эмигрантской свалке народов и для него найдётся место!

***

      1910-1913 годы.       Осторожность Василия и Ольги длится три месяца. Три месяца нервных собраний и попыток Оли что-то выяснить. Она незаметно копается в бумагах Карла, но никаких результатов это не приносит. Он параноидально аккуратен. Василий Старцев, идеалист и романтик революции, окончательно погибает. А Дашков наносит последний удар. Не по нему. По Оле.       Он приходит к её отцу. В кабинет старого генерала, где висят портреты предков и трофейные сабли. Что он говорит? Ольге будет суждено узнать лишь обрывки из речи перепуганной горничной. Что-то про дочь-изменницу, про связь с цареубийцами, про позор, равный государственной измене. Этого хватает.       Константин Граббе, и без того балансировавший на грани безумия, не выдерживает. В ту же ночь он достаёт старый армейский револьвер — тот самый, что носил в Маньчжурии — и стреляет себя в висок, сидя под портретом государя. Оля прибегает первой. И видит слишком многое... Алые пятна на тёмном дереве, на портрете, на бумагах. И пустой, укоризненный взгляд отца, устремлённый в потолок.       Мать в оправданной истерике обвиняет Ольгу в убийстве. Братья смотрят на неё не с ненавистью, а с ледяным, окончательным отчуждением. Чужая. Опасная. Убийца. И только лишь милая Таша — эта старая противная дура, хранящая в сердце десятки Олиных секретов, — даёт ей выплакаться.       Дашков выигрывает. Он уничтожает Олин мир, не прикоснувшись к нему и пальцем. Мысль о бегстве, когда-то казавшаяся предательством, теперь становится единственным спасительным якорем. Андрей. Вот, что звучит в её воспалённом мозгу.       Оля бросает всех.       Всадников. Васю. Мать. Серёжу. Олега.       Она продаёт бабушкино колье. Денег хватает на билет третьим классом до Гельсингфорса и на поддельный паспорт. Она уходит ночью, оставив записку матери с коротким, но искренним «Прости». В чемодане – мужской костюм, томик химических формул и револьвер.       Дорога ужасная. Тряска в переполненном вагоне, воняющем потом и чесноком. Посты жандармов, перед которыми сердце останавливается. Переход финской границы по глухому лесу, с промокшими насквозь ногами и вечным страхом погони. Паром через Балтику, где её всю дорогу мутит от нехватки крови. Поезда через Германию, где она прячет лицо в воротник. И везде — призрак отца. В лужах, в стёклах вагонов, в собственных глазах, глядящих на неё из грязного зеркальца в туалете третьего класса.       Париж встречает Олю серым небом. Адрес Андрея она знает благодаря эмигрантам-анархистам. Пансион в Латинском квартале. Найти будет несложно, потому что во Францию она часто ездила в детстве. С закрытыми глазами дойдёт!       Хозяйка, дородная мадам Клер, встречает её с подозрением. Да и как иначе? Перед ней — крошечная, мокрая фигура в нелепом мужском пальто и стоптанных ботинках. Не зная, сменил ли Андрей имя, Ольга решает ограничиться описанием внешности. И — о чудо! — он действительно здесь.       Третий этаж, левая дверь. Лестница скрипит под ногами, а каждый шаг отдаётся гулом в пустоте. Войти Оля не решается. Ей даже не хватает смелости постучать. Она просто прислоняется лбом к стене, — и весь беспросветный ужас, месяцы преследования и дрожь одиночества наваливаются на неё разом. Она сползает вниз и сворачивается калачиком у порога. Слёзы текут по лицу сами собой, размывая грязь на щеках.       Андрей находит этот жалкий, мокрый, спящий комок несчастья, когда возвращается с утра в пансион. Чемодан с пачкой запрещённых брошюр выпадает из рук. Сердце сжимается. Он узнаёт эти рыжие, выбившиеся из-под мужской кепки волосы.       — Оля?       Он опускается на корточки и осторожно дотрагивается до её плеча. Она никак не реагирует. Под глазами — чёрные ямы, щёки впали, губы потрескались, одежда вылиняла.       «Боже... Что они с тобой сделали?»       Андрей подхватывает её на руки. Олечка весит пугающе мало. Он открывает каморку одной рукой и проходит внутрь. В комнате нет ничего, кроме кровати и стола, на котором умещается только умывальник. Даже стула ему не выделили.       Андрей укладывает свою ношу на неубранную постель. Немного подумав, стягивает с Оли сапоги и мокрое пальто и накрывает её хлипеньким одеялом. Зажигает коптилку. Жёлтый свет выхватывает из тьмы тонкие болезненные черты. Он садится на пол, устало потирая лицо ладонями и дёргая себя за ус. Сердце в груди бьётся, как пойманная птица: острая жалость, гнев на Олю, на Васю, который не уберёг, на себя за то, что ушёл. Страх перед этой хрупкостью и ответственностью, которая рухает на него вместе с её телом.       Она что-то бормочет сквозь сон. Андрей не отваживается даже взглянуть в её сторону, боясь, что душа у него разорвётся от боли и тоски.       Она просыпается на рассвете. Долго лежит в глухой темноте, пока он слушает её прерывистое дыхание и ковыряет пятками пол. А потом Оля вдруг сипло шепчет:       — Я ехала через Финляндию, — и снова ничего. Ни одного грёбаного слова о том, что скучала, любила или ждала. Как будто они видятся каждый день и не сидят на отшибе собственного, разломанного напополам мира,— Я прежде там не бывала. Но мой дедушка, Павел Христофорович, происходил из финляндского рода. Он был генерал-адъютантом и наказным атаманом войска Донского.       — И что? — тихо спрашивает Андрей, упираясь лбом в колени.       — Я знаю, что ты...       — Нет, Олечка, ты ничего не знаешь.       — Знаю, — по-детски упрямо возражает она, натягивая одеяло до самого носа, — Я бывала на Дону в десять лет. Я видела, какие там люди. И ты... Как тебя на самом деле зовут? Откуда ты? Кем был до меня и Васи?       Она не знает. Не может знать. Но спрашивает. И в этой тесной комнате парижского пансиона, где пахнет сыростью и дешёвым табаком, вдруг не остаётся места для лжи.       Андрей упирается затылком в стену. Хрипит:       — Меня зовут Фрол Тимофеевич Разин. Стенька Разин — мой старший брат.       Оля резко выдыхает, зашуршав одеялом. Но Андрей разговаривает скорее с темнотой, чем с ней. Он прислушивается к тиканью часов где-то за стеной. Каждое слово даётся ему каторжным трудом.       — Он был казнён в тысяча шестьсот семьдесят первом году. А я оказался трусом и попытался отсрочить собственную смерть, сказав палачам о том, что знаю, где спрятан клад. Пять лет меня держали в тюрьме. Допросы. Пытки. Сломанные кости и вырванные ногти. Но я молчал, не смея предать брата. В семьдесят шестом меня продали, как скот, голландскому купцу, Бальтазару Койэтту. Он увёз меня в Батавию, — перед глазами во всей своей мерзостной ясности встаёт картина: тропическая духота, грубые доски под спиной, бронзовые лица яванцев, — Он купил меня для себя и своих приятелей. Колониальные чиновники, моряки, охранники... Они ломали. Снова и снова. И Бальтазар смеялся. А потом... укусил. Не из жалости, а чтобы мучение длилось вечно. Чтобы я помнил и знал своё место, — Андрей поднимается и подходит к крошечному окну, затянутому грязной марлей. За стенами пансиона шумит серый чужой Париж, — Вот кто я такой, Ольга Константиновна. Донской головорез, разбойник и вор.       Она лежит неподвижно. Слова Андрея... Фрола мешаются в её голове. Пытки в Москве, продажа в рабство, Батавия... Голландская Ост-Индская компания. Имя «Фрол» обжигает. Оно кажется таким чужим, таким грубым, таким... казацким. Она вдруг понимает его вечную настороженность, его ярость, эту холодную жестокость. Понимает, почему он так боится Юсупова и почему бежит от него. Он видит в нём отражение собственных мучителей.       — Фрол... — она пробует это тяжёлое, неуклюжее имя на вкус.       В его глазах мелькает что-то дикое, почти звериное. Страх или стыд?       — Не называй меня так. Фрол умер.       Оля сползает с койки. Мужской костюм висит на ней мешком. Она приближается к нему неуверенно, как оленёнок на тонких ногах. Её костлявые пальцы дрогают, когда она с невероятной аккуратностью касается его плеча.       — Но ты живой, — шепчет она, сминая ткань, — Я чувствую.       Его боль кажется ей такой огромной и древней, что её собственная бледнеет. Почти триста лет... Старше её отца, матери, всех братьев вместе взятых. Старше её самой на несколько эпох.       — Зачем ты приехала? — спрашивает он, прикрывая веки, — Что с отцом?       — Не хочу об этом говорить, — Оля опускает руку ниже, — Просто позволь мне...       — Оно никому из нас не нужно, девочка. Твой юношеский бунт рано или поздно пройдёт. И ты сильно пожалеешь, что связалась с таким, как я.       — Мне уже двадцать три.       — Всего, Олечка. Всего двадцать три. Ты ещё так... молода. И ты ведь ни в ком, на самом деле, не нуждаешься. Тебе не нужен был Юсупов, не нужен Вася, не нужен я. Тебе... скучно. И все мы просто латаем дыры в твоей тоскующей душе.       Она слушает, но не слышит. Слова о скуке, о латании дыр бьют мимо неё. Мимо той бездны, что зияет внутри после кабинета отца, после алых брызг на портрете государя, после страха, гнавшего её через леса и границы.              — Только не ты, — она утыкается носом ему в плечо.       — Это пройдёт.       — Может быть, — соглашается Ольга, — Но какая разница, что будет потом, если мы живём здесь и сейчас? — она прижимается к нему всем телом, — Мне холодно, слышишь? Страшно...       Его рука ложится на её спину, притягивая ближе. Не из страсти. Может, даже не из любви. Просто потому, что им обоим это нужно.       Андрей ничего ей не обещает. Море слишком жестоко, а их лодка слишком хрупка. Вряд ли им удастся пережить шторм. Его пальцы поддевают край грубой ткани и скользят по позвоночнику вверх. Кожа прохладная, тонкая, как пергамент, сквозь неё проступают очертания острых рёбер и позвонков. Он не ласкает в привычном смысле слова. Скорее наносит на карту контуры её горя, причалившего к берегу.       Она вздыхает глубже. Почти стонет. Словно его пальцы, загрубевшие от оружия и тяжёлой работы, прикасаются к самым зажатым узлам внутри неё и заставляют их ослабевать. Андрей находит губами её лоб. Её дыхание горячей струйкой скользит по его коже. Древний голод смолкает под волной нежности.       Оля раздевается сама. Нет никакой поспешности — только её холодное вызревшее упорство. Нелепо худая, мальчишеская фигурка, состоящая из углов и обрывочных линий. Рыжие кудри, бегущие по телу вниз. Горячие, как в лихорадке, губы, царапающее его где-то под кадыком.       После они лежат, сплетённые в тесном пространстве койки, и дышат в унисон. Не любовники. Просто изгнанники, нашедшее временное пристанище.       За окном говорит равнодушный и вечный Париж. Где-то вдали мелеет их прошлое, в другой стороне — растворяется в тумане невозможное, но такое желанное будущее. А они плывут в мареве настоящего, зная, что мир вряд ли подарить им много времени.       Жизнь уплотняется до размеров этой каморки: узкая кровать, на которой Андрея едва и один умещается, стол, заваленный книгами Оли и его брошюрами, чемодан под кроватью, служащий им шкафом. Быт спартанский, для Олечки непривычный, но единственный для них возможный.       Главный вопрос: откуда брать кровь? Ольга никогда не опустится до крыс. Андрей через знакомых добирается до полуподпольного санитара в городской больнице. Они заключают сделку. Андрей устраняет проблемных личностей, а взамен получает кровь из морга. На вкус она отдаёт формалином и смертью, но лучше так, чем совсем ничего. Они с Олей пьют её тайком, как алкоголики, а потом тщательно уничтожают все следы.       Её знания химия оказываются востребованы в узких кругах. Помимо этого, она начинает переводить политические трактаты и научные статьи для эмигрантских газет и небольших издательств. Андрей берётся за любую работу: грузчик на рынке Ле-Аль, ночной сторож, иногда охранник анархистских собраний или сомнительных сделок. Его считают человеком без прошлого, чья физическая сила и молчаливая бдительность вызывают уважения и страх.       Они посещают собрания, но стараются всегда находится где-нибудь на периферии. Андрей учит французский на ходу и часто стоит у стены, просто наблюдая. Оля иногда вступает в дискуссии. Её острый ум и эрудиция сильно выделяют её из толпы. Но всё же они держатся особняком. Их связь слишком личная для сугубо товарищеской среды.       Стыд перед Василием висит над ними тяжёлым покрывалом. Новости из России приходят скудные, через третьи руки. «Старцев? Жив, кажется. Работает в подполье». Больше узнать не удаётся. Андрей иногда посылает анонимные денежные переводы на старые явки, но ответов никогда не получает. Молчание Василия громче любых упреков.       По вечерам Оля корпит над формулами, а он читает ей вслух французских авторов. Постоянно сбивается, коверкает язык, но всё-таки не сдаётся. Они тихо разговаривают о новостях, но Оля больше не спрашивает про Фрола. Её удовлетворяет то скудное знание, что она приобрела. Их близость становится островком тепла в холодном море эмиграции. Она обращается в почти отчаянную привязанность двух сломленных, но цепляющихся друг за друга существ. Они лежат часами, слушая дыхание друг друга, она гладит его по волосам, рассказывает про детство и братьев. Андрей молчит, водя пальцем по её обнажённой спине.       — Знаешь, по чему я скучаю больше всего? — спрашивает она как-то раз.       — М?       — По одежде, — Оля принимает сидячее положение. Луна выхватывает из темноты её призрачные очертания. От беззащитного разлёта ключиц — к нежным сферам грудей, от сжавшихся сосков — ко впадинке пупка и выступающим подвздошным косточкам. Она принимает мужской взгляд без стыда, купаясь в единственном доступном ей вожделении, — Не по этим дурацким платьям, в которых невозможно дышать, а по новым, тёплым вещам из хорошей ткани. Я бы продала девственность, если бы она у меня была, за пару кожаных сапог.       «Ты и так её продала. За духи».       — Я куплю тебе сапоги со следующей получки. Какие хочешь?       — Такие, чтобы все парижанки лопнули от зависти при взгляде на меня, — она складывает ноги по-турецки и откидывается назад, опираясь на руки, — А ещё я видела в журнале чудесную шляпку с перьями.       Андрей хмыкает, зарываясь лицом тонкую, набитую не пойми чем подушку. На изнанке век выжжен образ её бледного, искажённого экстазом лица: сверкающая полоска сжатых зубов, складочка в муке нахмуренных бровей, лихорадочная испарина на лбу. В ушах на повторе стоит полукрик-полустон, обозначающий конец всему. Андрей даёт себе обещание, что он ничего не сделает, если она решит от него уйти. Он почти хочет, чтобы она ушла. В таком случае от них не останется ничего, кроме этих грязных влажных простыней и белёсых следов на её бёдрах, которые он привык нежно смывать холодной водой.       — У меня нет денег на шляпку, Ваше сиятельство, — бормочет он, притягивая её к себе. Оля пискает, оказавшись зажата между ним и стеной, — И новые сапоги мне тоже нужны. У старых подошва почти отвалилась.       — Ходи без подошвы, — капризно заявляет она, дёргая на себя одеяло и укутываясь в него целиком, — Либо жди, когда я обзаведусь шляпой, достойной моей головы.       Андрей тихо вздыхает. Долго придётся ждать.       Раз в неделю они ходят в дешёвую распивочную на углу. Пьют кислое вино, едят луковый суп, чтобы сойти за своих, стреляют папиросы и сплетни, сидя в этой шумной эмигрантской толчее. Русские спорят о тактике, поляки поют грустные песни, итальянцы громко жестикулируют, мешая тем самым всем, кто проходит мимо. Андрея и Олю знают в лицо, иногда с ними даже разговаривают. Но дружбы у них ни с кем не случается. Они кажутся всем слишком странной парой: исхудавшая аристократка с глазами цвета бутылочного дна и молчаливый гигант с вечной тенью на лице. Их прошлое висит между ними и миром незримой стеной.       Ночи стоят холодные. Укрываются не только одеялом, но и даже газетами. Андрей обнимает Олечку сзади, пытаясь её согреть, но она всё равно стучит зубами, выпуская облака пара изо рта. Он крадёт с рынка крошечную жестяную печурку, но так как дров у них нет, они топят её щепками и старыми ящиками, взятыми из мусорной кучи за ближайшим рестораном. Дым идёт едкий и чёрный. Оля варит густой и горький «кофе» из пережаренного цикория.       Почувствовав смелость после удачной кражи печи, Андрей начинает воровать на постоянной основе. Он тащит с прилавков свечи, мыло, книги и даже эти самые проклятые шляпки. Ольгу это поначалу смущает, но вскоре и она приобщается к делу. Одним вечером она приходит очень довольная и сваливает на кровать целую гору марципана, конфет и сладких леденцов.       — Обожаю сладкое, — довольное сообщает она, отправляя в рот шоколадный шарик, — Но Олег говорил, что люди гораздо ярче чувствует все эти вкусы. Интересно, это правда?       Андрей пожимает плечами. Он уже и не помнит, если честно. Да и в его годы такого обилия еды не было.       — Лучше бы ты украла папиросы. Я устал собирать окурки.       — Не ворчи, — она разворачивает кулёк из вощёной бумаги, доставая один из липких янтарных кубиков марципана. Отчётливо пахнет миндалём. Ольга требует, — Открой рот.       — Не хочу.       — Хочешь, — она плавно опускается на его колени. Под жёсткой щёткой усов бледнеет тонкая линия губ, которую она размыкает одним нажатием. Её палец, шершавый от холода и въевшихся в кожу химикатов, скользит коже. Андрей всё-таки подаётся, чуть приоткрывая рот. Оля проталкивает кубик внутрь. Он не жуёт. Просто держит его на языке, чувствуя неестественную сладость сквозь извечный привкус крови и формалина, — Ну как?       — Сладко.       Во второй раз её указательный палец скользит глубже, касаясь шершавой поверхности языка. Лёгкое движение вверх, вдоль нёба, заставляющее Андрея выдохнуть через нос. В его глазах вспыхивает что-то тёмное, дикое, почти даже испуганное. Оля слегка вздрагивает, почувствовав натяжение под тканью его штанов. На её губах тут же расползается лёгкая игривая улыбка, за которую он готов купить ей все сапоги и шляпы мира.       Она медленно вытаскивает палец. На кончике остаётся блестящий след от слюны, смешанный с крошками марципана. Ольга подносит его к губам, а потом медленно, не сводя с Андрея глаз, облизывает подушечку. Потом — боковую поверхность до самого основания. Розовый узкий язык цепляет одну из крошек, и из мужской груди невольно вылетает тихий стон.       — Ты, как всегда прав, — шепчет Оля, — Очень сладко…       Воровство — привычка, привычка — вторая натура. Андрей вспарывает карманы прохожих и обчищает прилавки, Оля подбирает жертв. Она невероятно сильно тоскует по красоте и настоящим деньгам. Не по платьям, которые были для неё тюрьмой, а по качеству. По мягкой шерсти, прочной коже, изящным силуэтам и приятным запахам. Однажды Андрей возвращается глубоко за полночь, весь пропахший рыбой и мокрыми овощами, и достаёт из-за пазухи небольшой сверток.       — На Ле-Аль торговали чулками, — хрипло произносит он, отводя взгляд, — Я подумал, что…       Не дождавшись, когда он договорит, Оля выхватывает свёрток из его рук. Разорвав упаковку, она выуживает на свет полоски тёмно-синего, идеального, лишённого зацепок шёлка. Точь-в-точь такого же, какой она носила до этого всего. Боги, кто бы знал, как она соскучилась по безделушкам!       — Какие красивые, — восторженно щебечет Ольга, даже не задумываясь о том, что Андрей их украл, — Спасибо!       Она натягивает их под мужские брюки, лучась, как тысяча солнц. Его взгляд скользит по её костлявой лодыжке, шёлк ползёт по коже, напоминая о другом мире. Это её тайное сопротивление нищете. Маленький и единственный доступный ей протест.       Андрей, благодаря своей устрашающей репутации, начинает получать серьёзные заказы от анархистских ячеек. Он доставляет запрещённые грузы и охраняет конспиративные встречи. Платят там всяко побольше. Первой серьёзной покупкой становятся сапоги, но не такие, чтобы «все парижанки от зависти лопнули», а грубые мужские ботинки на толстой подошве. Старые окончательно развалились. Оля после этого не разговаривает с ним неделю.       Обидевшись в своей голове, она первой же и оттаивает. Притворившись рассеянной барышней, она умыкает из магазина маленькую коробочку, просто засунув её в рукав огромного пальто, которое Андрей стащил с вешалки в кафе месяц назад. Она приносит эту коробку, как трофей, и тут же демонстрирует ему её содержимое.       — И что это?       — Искусство в лучшем его проявлении! — она натягивает на ступни изящные лодочки из тёмно-бордовой кожи. Каблук, по мнению Андрея, похож на козье копытце.       — Безумие, Олечка. Куда ты будешь это носить?       — Куда угодно! — она вскакивает на ноги, ловко балансируя на недоступной и непонятной Андрею грани, — Я хочу помнить, что красивые вещи ещё существуют. В конце концов, я ведь не парижская беспризорница, а графиня.       Ольга украдкой кидает на него беззащитный, почти детский взгляд. Он отворачивается, ковыряя ногтём засохшую грязь на столе.       — Тебе идёт, — выдавливает он через силу, и она, довольно взвизгнув, тут же утаскивает его на прогулку, чтобы показать туфли всему миру.       Их так называемое богатство растёт причудливыми обломками прошлой жизни: томик Верлена в кожаном переплёте, выпавший из сумки студента, добротный шерстяной шарф, найденный Андреем на скамейке в Люксембургском саду, золотой браслет, умело стянутый Ольгой с руки какой-то дамочки. Они живут в окружении чужих вещей, как сороки, тащащие в своё гнездо весь блестящий хлам.       После особенно удачной операции, где Андрей «убедил» одного штрейкбрехера не срывать забастовку на фабрике, у них снова появляются деньги. Вместо дешёвой распивочной он ведёт Олю в недорогой, но приличный ресторанчик на набережной Сены. Она, страстно тяготеющая к экспериментам с человеческой едой, выбирает устрицы и настоящее вино. Андрей почему-то вспоминает ладанное, которое так любил в свою бытность казаком, хотя вкус совершенно разный. Он ест устрицы с недоверием, задавливая в себе жадное любопытство и поглядывая на Олечку, которая ведёт себя в такой обстановке совершено естественно. Покачивая ножкой в красной лодочке, слегка выглядывающей из-под юбки, она в красках расписывает вкус той пищи, которую ей довелось попробовать, когда она в последний раз приезжала с родителями в Париж. Звучат названия дорогих отелей, непонятных блюд, имена каких-то унылых аристократов… Андрей почти не понимает Ольгу в такие моменты. Закончив с устрицами, она вдруг произносит:       — Купи мне духи. Не нужно дорогих, просто… Хоть что-нибудь, Андрей. Меня тошнит от запахов пансиона.       Он морщится. Деньги ему нужны на кровь, на уголь для печурки, на свечи, в конце концов. Но Оля смотрит на него с такой мольбой, что ему остаётся только согласиться       На следующий день Андрей идёт в недавно открывшийся парфюмерный магазинчик. В нос ударяет незнакомый удушливый запах. Пожилая женщина, суетящаяся за прилавком, смеряет его бедную одежду и усталое лицо скептическим взглядом.       — J'ai besoin de parfum pour une femme, — бормочет он, чувствуя себя слоном в посудной лавке.       Женщина предлагает ему несколько вариантов, но их все он отвергает. Всё слишком сильное и навязчивое. Один аромат напоминает ему запах дешёвых парижских проституток, которые вечно топчутся у вокзала, другой бьёт в ноздри церковным ладаном, третий и вовсе почему-то ассоциируется у него с теми духами, которые Олечке подарил Юсупов. В итоге, Андрей останавливает свой выбор на последнем флаконе, истончающем восточный, но не прилипчивый аромат. За него приходится выложить практически все деньги. Ну, конечно, это же важнее угля…       Оля приходит в страшный восторг.       — Это же Guerlain! — она всплёскивает руками, — Это даже лучше итальянских духов! Ты просто чудо!       Повиснув на его шее, она целует Андрея в колючую щёку. Скованно улыбнувшись, он обнимает её в ответ.       Лето становится пыткой для всех. От камней мостовой валит жар, воздух густеет от запахов пыли и мусора, солнце выжигает глаза. Их каморка под самой крышей буквально превращается в баню. Дышать абсолютно нечем, а кровь из морга приобретает особенно тошнотворный вкус. Одним из вечеров, когда Оля, сняв с себя всё лишнее, лежит на узкой койке, подставив обжигающим лучам впалый живот, в пансион врывается шум. До них доносится громкий голос студента, живущего по соседству:       — Camarades, j'ai acheté des billets pour Trouville-sur-Mer! Demain matin, nous irons tous à la mer!       Оля приподнимается на локтях. Она знает это чудесный курорт, потому что бывала там с семьёй. Яхты, казино, шикарные дома… Мир, от которого она сама отрезала себя навсегда.       — Я тоже хочу, — нарочито жалко протягивает она, коснувшись Андрея, сидящего у кровати. Он отрывается от книги, — Можем, махнём на выходные?       — На какие деньги, позволь узнать?       — Украдём билеты, — Ольга небрежно пожимает плечами, — Или проедем зайцами. Сейчас многие так делают.       Он сдаётся без боя. Уж слишком соблазнительна мысль о прохладе.       Поезд в Трувиль полностью забит такими же эмигрантами и парижанами, которые пытаются спастись от духоты. Крики детей, пот, стекающий по спине, запахи многочисленных тел и солёной рыбы из чьей-то корзины. Андрей и Оля прячутся от контролёров в толпе или в туалете. Она обмахивается поддельными документами, как веером, он прикрывает её собой. Его грозный вид отпугивает от них потенциальных болтливых попутчиков.       Когда поезд выползает за пределы города, в распахнутые окна врывается свежий ветер, пахнущий влагой и солью. Оли прижимается лбом к стеклу, наблюдая за проносящимися мимо холмами. Её потная ладошка без остановки теребит Андрея за рукав, чтобы он посмотрел на «миленький домик» или «красивые яблони».       Трувиль встречает их пёстрым хаосом и гомоном. Яркие тенты кафе, крики зазывал, запах жареных мидий и карамели, смешанный с йодистым дыханием пролива Ла-Манш. Оля чуть не умирает от счастья при виде серо-зелёных волн, коронованных белыми барашками. Шум прибоя заглушает даже городской гул.       Она ведёт Андрея, озирающегося по сторонам, по узким улочкам. Они снимают комнату в крошечном пансионе, который раньше был домиком рыбака. Хозяйка, мадам Лефевр, круглая и красная от кухонного жара, бросает на них оценивающий взгляд, но Андрей мигом улучшает ей настроение, положив деньги на стол. Он украл их у пьяного дурака в поезде. Им выделяют каморку, которая оказывается ещё меньше парижской, но здесь, по крайней мере, виды получше. Сквозь запотевшее стекло виднеется полоска серой воды и кусочек неба.              Они идут не на тот пляж, где отдыхает всякая нарядная публика, а на другой — каменистый и служащий рыбакам стоянкой для лодок. Пахнет водорослями и свободой. Оля скидывает туфли и чулки и бежит к воде босиком; её тонкие ноги скользят по мокрым камня, ветер треплет рыжие волосы, выбившиеся из-под платка. Она залезает в холодную воду по самые бёдра, а потом долго стоит, смотря на горизонт, где небо сливается с морем в серебристой призрачной дымке.       Андрей её восторга не разделяет. Он мнётся на берегу, а его лицо приобретает ещё более резкое выражение, чем бывает обычно. Солёная вода напоминает ему о кораблях, увозящих его в рабство, о Степане, о крови, о далёкой Персии…Но вид Олечки, такой хрупкой и оживлённой одновременно, заставляет его отринуть прочь все гнетущие мысли.       — Вода чудесная! — она оборачивается, взметнув в воздух огненные кудри, — Иди сюда!       Он медленно разувается и подходит ближе к переливающейся на свету кромке. Ла-Манш ледяной, а вовсе не чудесный, но он, преодолевая скованность в мышцах, добирается до Ольги, промачивая обе брючины. Звонко рассмеявшись, она плескает в него водой. Он сдержанно усмехается.       Два дня выходных превращаются для Олечки в сказку в миниатюре. Они воруют с лотков поджаренные мидии и едят их, сидя на камнях и запивая украденным сидром. Вкус дикий и невероятно свежий после парижской затхлости. Оля с жадностью обгладывает раковины и говорит, что это даже лучше крови без примесей. Андрей молча соглашается.       Они воруют и другие вещи. Ольга притворяется заинтересованной покупательницей, а потом с гордостью похваляется перед Андреем соломенной шляпкой, украшенной простенькими бумажными цветами. В этой шляпе она расхаживает по каменистому берегу, как Робинзон Крузо. Андрей вынужденно волочиться следом, потому что в его карман Оля складывает ракушки и камешки.       В последний день она решается зайти в воду поглубже. Скинув с себя платье и оставшись в одной длинной выцветшей рубашке, она оставляет Андрея охранять одежду, а сама уносится к Ла-Маншу. Его наставления, как обычно, пролетают мимо её ушей. Она возвращается дрожащая, с синюшными губами, но такая довольная, что он больше ничего ей не говорит. Просто укутывает её в свой поношенный пиджак и греет у наспех разведённого огня. В Париж никому из них возвращаться не хочется. Но надо, потому что у всяких сказок рано или поздно наступает конец.

***

      1914-1919 годы.       Международный анархистский съезд тысяча девятьсот четырнадцатого года становится глотком свежего воздуха и символом интернациональной солидарности перед надвигающейся военной тучей. Андрей сначала отказывается на него ехать. Во-первых, дорого. Во-вторых, проходит он в Амстердаме. Возвращаться в Нидерланды спустя столько лет Андрею не шибко хочется, но Олечке удаётся его уговорить. Они едут как представители маленькой парижской группы. Зал для собраний набит, как бочка с сельдью, — бородатые рабочие, пламенные ораторы, интеллигентны в очках, женщины с решительными лицами. Ольга смотрит на них как заворожённая. Одна из дам очень ей заинтересовывается:       — Are you a suffragette*?       — Yes. Do you, too?       — For fifteen years.       Между ними завязывается одна из тех бесед, которые для Андрея не имеют совершенно никакого смысла. Он понимает английский на уровне эмигранта, живущего среди представителей разных народов, но Ольга использует много тех слов, значение которых ему неизвестно. Когда дама наконец оставляет их в покое, Андрей тянет Олю в дальний угол.       — Как она поняла, что ты суфражистка?       — Какой же ты невежда, Андрюш, — Оля вздыхает, занимая место рядом с ним в самом последнем ряду, — Зачем, по-твоему, я так оделась?       Он оглядывает её низкую фигуру, закованную в дешёвое, но приличное белое платье. Талия перетянута зелёно-фиолетовым поясом, на маленькой груди виднеется тёмно-жёлтая брошь в виде подсолнуха. Волосы собраны в элегантный пучок, но даже так несколько прядей умудряются из него выбиваться. На лице привычный слой косметики — сурьма на бровях, подкрашенные ресницы, румяна.       — Понятие не имею, — честно отвечает он.       — Это триада цветов, принятая WSPU.       — Кем?       — Женским социально-политическим союзом Великобритании.       — А подсолнух?..       — Символ движения канзасских суфражисток. А теперь, пожалуйста, помолчи, я хочу послушать.       Съезд объявляют открытым. Воздух гудит от разговор о тактике, синдикализме и антимилитаризме. Оля быстро конспектирует всё, что находит важным, пока Андрей скользит светлыми глазами по толпе. Он задерживает взгляд на слишком начищенных ботинках делегата из Берлина, на нервном жесте француза с белым шрамом через бровь. Ему наплевать, что они говорят. Он слушает тишину между слов — ту самую, в которой прячутся щелки взведённых курков. В зале нет окон, под потолком висит облако махорочного дыма. Шум стоит просто невообразимый. Разные языки, стремительные движения стенографистов, постоянная беготня. Оля ни черта не понимает голландский, поэтому когда слово берут организаторы съезда, Андрей пересиливает себя и начинает переводить:       — Всё больше и больше людей осознают, что анархизм отличается от нигилизма Ницше, — шепчет он ей на ухо, зажав папиросу в зубах. Андрей только учится любить этот язык. Оля настояла на том, чтобы он освежил знания, потому что «это развивает мозг». Скрепя сердце, он начал брать частные уроки, — Это теория о самоорганизующемся обществе, которое не зависит от бюрократии или капитала. Чем чаще мы слышим о непрерывном наращивании вооружений, тем выше число таких людей. И всегда будет ясно...       — Excuse me!       Андрей просыпает пепел себе на руку. Выругавшись, он закидывает папиросу в ближайшую пепельницу и оборачивается вместе со всеми, чтобы взглянуть на того, кто посмел прервать оратора.       В дверях показывается высокий широкоплечий мужчина в кожаном плаще. Дерзкое лицо удалого разбойника, короткие чёрные волосы, щетина, оттеняющая и без того нездоровую кожу. В зале повисает тишина.       И вот тогда мужчина начинает говорить:       — I'm sorry to interrupt you, but there's something very important you should know, — он проходит вперёд. Его шаги гулом отдаются в наступившей тишиине. Андрей замечает, как немцы, сидящие впереди, недоумённо переглядываются, — I know, it's unbelievable. It sounds like... My mates were destroyed by a creature that was hunting us. It's incredibly strong! It can run on the ceiling. And it can rip out a person's spine. All the revolutionaries are in danger.       Десять секунду тишины и... хохот. Безудержный смех поражённой, ничего не понимающей толпы. Гогочут немцы, надрываются французы. Рыжий голландец сгибается пополам, хватаясь за живот, его бородатый друг ударяет кулаком по столу в попытке удержаться от веселья. Смех всё нарастает и нарастает, пока не заполоняет собой весь зал. Лишь несчастного вида старик в очках остаётся неподвижен.       Андрей чувствует, как Ольга вцепляется в его плечо со всей своей вампирской силушкой.       Боги...       Незнакомец, выставленный на всеобщий суд, сжимает челюсть. Резко выхватив револьвер из-за пояса, он стреляет в греческую статую, стоящую у стены. Один, два... Пять. Оля пискает. Мужчина, сидящий рядом, вскакивает на ноги и опрокидывает стул. Смех смолкает, как по щелчку.       — This creature survived five point-blank shots, — хрипло проговаривает незнакомец, опуская оружие.       На звуки стрельбы сбегается охрана. Мужчина выставляет руки вперёд и сам делает шаг навстречу судьбе в лице немедленного правосудия. Люди отшатываются от него, как от английской чумы. У самых дверей его скручивают. Он кричит напоследок, содрогаясь в потоках ярости и ненависти:       — We're going to get eaten! We're just going to get eaten!       Двери за ним захлопываются. Один из мужчин оттягивает воротник и нарочито равнодушно произносит:       — De revolutionaire strijd heeft de neiging om de geest van de mensen te verwarren. Ga alsjeblieft verder.       Для Андрея собрание заканчивается в эту же минуту. Не сказав Ольге ни слова, он пулей вылетает из зала. Коридор уже пустует. Проглотив злобное ругательство, Андрей бросается к лестнице и, чуть не навернувшись на ступенях, сбегает вниз.       Догнать. Срочно.       На улице народу видимо-невидимо. Он успевает заметить, как странного незнакомца вышвыривают за ворота. Столкнувшись вплотную с пожилой дамой, Андрей грубо отпихивает её в сторону и проскакивает мимо охраны.              Он пускается по следу диковинного мужика, как гончая, почуявшая заячью кровь. Андрей держится от него на расстоянии, но старается не упускать из виду. Неважно, что он никогда толком не ходил по здешним улицам. Неважно, что где-то здесь ещё может бродить Бальтазар или его дух. Всё меркнет на фоне возможности поговорить с человеком, который только что рассказал целому собранию о существовании вампиров.       Вместе с ним Андрей добредает до недорогой двухэтажной гостиницы. Мужчина заходит внутрь, а Андрей шмыгает на задний двор в сторону пожарной лестницы. Забравшись повыше, он осторожно перебирается на карниз. Перед его глазами предстаёт чья-то спальня. Хм... Нет, это определённо не то.       Андрей ползёт дальше. Он очень надеется, что никому из постояльцев или персонала сейчас не понадобится прогуляться до дворика. Как-то не хочется, чтобы кто-то заметил, как грузный мужчина скачет по стенам с лёгкостью паука.       Его внимание привлекает шум из самого дальнего окна. Вздохнув, Андрей добирается до него в считанные секунды. Он едва умещается на узком карнизе, поэтому приходится слегка рискнуть и опереться ногой о кирпичную кладку. Господи, если его кто-то увидит в таком положении, вопросов не оберёшься.       Он осторожно заглядывает за стекло. И в ту же секунду лишается дара речи при виде жестокой кровавой сцены, развернувшейся в пределах комнаты.       Тот самый мужчина извивается на полу, пока двое других пытаются его связать. Третий человек с небольшой ухоженной бородкой расшагивает по комнате, зажав в руках железный конус. Засопев от недовольства, Андрей кончиком ногтя поддевает край оконной рамы. К его огромному облегчению, она тут же подаётся и раскрывается именно настолько, насколько нужно. Недостаточно, чтобы кто-то заметил, но достаточно, чтобы слышать, о чём говорят эти люди.       — Мы не имеем ничего личного к анархистам, — бородатый опускает конус в камин, оплавляя кончик, — Впрочем, как и к эсерам, и к большевикам... В политических вопросах «Бледные всадники» достаточно толерантны. В конце концов, мы ведь боремся с одним общим Левиафаном в лице царизма. Но чего мы не можем простить, так это предательства. А вы предали своих людей.       Андрей слушает так, будто от этого зависит его жизнь. От упоминания «Всадников» по его спине пробегает табун мурашек. Какого чёрта?! Что здесь вообще происходит?       Бородатый оказывается не слишком многословен. Окончание его речи Андрей и вовсе ненароком пропускает, потому что внизу проносится стая детей. Он затихает.       «Пожалуйста, только не смотрите наверх. Не смотрите...».       Один из мальчишек взвизгивает, ударяя другого. Андрей чуть не срывается вниз, потому что именно в этот момент за окном раздаётся жуткий грохот. Кажется, завязывается драка. Наплевав на ребят, Андрей возвращается к наблюдению.       Кровищи-то сколько! Один из мужчин отлетает в стену. Приглянувшийся Андрею человек вскидывает ногу вверх, ударяя по лицу другого незваного гостя и заталкивая его в камин. Бородатый разбивает об его голову вазу и набрасывается сзади, пытаясь задушить. Упорная борьба между ними, по мнению Андрея, заканчивается удачно. Его случайный фаворит насаживает голову бородатого на конус и отползает к стене, с ног до головы залитый кровью. Единственный выживший, пошатываясь, бросается к выходу, но дверь внезапно распахивается. Секунда — и чей-то нож влетает ему под ребро.       Дети уносятся прочь. Андрей жадно приникает к краю стекла. Новое действующее лицо — тот самый старик в очках, присутствующий на съезде! — платком вытирает нож. Раздаётся негромкое:       — Свидетелей оставлять нельзя, Карамора.       Карамора... Партийная кличка, отдающаяся гулом меж ребёр. Андрей цепляется за обрывок случайного воспоминания, вспыхнувшего в голове.       Пётр Каразин, кажется?.. Андрей слышал о нём ещё до отъезда из России. Смелый мальчик с собственной группой, которого нормальные люди не пускают к себе на порог, потому что у него не закрывается рот. Обычный анархист. Андрей помнит наизусть имена всех соплеменников, которые когда-либо слышал. С Караморой он совершенно точно не встречался. Просто этот мальчик — та ещё выскочка. Многие знают, что он якшается с «Бледными всадниками». К тому же, Оля ведёт переписку с несколькими друзьями из России. Поговаривают, что год назад Каразин завербовал себе какую-то телеграфистку. Олечка нашла это романтичным. Андрей — странным.       — Я пришёл вам помочь не с этими, а с теми, о ком вы говорили на съезде, — мягко произносит старик, чем окончательно повергает Андрея в пучину недоумения, — Вы же понимаете, что вас все сочли сумасшедшим. Все, кроме меня. Фамилия моя — Ткачёв. Я тридцать лет прятался...       Слова. Так много слов... Андрей вбирает в себя каждое. Про Александра Освободителя, про Желябова, про народовольцев. Бесценная информация льётся на него потоком, а сердце глухо качает внезапно оживившую кровь.       Каразин. В будущем Андрей сочтёт это хорошей шуткой. Но пока оно не наступило, он пожирает взглядом мужчину за стеклом. Смотрит на него, как на истинное провидение, неизвестно каким-то образом заслуженное. В ушах звенит от перенапряжения и удивления. Пётр сплёвывает сгусток крови на дощатый пол.       — Я уже решил, что я буду делать, — он слабо усмехается. В его тоне звучит неподдельная уверенность, способная снести не только это здание, но и, кажется, весь мир, — Меня никто не остановит.       Вот, что Фролу было нужно!       Этот бешеный живой запал, эта звериная горячность... Эта ненависть к вампирам! К царю! Ко всем Юсуповым, Дашковым и Карлам! В глазах Караморы блестит что-то на редкость правильное и настоящее. И пусть жизнь не подарит им ни одной личной встречи, Андрей навсегда сохранит в памяти этот пробирающий до седьмого пота взгляд.       Он ни о чём не рассказывает Оле. Это не её бойня. Не её мир. Она награждает его массой упрёков за внезапный побег, и все из них он переносит с завидной стойкостью. Они возвращаются в Париж. Она не вспоминает о перформансе, устроенном Караморой на съезде. Таковы их реалии. Молчать. Давить в себе всё. Бежать.       Город замирает перед войной. Газеты кричат об убийстве в Сараево, об ультиматумах, о мобилизации. Улицы лихорадочно живут последними днями мира. Андрей чувствует себя песчинкой, затянутой в жернова истории. Именно в эти последние, пыльные и тревожные дни июля на их пороге появляется Наталья Павловна. Она постарела, осунулась, но в её осанке читается прежняя властность и преданность семье.       — Оленька, — её голос срывается при взгляде на загрубевшую от работы воспитанницу, одетую в простое платье, так не свойственное её породе, — Тебе нужно домой. Сейчас же.       Ольга замирает.       — К кому домой? К матери, которая считает меня убийцей? К братьям, которые не желают меня знать?       — К России! — Наталья Павловна упирает руки в покатые бока, — Здесь будет война. Ты думаешь, Париж выстоит против немцев, которые уже топчутся у порога? В этом аду тебя сотрут в порошок! Тебя ждёт гибель или позор оккупации. А дома тебя все уже давно простили. Глафира Александровна готова на стену от тоски лезть!       — Я не поеду, — отрезает Оля.       — Андрей Алексеевич, — гувернантка поворачивается к нему, — Вы мужчина. Вы понимаете, что я права. Если вы её любите, то отпустите. В России ей будет безопаснее. Семья, имя... Это всё ещё что-то значит. Здесь, с вами, она будет никем. И погибнет, как никто.       Андрей смотрит сквозь неё, в нависшую над Парижем тучу войны. Он видит бомбёжки, голод, насилие солдатни. Видит Олю, потерянную этом хаосе. Мегера права. В России, в кругу ненавидящей, но всё же семье, у Олечки будет шанс. Дашков наверняка смертельно занят, Юсупов вряд ли помнит хотя бы её имя, а Карамора... Карамору уехал в Россию — Андрей знает. Этот факт вселяет в него странную надежду.       — Она правильно говорит, — глухо произносит он, — Тебя надо уехать.       — Ты… ты тоже?! — взбешённо вскрикивает Оля, — Предлагаешь бросить тебя здесь?       — Это называется не «бросить», а «переждать». Это для твоего же блага.       Она устраивает жуткий скандал. Кричит, плачет, обвиняет всех в предательстве и в том, что они хотят загнать её обратно в клетку условностей. Ольга мечется по комнате, как подстреленная птица, и чуть ли не руками по полу колотит, выпуская наружу весь свой змеиный яд.       Но железная воля Натальи Павловны и страдальческая убеждённость Андрея ломают её сопротивление. В глубине души она понимает, что они правы.       Отъезд походит на бегство. Несколько чемоданов с жалким скарбом. Переполненный вокзал, забитый мобилизованными в синих шинелях и их плачущими семьями. Гул тревоги, витавший в воздухе. Оля стоит на перроне, надутая, как мышь на крупу. Андрей не обнимает и не целует. Только лишь сжимает её плечо на прощание.       — Пиши каждый день, пока не кончатся чернила и бумага. Пока… пока не кончимся мы.       Её прорывает. В слезах она бросается ему на шею, повисая на ней грёбаной удавкой. Девичьи губы находят его щёку, царапаются о жёсткие усы, о вечную несгибаемую твёрдость и даже холодность. Андрей вдыхает её тяжёлый химический запах. И вдруг шепчет, пересекая им же и установленную черту:       — Я тебя люблю, Оль.       — Я тоже, — всхлипывает она, — Андрюша... Нет, Фрол. Это твоё имя, слышишь? Не забывай, пожалуйста. Ради меня.       — Это всё ради тебя, девочка.       — Мне уже двадцать семь, — она смеётся сквозь слёзы. Раздражённая Наталья Павловна отходит в сторону, кажется, говоря что-то о манерах или, вернее, об их полном отсутствии.       — Двадцать семь или сто двадцать семь — неважно. Ты всегда будешь...       — Кем?       — Моей, — выдыхает Андрей, сжимая руку на её талии, — Я тебя отпускаю при условии, что никакие Юсуповы рядом ошиваться не будут.       — Клянусь. Но и ты пообещай...       Он обещает, пусть и не видит в этом никакого прока. Если за более чем два века он никого не нашёл, то что изменится сейчас?       Звучит последний свисток. Наталья Павловна настойчиво отрывает от него Олю и подталкивает её к вагону. Двери захлопываются. Поезд уносится прочь, на восток, в охваченную вечными грёзами Россию. А Андрею остаётся только промасленный одиночеством убогий Париж.       Переписка связывает его и Олю тонкой нитью через разрываемый снарядами континент.       Первое её письмо полно гнева, обиды и описания удушающей атмосферы в материнском доме. Она чувствует себя пленницей. Потом злость сменяется тоской и страхом — за него, своего любимого. Её письма приходят с опозданием, на тонкой, военной бумаге, пахнущей дезинфекцией и унынием:       «...Здесь все говорят только о войне. Это звучит как бред. Матушка молится за Государя и цесаревича. Серёжа ушёл добровольцем на фронт. Жена Олега родила вторую пару близнецов. Если я когда-нибудь решусь обзавестись ребёнком, то, надеюсь, Бог убережёт меня от двух одинаковых чертят. Я хочу только девочку. Мне очень нравится, как звучит имя «Мария». Прямо как у Склодовской-Кюри! Я сказала об этом Олегу, и он даже не стал смеяться. Всё-таки он не может долго на меня сердиться. Я пытаюсь помогать в госпитале. Матушка была против, так как там много крови, но Таша настояла. Говорит, что если императорские дочери выхаживают раненых, то я тем более должна. Очень жду твоих писем, каждую строчку перечитываю по сто раз. Как ты там? Париж ещё держится? Есть ли доступ к крови? Береги себя. Твоя Оля».       Письма Андрея куда лаконичнее. Они выглядят, как фронтовые сводки, но каждая строчка сквозит тревогой:       «...Жив, здоров, работаю на заводе. Париж пока цел, но немцы близко. В целом, живётся терпимо, нашёл нового поставщика крови. Каждый день вижу довольные и сытые лица спекулянтов, чиновников и журналистов. Недавно вспоминал того сумасшедшего из Амстердама. Его зовут Пётр Каразин. Напиши мне, если услышишь его имя. И расскажи про Васю. Андрей».       Они переписываются о быте, о погоде, о прочитанных книгах (когда удаётся достать), о воспоминаниях парижских лет, которые пахнут дрянным сыром из лавки напротив и лимонными духами мадам Клер. В обрывочных фразах и кляксах живёт тоска и не до конца высказанная нежность. Мир стремительно погружается в кровавое безумие. Связь Андрея и Ольги тонка, но она соединяет их через фронты и границы, напоминая, что где-то там, в кромешной тьме, есть ещё один человек, который помнит и ждёт.       «Пётр Каразин мёртв, как я узнала от одного студента, — строчит Ольга, склонившись над столом, пока воск капает на бумагу, — Но раз ты говоришь, что на съезде был именно он, значит, дело тут не чисто. Я попробую что-нибудь узнать. Васютки в Петербурге нет. Он вернулся в Москву год назад по настоянию дядюшек. Его революционная борьба окончена. Семья приняла блудного сына. Его восстановили в университете, и отец снова начал присылать ему деньги. Если хочешь знать моё мнение, я не виню Васю за это. Мы его бросили. И вместо выживания он выбрал жизнь. Твоя Оля».       В ожидании нового письма Андрей весь изводится. Оно приходит осенью. Разорвав конверт, он устремляет к буквам жадный взор:       «Дорогой мой, сегодня в госпитале перевязывала офицера с лицом мальчишки. Он говорил на французском, представляешь? Оказалось, учился в Сорбонне. Когда очнулся, спросил, не знаю ли я «одну русскую барышню, что химию в Латинском квартале изучала». Мир тесен до смешного. Я соврала, что не знаю. Иногда мне кажется, что вся земля бредит наяву. По твоей просьбе я сошлась с одной чудесной дамой, которая работает в архиве Священной Дружины. Было трудно сделать это в обход Дашкову, но, кажется, он ни о чём не прознал. И так, вот, что мне удалось узнать: несколько месяцев назад Пётр Каразин — он же Карамора — был уличён в предательстве собственной группой. В их маленьком мире вспыхнул мятеж, и Каразина попытались быстро и незаметно убрать. В результате, Дружина обнаружила несколько трупов. Петра Каразина среди них не было. Не было там и его маленькой телеграфистки, которую, как я выяснила, звали Алина. Спрашиваешь, при чём тут Дружина? Тогда устраивайся поудобнее, это жутко интересно!..».             Андрей поджигает папиросу. Из распахнутого окна тянет прохладой и заводским дымом.       «Как тебе известно, в Дружине есть агенты, занимающиеся так называемыми чистками. Среди них особенно выделяется Руневский Александр Константинович. Граф, дамский угодник, прекрасный офицер. А ещё — талантливый убийца и жесточайший консерватор. Он проследил за группой Караморы и в одиночку её устранил. Дашков по какой-то причине ему не доверяет, поэтому он сразу решил убедиться, что Руневский сделал всё верно. Оказалось, что нет. Каразин сбежал в Европу, Алина пропала без вести. Официально они оба признаны мёртвыми, но все факты указывают на обратное. Я попробую докопаться до истины. Твоя Оля».       Париж пахнет гарью и отчаянием. Кровь становится дороже золота. Андрей находит старуху-цыганку у кладбища Пер-Лашез, и за охрану от мародёров она платит ему красными бутылями. Мир сошёл с ума, раз вампиры теперь стерегут могилы. Днями он трудится на заводе, выковывая сталь для пушек, изредка спит.       «...Ты не поверишь! — буквы, вышедшие из-под Олиной руки расплываются перед глазами, — Каразин в России! На днях ко мне забегал знакомый мальчик. Из большевиков. Был он намедни в Тифлисе. Там все говорят о человеке, который обвёл вокруг пальца самого Кобу. Как ты понимаешь, это был Карамора. По анархистской цепи передаются всякие-разные вести: он набирает группу. Мой второй источник информации — архивистка из Дружины — говорит, что на Каразина открыли охоту. Дашков рвёт и мечет, пытаясь выйти на след Алины. Что ты об этом думаешь?..».       «...Я не думаю ничего. Мне просто нужна информация. Чем больше, тем лучше. Андрей».       «...Алина жива. Сведения не совсем точные, но по вампирам успел пройтись слушок о том, что Руневский незаконно её обратил. Уж не знаю, что из этого выйдет...».       «...У меня больше нет ни сил, ни желания находиться в Париже. Раз в России творится подобная смута, я должен там быть. Любимая, я возвращаюсь домой, к тебе...».       Ответ Ольги не заставляет себя ждать. Письмо приходит в тонком, отдающем желтизной конверте и оказывается гораздо короче предыдущих:       «Не смей приезжать. Я прислушалась к твоей просьбе уехать, так что послушай и ты меня. Здесь опасно. Дашков только и ждёт повода, чтобы обвинить меня в связи с государственными преступниками. Я не понимаю, как много ему известно, но он явно осведомлён о нас с тобой. Жандармы арестуют тебя в тот же час, как твой поезд пересечёт границу. Если узнаю, что ты пренебрёг моей просьбой, сама сдамся Дружине. Твоя Оля».       Упёртая дура. Андрей смотрит на карту, приколотую к стене ржавой иглой. Линия фронта, как гниющая рана, рассекает Европу. Между ним и Ольгой — несколько армий. Французы, англичане, русские, немцы, итальянцы... Тысячи и сотни тысяч солдат, шагающих под знамёнами Антанты или Тройственного союза.       Тени в комнате сгущаются. Андрей разворачивает письмо Олечки в сотый раз. Не последнее, а то, где её дрожащие пальцы вывели заветное «Карамора». Это имя жжёт его, как калёное железо. Он терзается страхом зверя, учуявшего сородича в соседней клетке. Они оба знают правду. Пётр Каразин — не человек, а символ. Крюк, зацепившийся за память Андрея с Амстердамского съезда. Живое воплощение кошмара, которое он носит в себе со времён Батавии. Помочь ему, значит, доказать самому себе, что чудовища реальны. Каразин видит механизм изнутри. Он является живым разоблачением системы, которая превратила Фрола в раба, а Ольгу — в заложницу.       Но найти его... Андрей сминает письмо и падает на разворошённую постель, закрывая глаза. Он — пуля в виске Олечки. Один шаг на русскую землю — и они оба умрут. Его появление притянет внимание Дружины, Дашкова, Карла... Карамора — маяк во тьме, указывающий на истинных врагов, но добраться до него, значит, утопить себя и всех тех, кого он любит. Не только Олю, но и Васю.       К тому же, Пётр Каразин борется с вампирами. Андрей — один из них. Святой Георгий не спрашивал дракона, хотел ли тот становиться змием. Он просто его убил. Между охотником и вампиром не может быть доверия.       «Он сражается против тьмы. А я — её порождение. Даже если я возненавижу себя до крика, моя кровь останется их кровью. А моя жизнь — лучшее доказательство их власти».       Карамора верит, что зажигает искру сопротивления. А в Париже находится его отражение — вампир, точивший снаряды для войны. Их союз нелеп даже в теории. Это всё равно что просить убийцу подержать факел, пока жертва бежит. Дашков, Карл, даже этот Руневский — все они палачи Дружины. Каразин — их враг. А он, Андрей, стоит ровно посередине и является недругом для всех. Его одиночество совершенно, как космическая пустота.       Всё, что он может, это не становится ещё одним чудовищем на пути Караморы. Не искать его. Не предавать случайно, как он предал Васю. Пусть призрак останется призраком.        Париж становится морем, осаждённым со всех сторон. Эмигрантские газеты кричат о теракте на Аптекарском острове, случившимся во время празднования дня рождения одной из дочерей Столыпина. Андрей вырезает заметку дрожащими руками. Оля была там. Он ждёт письма две недели. Оно приходит, проеденное цензурой:        «...видела Руневского с той девочкой. Он смотрел на неё, как ты смотрел на меня в Париже. Она стала вампиром. Но меня больше тревожит количество погибших. Почему революция требует детских трупов? Я больше не знаю, во что верю. Твоя Оля».       Андрей сжимает бумагу так, что она рвётся по сгибу. Олин революционный пыл и холодный рационализм тают на глазах. И Руневский... Он был с той девушкой. С телеграфисткой, которую Карамора подобрал. Мир определённо стоит на грани катастрофы.       Столыпин убит. Новость приходит через несколько недель, громом прокатившись по эмигрантским кафе. Для Андрея она звучит иначе: глава Дружины пал. Оля, словно боясь чернил, присылает скупые строки:       «Юсупов теперь во главе Дружины. Дашков ликует. Карл вездесущ, как тень. Страшно».       Потом — обрывки о Караморе. Ольга рискнут копнуть поглубже.       «Каразин буквально собрал святых в аду. С ним заодно действуют племянник создателя динамита, Эммануил Нобель, немая девчонка и её брат-офицер. Говорят, там был и Маяковский. То ли струсил, то ли ещё что. Всё так запутано...».       До Парижа начинают доходить слухи о Распутине. В русских лавках шепчутся: «Старец», «Целитель», «Имеет власть над царём...». Реальность оказывается ещё более дикой:       «...Руневский привёл его в Дружину. Распутин сулит исцеление от вампиризма...», — Олино письмо пахнет свечным воском и кровью. Андрей складывает его в коробку к остальным.       Следующая новость — ещё страшнее. Он не успевает их поглощать, сжирая все газеты и журналы, попадающиеся ему на пути. Олечка пишет:       «...Карамора попытался устроить бунт в Петропавловской крепости. Хотел выпустить капп. Безумие! Говорят, Юсупов должен был прислать подмогу, но не прислал. Карл напал на него. Непонятно, что произошло. Восстал против создателя? Или как это назвать? Карамора, кажется, погиб в той мясорубке. Карл также был убит. А главой Дружины назначили Распутина. Боже, что творится?!».       Каразин мёртв?.. Это известие воспринимается Андреем неожиданно остро. Он посылает Оле двенадцать писем подряд. Чуть-чуть ждёт. Отправляет ещё пять. Ответ приходит лишь спустя несколько долгих, по-настоящему изматывающих недель:       «Карамора жив. Выпрыгнул, как чёрт из табакерки! Анархисты рассказывают, что сейчас он работает в одной команде с Кобой. Но важно другое: Юсупов убил Распутина! Это как бы секрет, но почему-то все знают. Вместе с Феликсом обвиняют Пуришкевича и великого князя Дмитрия Павловича. Ты бы видел, что происходит в городе! У Юсуповского дворца собираются целые толпы, люди кричат ему «Спасибо!», а Дмитрию Павловичу аплодируют в театрах. Вчера я ездила к племянникам. Олег был занят со своими друзьями, и я подслушала их разговор. Они предполагают, что среди заговорщиков был офицер британской разведки МИ-6, Освальд Рейнер. Думаю, это вполне возможно, ведь Юсупов часто бывает в Лондоне и, по слухам, имеет связи с иностранной разведкой. Горничная императрицы рассказала моей знакомой, которая, в свою очередь, рассказала мне, что Александра Фёдоровна три дня не вставала с постели после известий о смерти Распутина. Теперь её ненависть ко всем «изменникам» станет абсолютной. Дмитрия Павловича скорее всего сошлют в Персию. Судьба Юсупова пока неизвестна. Под шумок он попытался набезобразничать в Дружине, но его посадили под домашний арест. Наверное, опять выйдет сухим из воды. Твоя Оля. P. S. — Руневский женится на Алине. Не знаю, безумие это или любовь, но я рада, что хоть кто-то в этом мире имеет под ногами крепкую опору. Они кажутся мне славными».       Мысль о том, что Юсупов предстал в глазах света «спасителем России», вызывает у Андрея горькую усмешку. Монстр убил монстра. Какая ирония! Он надеется, что в этот раз князя основательно накажут. Не может быть, чтобы Александра Фёдоровна простила ему такую выходку!       Андрей устремляет взгляд на конец листа. Какая-то любовь, женитьба... Между кем? Палачом и жертвой? Охотником и добычей? Господи, ну и глупость... Даже интересно, Алина сама выбрала себе такую судьбу или её заставили? Как революционерка может осквернить себя связью с аристократом? Андрей в такое не верит. В его реалиях это кощунство.       Финал этой кровавой истории раскрывается ему в следующем письме. Коротком и холодном, как сибирская стужа:       «Карамора явился на их свадьбу. Он хотел убить Руневского, а вместо этого убил десятки гостей и сжёг дом. Князь Свечников едва успел вытащить Руневского. Алину спас Нобель. Я совсем перестала понимать, кто на чьей стороне. Жена Олега таскает эти сплетни из магазинов и лавок, а мне остаётся только склеивать их между собой. Спустя несколько дней Карамора подорвал себя на большевистском съезде. Ленин и Троцкий официально признаны погибшими. А вот Коба, кажется, выжил. Но какая теперь революция? После стольких смертей? После этой кровавой мясорубки на свадьбе, после детей Столыпина, после него самого, получившего в спину нож? Я больше не могу, Фролушка. Я не хочу этого мира. Ни старого, ни нового. Оля».       Андрей перечитывает строки про смерть Караморы до тех пор, пока чернила не начинают плыть перед глазами. В ушах тонко и высоко звенит, стальная пластина сжимает рёбра. Ледяная волна поднимается от копчика к затылку, сковывая мышцы.        А потом приходит ярость. Андрей вскакивает, отшвыривая в сторону стул. Кулак врезается в стену. А затем ещё раз. И ещё. До тех пор, пока вся штукатурка не начинает исходить густой кровью.       «Трус, — шипит он в пустоту. Не только Караморе, но и себе, — Я наблюдал за тобой из Парижа, как за последней пулей в обойме. А ты выстрелил в зеркало!       Вспоминается Амстердам. Карамора, сжатый в насмешливое кольцо и кричащий, что их всех скоро сожрут. Тогда в его глазах горел огонь. А теперь остался лишь пепел.       На столе стоит недопитая чашка, пахнущая формалином и тленом. Андрей делает большой глоток, содрогаясь от омерзения. Чья это кровь? Ленина? Троцкого? Каразина? Он представляет алый туман, распространившийся по залу после взрыва, клочки плоти на полу, чей-то глаз, прилипший к портрету Маркса... В горле встаёт ком.       Андрей сжигает Олино письмо, шепча казачью поминальную молитву. Губы шевелятся в такт ветровым порывам, бушующим за окном.       «Нет Стеньки. Нет Булавина и Пугачёва. Нет соляного и медного бунта, нет русской воли, нет Караморы, нет даже товарища Ленина. Не осталось никого из тех, кто был готов драться до конца».       С этого дня Андрей перестаёт спать. Он сидит у окна, наблюдая, как рассветы окрашивают Сену в цвет запёкшейся крови. В его глазах — пустота человека, понявшего, что борьба бессмысленна, а вечность есть наказание для тех, кто не решился на последний взрыв. Юсупов, Дашков, Карл... все они теперь кажутся лишь декорациями в чужом сне, где единственным по-настоящему живым был тот, кто добровольно стёр себя в прах.       Он отправляет Олечке немногословное, полное боли письмо. Она отвечает неожиданно холодно и называет Карамору еретиком, навлёкшим на себя заслуженную кару.       За окнами грохочет война. Франция кровоточит, как вспухший нарыв. Письма Оли становятся всё реже. Тон — равнодушнее. В строках больше не прослеживается ни тоски, ни нежности. Только скупые новости о семье и о бессмысленности бытия. Её революционные убеждения не просто дают трещину, а умирают. Они были сожжены дотла на примере Караморы, чья борьба превратилась в кровавый фарс и безумное самоуничтожение. Олечка видела слишком много крови и грязи. Слишком много предательств. Не только людей и идеалов, но и себя.       Андрей чувствует, как рвётся нить. Океан между ними заполняется льдом отчуждения. Его письма остаются без ответа неделями. Он ловит обрывки новостей из России: царь отрёкся, какое-то Временное правительство, хаос, немцы наступают... Без Ленина и Троцкого революция захлёбывается в междоусобицах. Больше нет той мощной пугающей силы, что могла бы перевернуть мир. Только кровавый сумрак. И Оля тонёт в нём, отдаляясь от Андрея с каждым днём.       Он работает на износ. Заводской грохот, молотком выбивающий все его мысли? Хорошо. Рынки, где воздух пропитан смрадом и гнилой картошкой? Идеально. Целые часы у дверей морга в качестве охранника? Звучит как мечта! Каждая минута, каждый вдох этой трупной сладости — монета, брошенная в ненасытную пасть его проклятия. Плата за кровь. За эту почти чёрную жидкость на дне, которая не даёт ему умереть. Он пьёт её, глядя в потолок и думая об Олечке. О том, как она назвала его Фрол.       Она становится наваждением.       Глаза цвета яростной весенней зелени, когда листва пробивается сквозь кору и кричит о жизни. В глубине всегда искры... Осколки стекла. Насмешливые? Яростные? Невыносимо нежные? Её глаза прожигают ему череп, глядя на него с потолка. Смотри на меня, Фрол. Видишь? Я живая. А ты?       Он видит.       Видит рыжую бурю и тысячи непослушных проволочек, каждая из которых разогрета докрасна. Они полыхают на солнце, выбиваются из-под шляпки, лезут в лицо, когда Оля склоняется над пробирками и смахивает их со лба, как ненужную условность. Андрей помнит рыжий локон на своей подушке в Петербурге — его трофей и проклятие, символ их непонятной близости.       И смех... Хрипловатый, дикий. Смех, который режет чопорность на живую и заставляет оборачиваться всех людей вокруг. Смех над его корявым французским. Над абсурдностью мира. Смех, переходящий в рыдания, когда она рассказывала про отца… Этот смех звучит у него в ушах сейчас, заглушая грохот завода и сливаясь с бульканьем крови в горле. Смейся, Олечка! Смейся надо мной, над этой жалкой пародией! И обнимай покрепче... Через леса и моря к Андрею тянутся её худые руки, вечно испачканные чернилами. Эти руки умеют держать револьвер с убийственной твёрдостью, но дрожат, когда трогают его в темноте. Он жаждет её прикосновения, как пёс лишнего куска.       Оля... Имя вырывается скрипом пересохшего горла, продираясь сквозь сладковатую плёнку на языке. Каждую каплю мертвечины, стекавшую в желудок, Андрей превращает в мысль о ней. Это его формула выживания       Он допивает кровь до дна. До последней, самой густой, самой отвратительной капли. Она стекает по горлу, как ледяная слизь. Тело слабо содрогается — вампирский голод притупляется, но не исчезает. Андрей швыряет пустую бутыль в угол.       И падает на спину. Лежит, глядя в потолок. Из трещин складываются причудливые узоры. Иногда ему кажется, что там, в вышине, проступает её профиль: упрямый подбородок, острый носик, обведённые помадой губы, брови под слоем лживой сурьмы. Но стоит ему протянуть руку, как он находит только пустоту. И тогда Андрей снова закрывает глаза и призывает её образ из небытия. Его единственное спасение от полного превращения в тварь, что сторожит мертвецов ради глотка их остывшей крови.       Заканчивается война. Париж ликует. Андрей стоит в толпе на Елисейских Полях, слушая рёв толпы, гудки машин и звон колоколов. Победили. А что он выиграл? Боль, одиночество и вечный голод.       Спустя год приходит последнее письмо. Не от Оли, а от их общего знакомого, старого эсера, осевшего в Лондоне. Конверт толстый, из хорошей бумаге. Внутри — приглашение. И короткая записка:       «Дорогой Андрей Алексеевич, шлю тебе это по просьбе Ольги Константиновны и Василия Ильича. Они просили передать, что им хочется видеть тебя в этот день. Всё устроилось, слава Богу. После всех ужасов и после России они нашли друг друга. Ольга выглядит счастливой, а Василий просто сияет! Пока что они живут в Лондоне. Ольга совсем отошла от политики и теперь занимается наукой. Василий возится с цифрами. Кажется, они обрели покой. Приезжай, если сможешь. Они будут рады. С уважением, ваш друг».       Приглашение на свадьбу Ольги Константиновны Граббе и Василия Ильича Старцева.       Андрей не кричит. Не разбивает ничего. Он просто стоит посреди своей нищей конуры, и всё внутри покрывается льдом. В ушах звучит что-то похожее на крик, который настиг его при раскрытии истинного лица «Всадников». Только теперь это не удар ужасного откровения, а стук гробовой доски, которая захлопывается над последней его надеждой.       Оля и... Вася.       Когда это произошло?!       Картинка всплывает перед глазами с жестокой ясностью: месяцы сухих ответов, глупых отписок, пустых слов. И Вася, который когда-то был ему братом и которого он бросил. И вот теперь он забрал Олю. Не из мести, нет, а из той любви, которая пожирала его годами. Теперь все на своих местах. Граф берёт в жёны чудесную девицу, а революционер остаётся в будке. Всё честно. Назвался диким псом? Готовься разделить собачью долю.       Они будут рады... Фраза из письма жжёт кончики пальцев. Рады кому? Призраку из прошлого? Свидетелю их слабостей и страхов? Нет, это определённо их не порадует. Возможно, они будут вежливы. Васе, как всегда, будет неловко, Оле — скучно, раз она, не сказав ни слова, решила сбежать от Андрея в тихий лондонский уголок.       Она выбрала... покой. Забвение. Вампира, но отнюдь не монстра. Видимо, только он один считал, что у них любовь. Он подходит к маленькому зеркалу. Из стеклянных глубин на него взирает не Андрей и даже не Фрол, а безымянный изгнанник, который ну никак не впишется в приличные рамки английского брака.       Он разрывает приглашение на мелкие кусочки и выбрасывает их в камин. Покупает самую дешёвую водку и впервые за долгие годы напивается, сидя на крыше своего пансиона и глядя на огни Парижа, который так и не смог стать ему родным.       Он представляет Олю в белом платье. Не в том, в котором она была в Амстердаме, а в настоящем, подвенечном. Рядом — Вася. Улыбающийся. Нормальный.       Наверное, такой же нормальный, как Александр Руневский, ведущий под венец обращённую им девчонку. В эту идиллию не вписывается только безумный израненный Карамора. Оля, как и Алина, ушла к своему спасителю, — к рыцарю в сияющих доспехах, который сможет её обеспечить и защитить. Он увёл её из мира теней в мир... Какой? Приличного чистого дворянства? Науки? Настоящего семейного уюта? Такой весь из себя благородный, такой... стабильный. Вася уж точно не напоминает Олечке о кабинете отца, о крови на стенах и о революционном кошмаре.       Картина настолько правильная для этого нового, послевоенного мира, что Андрея тошнит на черепицу. Не от водки. От понимания, что он — Карамора на той свадьбе. Чужой, безумный и разрушительный. И его место — не среди них. Его место — в конуре.       Он допивает бутылку до дна. Париж внизу до сих празднует победу, готовясь вступить в новое десятилетие с чистой, незапятнанной, в отличии от Германии, репутацией. Безымянный — он же Фрол Разин — спускается обратно в свою комнату, сжигая за спиной последний мост. Остаётся только тень былой любви, холодная и бесплотная, как лунный свет на могильной плите.