Солнце

Рыцарь мой, не пугайся слов моих: Мы с тобой делим одно тело на двоих. Я тоже не всем доволен В нашем футляре кожаном. Продумывать путь на волю Пришла пора, похоже, нам.

4 позиции Бруно «На двоих».

      1802-1803 годы.       — Сколько с меня?       — Два рубля двадцать копеек.       — Извините, по какой цене будут эти свечи?       — Пятнадцать копеек.       — Фёдор, немедленно помоги Елизавете Николаевне!       — Я не...       — Живо!       Дёргается глаз. Рассчитав последнего покупателя, Фёдор обтирает руки о холщовые заплатанные штаны. Елизавета Николаевна, нагруженная жестяными формами, проносится мимо.       — Большой заказ, — объясняет она, — Сейчас же поезжайте в Гостиный двор и закажите пуд воска к завтрашнему утру.       — Девять рублей.       — Без вас знаю! — сердито вскрикивает она, даже не обернувшись, — Скажите, чтобы записали на наш счёт. Мы расплатимся в конце месяца.       — Вряд ли Петухову это понравится.       — Мне безразлично, что ему нравится, а что — нет. Мы и так оказываем себе медвежью услугу, когда продаём ему мыло в три раза дешевле, чем есть настоящая цена.       — И всё-таки...       — Хватит спорить. Вас здесь держать не для того, чтобы вы направо и налево раздавали советы. Ступайте.       «Противная баба».       «Да уж... И как только Афанас-с-сий её вынос-с-сит?».       «Для меня это навсегда останется загадкой».       Стянув фартук через голову, Фёдор нахлобучивает на себя поношенный картуз. Заляпанная воском одежда не то чтобы подходит для выхода в свет, но он давно уже научился не обращать внимания на свой внешний вид. То занятие не для обычного свечника. Да и когда найти время, если рабочий день начинается в пять утра, а заканчивается в одиннадцать вечера? Фёдор успевает разве что до дома добраться да бороду с мылом вымыть. Как бы периодически ему не хотелось лечь спать совсем уж неприбранным, вот уже которое десятилетие его преследует панический страх вшей, начавшийся ещё в его бытность Фролом.       Фрол.       Никто его так не зовёт.       Кузнецов Фёдор Иванович — вот он кто. Смурной мужик, за пять рублей в год снимающий каморку у вдовы-мещанки в Псковском переулке. Жизнь его проста и понятна: по утрам он идёт в лавку и сидит там до позднего часа, продавая разнообразный товар. После десяти Фёдор либо катает мыло вместе с хозяином лавки, Афанасием Степановичем, либо делает свечи с его молодой, но дюже склочной жёнушкой, Елизаветой Николаевной. И только после одиннадцати его отпускают домой.       Если хорошенько посудить, то есть далеко не самая худшая форма существования, ведь получает он сорок пять рублей в год с харчами. От еды нет никакой пользы, потому что питается Фёдор крысами и кошками, но всё же иногда ему приятно прогреть желудок горячей похлёбкой или занять рот хлебным мякишем вместо цигарки. Он уже третий месяц пытается отучить себя от курения. Доктора его очень советуют, потому что любой табак прочищает голову, но вдова больно уж ругается на запах. Фёдор старается её не обижать, потому что искать новое жильё ему не шибко хребтится. К сегодняшнему дню он успел достичь весомых результатов. Единственное, чем он продолжает баловаться, так это медной трубкой с водой, которая стоит у Афанасия Степановича в кабинете и которую персияне именуют наргиле. В Москве такой прибор найдёшь далеко не у каждого. Мало того, что это дорого, так ещё и распространенно только среди господ. Но брат Афанасия Лаврентьевича торгует с Востоком и с удовольствием предоставляет родным заграничные товары за сущие копейки. Таким образом Фёдору даже удалось попробовать немного редкой азиатской травы. Он слышал, что церковники называют это сатанинской забавой нехристей, да и Тень злится даже на бутылку водки, но если кто-то предложит ему снова, он ни за что не откажется. Такая приятная лёгкость была в процессе... Он на несколько часов даже забыл о том, что в действительности никакой он не Фёдор Иванович.       Хлопает дверь, запуская новых покупателей. И он, и Елизавета Николаевна ойкают одновременно, узрев богатые наряды вошедших дам.       Одна из них — темноволосая пышногрудая боярыня — первой заходит внутрь. За её широкую юбку цепляется девочка лет десяти на вид. Лица большой и маленькой женщины одинаково надменны и строги, но не на них обращает внимание Фёдор. В глаза ему бросается лик второй барышни.       Она безумно хороша собой. Высокая и тонкая, с завитками светлых кудрей и в платье, которому могла бы позавидовать даже английская королева, она моментально обозначает себя как знатную и состоятельную гостью. Подле неё, зевая от скуки, топчется до одури похожий на неё мальчик. Яркие, точно у Аполлона, вихри соблюдают гармонию и баланс, востренький носик чуть морщится из-за переплетения множества запахов, а бледные веснушки всё равно умудряются приковывать к себе взор. Барчонок красив, элегантен и, судя по тоскливой рожице, чертовски избалован. Матушка опускает руку ему на лопатку, как бы предлагая взглянуть на ассортимент, но он, капризно надув губы, мотает головой.       — Je veux rentrer à la maison!       — Sois patient un peu.       — Je ne peux pas. Quand retournerons-nous à Saint-Pétersbourg?       — Tout dépend de ton père.       — Dites-lui…       — Arrête d'être méchant. Regarde, Natasha aime ça ici.       Он кидает быстрый взгляд на свою подругу. Её аристократическое личико выглядит до того равнодушным, что мальчишеская суетливость, невоспитанность и громкость на его фоне кажутся кощунственно неправильными.       — Ваше сиятельство! — Афанасий, заслышав французскую речь, вылетает из мастерской, — Как я рад... Сколько лет, сколько зим!       — Ужасно много, — мягко соглашается дама, с трудом перебарывая акцент, — Как поживаете?       — Премного благодарен за вопрос, Зинаида Николаевна, — он низко кланяется, — Потихоньку вот...       — Вы знакомы? — вторая женщина изгибает бровь.       — Батюшкин бывший управляющий, — названная Зинаидой Николаевной снимает перчатку и протягивает руку для поцелуя. Афанасий до того бережно её касается, что даже Фёдору становится неловко.       — Какими судьбами у нас?       — Проездом, мой дорогой друг. Я слышала, что вы держите предприятие...       — Скромная лавчонка, — отмахивается тот, кто ещё намедни орал на жену благим матом за то, что она посмел окрестить его рабочее место конурой, где работает всякий сброд, — Но товар у нас импортный... Через Одессу везём из самой Греции!       «Если тот подвал в Гостином дворе — это Греция, то я, видать, учёный поп», — Фёдор закатывает глаза. Афанасий порой такие небылицы для покупателей сочиняет, что хоть стой, хоть падай.       — У батюшки скоро именины. Я решила, что ему будет приятно получить подарок от старого друга.       — Это вы правильно подумали! У нас есть свечи восковые, мыло душистое с лавандой и розой, подсвечники оловянные и золотые...       «Такое золото на зубах хрустит».       — ...эфирные масла, мыльные орешки и даже свечи ароматические!       — Je m'ennuie, — мальчик прерывает его без зазрения совести, чем привлекает к себе парочку недовольных взглядов. Кажется, ему неведомо самое простое на свете правило: детей должно быть не видно и не слышно, покуда их прямо не спросят.       — Tu agis pour le moins dégoûtant, — Зинаида Николаевна сжимает его плечо, — La prochaine fois, je n'écouterai pas tes demandes et je t'enverrai en garnison avec mon père. Maintenant, sois gentil de disparaître de mes yeux pendant que je choisis un cadeau. Promenez-vous avec Natasha.       — Mais je n'en ai pas envie,— чтобы там не щебетал этот мальчик, Фёдор в лучшем случае понимает только общее направление разговора. Да и то только потому, что юнец умудряется раздражать его одним своим наглым тоном. Ну и ну... Где это видано, чтобы дитё, у которого ещё молоко на губах не обсохло, разговаривало с матерью подобным образом?       — Ne me fais pas répéter deux fois, Felix.       Надо же, какое имя! Фёдор знал одного иностранного купца, которого звали так же. Он сказал, что это означает «Счастливый».       — N'allez pas loin, — вторая женщина подталкивает к мальчику свою дочь. Наташа, если Федя услышал всё верно, не выглядит ни заинтересованной, ни расстроенной. Он часто замечал, что дворянские отпрыски малость заторможенные. В их кругу к порядку относятся строже, чем у крестьян или даже мещан.       Выпроводив детей, Зинаида Николаевна просит показать ей ароматические свечи. Вряд ли она привыкла самостоятельно совершать покупки, так что Фёдор чувствует, что сегодня её обдерут до липки: Афанасий больно уж ловок во вранье, когда речь заходит о возможности продать подороже какую-нибудь безделицу.       — Вы почему ещё здесь?       Федя аж подпрыгивает, когда до его слуха доносится раздражённое шипение Елизаветы.       — Да-к покупатели же...       — Мы сами их обслужим.       Кивнув, он тихо шмыгает за дверь. Прохладное летнее солнце, стоящее над Москвой, обещает городу скорый дождь, а потоки ветра и вовсе моментально отбивают желание куда-то идти.       «Надеюс-с-сь, мы ус-с-спеем до темноты».       «Тебе-то что?».       «Не хочу, чтобы получилос-с-сь как в прошлый раз».       Фёдор вспыхивает, поняв, Тень намекает на случай недельной давности, когда он, возвращаясь из лавки, наткнулся на баловников из борделя напротив дома. Всё могло бы завершиться благополучно, хвати ему ума пройти мимо, но он не смог устоять от соблазна поддеть их за несобранный вид. В своё время ещё Стёпа грозился вырвать ему язык с корнем за излишнее желание высказывать своё мнение, но даже страх преследования, не дающий Фёдору спать и заставляющий его менять имя за именем, оказался ни чем по сравнению со стремлением быть услышанным. Он так редко разговаривает на деле... Да и с кем? Федя не бывает нигде, окромя работы. У него нет постоянного дома, семьи или хотя бы друзей. В каждом ему видится подвох. К тому же, он боится, что кто-то заметит клыки или обратит внимание на не меняющийся годами внешний вид. Легче жить, когда не надо ни перед кем оправдываться и скрываться.       И всё-таки Фрол скучает.       Не по кому-то конкретному. Просто по людям. По большим компаниям, весёлым дракам, крепкому плечу рядом... По чувству, что ты не один на этом свете. Но он настолько боится, что его раскроют, что не водится даже с гулящими женщинами. Вдруг получится как с Пелагеей? Не уж. Лучший способ спасти людей — это добровольно принять на себя клеймо изгнанника.       У него есть Тень. И пусть её компании никогда не бывает достаточно, Фёдор всё-таки рад обществу этой беспокойной ревнивой анчутки. По крайней мере, в её любви и принятии он уверен точно.       «Крас-с-сивый ребёнок, — вдруг говорит она, запрыгивая ему на плечо. Он находит взглядом тех самых детей. Буквально кубарем Феликс выкатывается из конфетной лавки, а Наташа степенно, с выражением крайнего осуждения на лице, спускается следом за ним.       «Обычная дивчина».       «Я про мальчика», — цыкает Тень.       Красивый... Прежде никто, окромя Фёдора, не удостаивался этого слова из её прокажённых уст. Он прищуривается, разглядывая мальчишку повнимательнее.       Беленькая батистовая рубашка с жабо. Тёмно-зелёный редингот. Сапоги для верховой езды. Одежда чистая и, как полагается, не яркая, но индивидуальные вкусы прослеживаются. Чего только стоят золотые пуговицы! А таких цветастых шейных платков Фёдор не видел даже у последних фигляров. Тень права: ребёнок удивительно баской для своего возраста. Немного смахивает на девчонку из-за уложенных кудрей и румяных щёк.       Феликс занимает нижнюю ступеньку у входа в конфетную лавку. Наташа хмурится, как бы стараясь донести до него, сколь беспризорно это выглядит, но он одаривает её лучезарной улыбкой и протягивает ей горсть мятных подушечек на раскрытой, точно цветок магнолии, ладони.       — Ежели Зинаида Николаевна прознает, что вы снова тратите деньги...       — Не прознает. Это дедушка дал на гостинцы перед нашим отъездом.       Феликс отвратительно говорит по-русски. Слова-то правильные, а вот произношение... Даже Фёдор гутарил лучше, когда сбежал с Дона восемьдесят семь лет назад.       — Вас лишили мелочных денег. Кажется, причина заключалась в том, что вы приобрели себе те безнравственные гравюры.       — Нет ничего безнравственного в искусстве. И не изволь, Наташенька, выкать со мною. Разве столь велика разница меж нами? Два года — не два века.       Фёдор уже думает уйти, как Тень замирает, вцепившись, что есть мочи, в его плечо.       «Ос-с-станемс-с-ся, Фролушка. Я их чувс-с-ствую».       «Чего?».       «Замолчи, мешаешь с-с-слушать».       — Твоя правда, — неохотно соглашается Наташа, принимая конфеты. У Фёдора от одного их вида во рту собирается слюна. Вопреки крови, в сладком он не чает души. К сожалению, оно ему не по карману, — Mais tu es quand même un horrible garçon. Je ne veux pas être ta femme.       — А кто тебе дозволил предполагать, будто я стану тебя сватать? — Феликс изгибает бровь.       — Мои родители питают на сей счет самые пламенные надежды. Матушка утверждает, что если мы друг другу приглянемся…       — Je ne t'aime pas.       — Ты мне тоже. Но ежели свершится обратное, сие сочтут за истинное провидение.       — Je ne me marierai jamais.       — Вздор, — Наташа садится рядом, аккуратно расправляя платьишко и укладывая куклу на колени, — Всякий мужчина рано или поздно вступает в брак.       — Я не из числа всяких, — Феликс поводит плечом, — Меня не интересуют ни девицы, ни союзы с ними. Вы все изрядно легкомысленны.       — Уж точно не легкомысленнее тебя  — она закидывает в рот небольшую горсть конфет, — Вот встретишь какую-нибудь прелестницу — и сердце дрогнет.        — Pour que j'honore une dame avec une offre, elle ne doit pas seulement être bonne elle-même, mais exceptionnelle à tous égards. Comme moi.       — Ты себе льстишь.       — Отнюдь.       — И чего же особенного ты от неё ждёшь?       Феликс закидывает ногу на ногу и слегка отклоняется назад, подставляя лицо редким солнечным лучам. Голос его звучит деловито, но пылко:       — Её ум не должен быть чрезмерным, ибо учёные барышни, на мой взгляд, совершенно несносны. Я не потерплю никаких споров, но и безропотная дурочка мне ни к чему. Пусть лучше будет хитра, я ценю умелую ложь, а также допускаю некоторую меланхоличность в характере. Мне нравятся все эти томные вздохи да ахи, девочкам это очень идёт. И, как ты верно подметила, она должна быть прекрасна. Не более меня, конечно, но превосходнее всех существующих на свете дам. Желательно, чтобы была высока. Непременно стройна. Ни веснушек, ни родимых пятен. А ножки…       — Мне кажется, разговор принимает непристойный оборот. Ты словно лошадь на ярмарке выбираешь.       — Я только приступил к перечислению, — серьёзно отвечает Феликс, встряхивая кудрями, — Так же, она обязана уметь играть на клавесине и говорить хотя бы на трёх языках. Она не должна замечать моих ошибок. Должна молчать, когда мне хочется, но не быть немой, когда мне скучно. Читать — но не русское и уж точно не более моего...       — Ты просто тиран.       — C'est du bon sens, chérie.       — Батюшка даже слушать тебя не станет, — Наташа насмешливо сужает глаза, — Обвенчают тебя с какой-нибудь белокурой княжной, с мушкой на щеке, как у всех.       — Желаю брюнетку. Безо всяких мушек. А уж княжна она, принцесса аль графиня — сие несущественно. Главное, чтобы кровь её была чище крови румынских вампиров.       «Так и знала! — потрясённо вскрикивает Тень. Да вскрикивает так, что Фёдору чуть уши не закладывает, — Они наши!».       «Чего?».       «Ты вообще с-с-слушал?».       «Брехню эту бестолковую? А-то! Подавай ему чернявых с длинными ножками...».       «Дура ты тугоухая! Он вампир!».       «Кто?».       «Вурдалак!».       Из-под ног чуть не вылетает земля. Фёдор выпучивает глаза на детей и даже на секунду решает, что ему послышалось. Нет, не может быть... Он, Бальзар и его друзья — единственные во всём свете. Других нет.       Невозможно, чтобы были!       Федя жил с этой мыслью не одно десятилетие. Он твёрдо был уверен, что вурдалаки в мире малочисленны и срамны. Ни минуты он не потратил на размышления о том, что в Российской империи есть кто-то, окромя него...       «Ты бредишь, кромушка».       «Принюхайс-с-ся. От них же за верс-с-сту рудой нес-с-сёт!».       «Это из мясной лавки. Быка разделывают».       «Мозги у тебя бычьи! Из-за того, что кормишьс-с-ся ты кры-с-сами да кошками помойными, тебя нюх отбило. А я чувс-с-ствую... Они оба... Мальчик чис-с-стый как минимум в трёх поколениях».       «Какой-какой?».       «Чис-с-стокровный. Так называют вампиров, которые родилис-с-сь...».       — Тя ведала?!       На них оборачивается чуть ли не пол улицы: и барские дети, жующие конфеты, и дети бедняков, что собирают милостыню на углу, и мясник, вышедший подышать, и старуха с тростью, бредущая к мостовой... Фёдор вспыхивает от жуткого гнева.       «Ты знала всё... Знала про таких, как я, но ни слова мне не сказала!».       «Ты разве с-с-спрашивал?».       «Ух, анчутка лживая! Язык твой...».       «Не гневис-с-сь, Фролушка, я ведь не с-с-со зла».       — Сука, — выругивается он сквозь зубы, — Пшла тя к тетери-ятери.       «Ты замечал, как глупо говоришь, когда злишьс-с-ся? Вот поэтому Афанас-с-сий с-с-сразу с-с-смекнул, что ты казак. Вс-с-се с-с-смекают, ибо глупее вас гутарят только хохлы да ляхи».       «Ненавижу тебя».       «Я тоже, с-с-соколик, тоже».       Замутившись яростью, Фёдор проносится мимо свечной лавки. Картуз чуть не слетает с головы, так что приходится наклонить голову, чтобы удержать его. Моргнув от пыли, летящей в глаза, он спотыкается о собственную ногу, да влетает с разбегу в маленького вурдалака, который отчего-то именно сейчас решает оставить облюбованную им ступеньку.       А казалось, хуже быть не может...       — Ослеп, голытьба?!       «Вот. Даже он видит, что ты казак. Такими темпами, вс-с-ся Мос-с-сква...».       «Зась!».       — Прошу прощения, барин, — Фёдор по привычке опускает взгляд перед дворянином, но когда мальчик и без того едва достаёт до твоей груди, проблем становится немногим больше, — Не узрел сразу.       — Потому что хаживать надо, не на землю глядя! — Феликс кривится, брезгливо оправляя редингот. Его лицо вытягивается при виде пятнышка на сапоге, — Как смеешь ты, грязное животное...       — Felix, ne sois pas si impoli, — Наташа заливается краской, испуганно взирая на большого бородатого мужика.       — Se taire, — Феликс взором взбешённым пригвождает её обратно к месту, — А ты...       — Извольте обойтись без оскорблений, — Фёдор снимает картуз и прижимает его к груди, показывая тем крайнюю степень благодушия.       — Ты будешь указывать господину?       — Не господин вы мне, — отчеканивает он негромко, но твёрдо, — Не крепостной я и не подневольный ваш пёс. За невнимательность прошу простить, за прочее ответственность нести отказываюсь.       Мальчик поражённо вздыхает, явно не ожидая такой храбрости.       — Ведомо ли тебе, скотина, кто стоит перед тобой?       «Да уж, рот с мылом ему явно не промывают. Да ругайся так мой ребёнок, я бы мигом его отхлестал».       «Правда? Так отчего тогда Пелагея...».       Пелагеи нет.       Мертва.       Вс-с-се мертвы.       И терять Фролу нечего.       — Дела нет мне до титула вашего. Стой передо мною отрок самого батюшки-царя...       — Род мой древнее царского, — Феликс расправляет плечи, — Имеешь ты честь видеть единственного наследника богатейшего в империи семейства, князя Феликса Феликсовича Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона.       — Нет дела, — повторяет Фёдор и обходит мальчика левой стороной, — Доброго дня, барин. И вам, сударыня, — он машет Наташе картузом. Она, бедненькая, от страха аж белеет.       — Стой на месте, — приказывает Феликс, задирая голову. Он явно стесняется того, что ниже и младше, и чувствует в этом слабость, но Фёдор думает только о том, как бы поскорее добраться до Гостиного двора, — Исправь оплошность неразумную свою.       — Простите?..       — Целуй сапог, — желчно протягивает юнец, выставляя ногу вперёд, — Да так, чтобы я точно знал...       — Феликс, прошу тебя... — чуть ли не плача, Наташа вскакивает на ноги и хватает его за рукав.       Он не обращает на неё ровным счётом никакого внимания. Вместо того он прищуривает безбрежно светлые, едва ли не ангельские глаза и повторяет одними губами, нараспев:       — Целуй мой чёртов сапог, пока я не призвал сюда жандармов.       — Не буду, — холодно цедит Фёдор, багровея лишь от одной мысли о том, что он мог бы опуститься до подобного перед сопливым мальчишкой. Не бывать тому! — Что за наглость? Молоко на губах ещё обсохнуть не успело, а уже взялись за разбой.       — Хочу напомнить тебе о порядке вещей, коль ты успел позабыть.       — Ты перегибаешь, — набравшись духу, Наташа тянет Феликса на себя, — Пожалуйста, пойдём, мне страшно.       — Трусливая дура, — он отталкивает её от себя, что уж точно переходит все грани приличий.       Наташа падает наземь. Раздаётся громкий треск попавшего под каблук милого платьишка. Фёдор по привычке кидается на помощь к ребёнку, но в эту же секунду из-за спины слышится грозный окрик:       — Не трогайте её!       События развиваются так стремительно, что он даже не успевает уловить их ход. Вот перепуганная Наташа оборачивается на звук, вот Фёдор, смущённый им же, отпрыгивает в сторону, а на них коршуном налетает мать девочки, вот Зинаида Николаевна, вышедшая на улицу вслед за подругой, всплёскивает руками и кидается по ступеням вниз…       Воспользовавшись всеобщей сумятицей, Феликс разворачивается спиной к бегущей матери и остервенело вгрызается в ладонь. Федя распахивает глаза, не понимая, показалось ему или нет. А вероломный маленький лис вдруг окрапляет красным свой нежный лик, размазывая кровь по алебастровой коже.       Что за…       — Подлец! — разъярённо вскрикивает Наташина матушка, поднимая на ноги ревущую дочь, — Как смел ты приставать к ребёнку?       — Я не… — Федя настолько опешивает, что даже сил на мало-мальски серьёзное возмущение у него не остаётся.       — В чём дело, Аглая? — Зинаида Николаевна подбегает к ним, придерживая пышные юбки.       — Этот мерзавец дерзнул оскорбить Наташу, — Аглая прижимает к себе белую, как снег, девочку, — А твоего сына…       — Он меня ударил! — внезапно всхлипывает Феликс. Его драматично стеклянные глазёнки наполняются слезами до краёв, а руда, щедро размазанная по лицу, лишь подтверждает его слова. Фёдор в прямом смысле лишается дара речи, не ожидая столь жестокой подлости по отношению к себе, — Он сломал мне нос! — короткая заминка. А затем истеричное, — Хотел сломать руку! Ногу! Обещался… Ах, матушка, я всего-то лишь пытался защитить Наташу! Как мне больно! На веки вечные на меня пало клеймо бесчестного поражения…       Зинаида Николаевна, кажущаяся на первый взгляд примером благовоспитанной женской кротости, чернеет хлеще грозовой тучи. Что удивительно, в гневе она смотрится куда страшнее своего мерзопакостного отпрыска, — такие сильные и опасные чувства Фёдор не видел годами, ибо свойственны они в основном очень простым и очень закалённым невзгодами женщинам. Она не бросается к верещащему чаду, как это сделала Аглая, но верит ему безоговорочно, даже на малейшее мгновение не допуская до себя мысль о том, что Феликс мог ей солгать.       — Viens, mon bon, — в её стальном, не терпящем возражений тоне прослеживая до одури ласковая нотка. И мальчик, за словом в карман не лезущий, бросается к ней. Примкнув к её рукам, он давит из себя новый всхлип.       — Ma chère mère…       — Pas un mot de plus, — Зинаида Николаевна прижимает его к себе одним лёгким движением. Феликс, торжествующе блеснув очами, исторгает из груди очередной всхлип. Погладив его по волосам, она обращается к Наташе, — Il t'a touché?       Каким-то шестым чувством, Фёдор смекает, что речь идёт о нём. Тень молчит, наблюдая за происходящим с интересом, но он всё равно ощущает, как глотку её топит от гадкой несправедливости. Приглянувшийся ей малец сразу обращается для неё во врага номер один. Только ей дозволено обижать Фрола! Она не готова и под дулом револьвера допускать до него чужих. Тем более тех, кто смеет обвинять её сердечного друга в столь дурных делах!       — Я… — растерянная Наташа кивает не то в знак подтверждения, не то от испуга.       — Видите? — Аглая вскрикивает, обращаясь ко всем разом. Весь этот шум потихоньку начинает собирать народ, — Этот смерд…       — Да я ведь ничего такого не сотворил, — какого-либо страха Фёдор не чувствует, но вот в самой ситуации приятного мало. Он не может поверить, что эти люди действительно решили, что ему хватило бы бесчестья домогаться внимания маленькой девочки, — По случайности наступил маленькому сударю на ногу и сразу принёс извинения! Но я никого не трогал! И уж тем паче не бил!       — Гнусная ложь, — Феликс, видать, настолько одарён навыками игры, что верит себе сам. Каждый его вздох, каждая слезинка, — всё кричит о невинной жертве, растоптанной грязным мужицким сапогом. И Зинаида Николаевна внемлет этому крику всем своим материнским естеством.       — Жандармов сюда, — приказывает она негромко, но твёрдо, заставляя стоящего рядом лавочника невольно задрожать, — Этот человек должен ответить перед законом.       Фёдор открывает рот, готовясь изобличить мальчика во лжи, но остатки здравомыслия не дают ему выдавить из себя ни звука. Он стискивает зубы до хруста в челюсти. Через толпу пробивается Афанасий, что-то бормочущий о недоразумении, но мясник в окровавленном фартуке преграждает ему путь. Жандармы появляются с поразительной скоростью, сразу давая понять, насколько много значит дворянское слово.       — Схватите этого мерзавца! — Аглая указывает на Фёдора, загораживая дочь.       — Ваше сиятельство… — начинает Афанасий, но Зинаида Николаевна одним взглядом заставляет его замолкнуть.       — Он ударил моего сына, — ровно произносит она, взирая на старшего жандарма. Её рука ложится Феликсу на голову, и он тут же заливается новыми, уже почти искренними от злорадства слезами, — И оскорбил его подругу. Я требую самого строгого наказания.       Протесты Фёдора тонут в грубых окриках жандармов. Его хватают под руки, как скотину, приготовленную на закланье. Картуз слетает с волос, исчезая в пыли под чьими-то сапогами.       — Сволочь! — шипит Фёдор, останавливая на Феликсе ненавидящий взгляд. Под слоем слёз и крови мелькает что-то, похожее на улыбку, что ещё больше выводит Федю из себя, — Щенок паршивый! Я тебя…       — Заткни пасть, — жандарм, стоящий ближе всего, со всей силы ударяет его кулаком в живот. Воздух из груди вылетает вместе со стоном, — Шевелись!       Его толкают вперёд, и толпа мигом расступается. Он видит испуганное лицо Елизаветы Николаевны в дверях лавки, видит Афанасия, мечущегося у лестницы, слышит шёпот взрослых и смешки уличных мальчишек.  Горячая волна стыда и бессильной ярости заливает собой всё нутро. Фёдор спотыкается, и жандармы тут же поднимают его обратно. Мимо проплывают знакомые вывески и люди, смешивающиеся в одну безликую любопытствующую массу. До Гостиного двора он уже точно не доберётся. Впрочем, какая, к лешему, разница?       Его приводят в какое-то казённое здание. Он не издаёт ни единого звука, пока его ведут по многочисленным коридорам и лестницам. Долго оформляют, выпытывают имя и адрес, трогают... Фёдор сжимает зубы. Кинжал, спрятанный в голенище сапога, отбирают, с ним же уходят немного медных копеек, картуз и даже часы. Его колотит от ярого ощущения несправедливости, но он всем силами отгоняет от себя это чувство, ибо быть задетым сосунком со славной девчачьей рожицей, — это позор, недостойный взрослого мужика, чей возраст перевалил уже за сто пятьдесят лет.       Но, пожалуй, такого унижения Феде не доводилось испытывать со времён Бальтазара! Бывало всякое, — это правда, — но никогда и никто не смел на него клеветать с таким расчётом и артистизмом. А этот малолетний сукин сын... Откуда в ребёнке столько прямо направленного, расчётливого и даже умного зла? Неужели на свете бывает такая падаль? Да разве Господь бы допустил?.. Ведь дети — это самые чистые и невинные его создания, они безгрешны по определению! Феликс Юсупов явно уже вырос из детских брючек, но до молодца ещё не дорос; скорее всего, ему около одиннадцати лет. Не мальчик, но и не мужчина.       И, если думкать по серьёзному, вряд ли человек.       Чистокровные вампиры... Фёдор повторяет новое выражение одними губами, когда его заводят в пыльную камеру временного содержания. Из соседней несёт сивухой и рвотой.       Ежели Юсупов чистокровный, то какой же тогда он, Фрол? Грязнокровный? Вурдалак вторичного образца? Смешанных кровей? А каким был Бальтазар?       Тень не даёт ему ответов. Он и не спрашивает, не желая гутарить с этой лживой тварью, которая, к тому же, отчасти повинна в том, что он попался жандармам. Ежели бы она не попросила остаться, Фёдор был бы уже в Гостином дворе! И не было бы всей этой убогой кутерьмы!       От вида соломы и серых стен ему становится дурно. Он не переносит замкнутых пространств. Сразу вспоминает, как его...       «То было с Фролом. А я не Фрол».       Взяв волю в кулак, он проходит вглубь тесной тюремки. Его внимание привлекает слабо дышащий тряпичный ком на одной из подстилок. Как мило, что ему предоставили соседа.       Федя забивается в самый дальний угол. Обруганная на все лады Тень куда-то пропадает, оставляя голову пустой. Такое случается крайне редко. Дома она много спит на шкафу, в лавке — скачет по стенам, строя покупателям незаметные рожицы, на улице — забирается к хозяину на плечи и сопит всякие гадости ему на ушко, чтобы он не мог расслабиться. Федя привык, что она — это что-то среднее между любовницей и кошкой, красивый и в то же время очень уродливый недозверёк, состоящий преимущественно из теней, его желаний и случайных, приглянувшихся ему образов. Он уже не первый и не десятый год почитает её за члена семьи.       Ведь на людей он не имеет права.       К этому выводу пришёл Фрол, но вот с его последствиями столкнуться пришлось уже Фёдору. Покидая Дон много десятилетий назад, он не взял с собой ни одежды, ни коня, ни сердца. Унёс только булатный кинжал, да и то, передумал в дороге и зарыл его под старым дубом у реки. И с тех пор уже ничего не стало так, как раньше.       Впервые он сменил имя в тысяча семьсот шестнадцатом году, когда страх, что его найдут свои или чужие, достиг возможного предела. С неродной фамилией и неподходящим именем, он схоронился в глубокой деревушке под Москвой на первые семь лет. Потом — Петербург. Пётр Ильич Тихомиров, подмастерье сапожника. Александр Игнатьевич Степанов, льющий пот на угольном заводе на берегу Томи. Попытка Владимира Тимофеевича Кортнёва стать приказчиком в Саратове, — крах, ибо читать и писать он не научился до сих пор. Кто же был после... Всех и не упомнишь.       Иногда он и нынешнее своё имя забывает.       Но их всех — Петра, Игнатия, Владимира, Фёдора и ещё бог весть кого — объединяет одно.       Они никому не нужны.       Он слишком боится повторения ноне истлевшего. Грудь терзает голодный зверь, он воет и плачет, рычит от бессилия, — и то есть не фрагмент, а целая не заканчивающаяся жизнь. Фрол готов бежать на край света, колотить руками стёкла, чтобы хотя бы на мгновение почувствовать то живое, что заставит зверя задохнуться. Он отчаянно нуждается в чьей-нибудь помощи, в поддержке того, кто знает природу этого всепоглощающего ужаса. Внутренний холод Фёдору давно знаком, но смириться с колкой теплотой в боку он не может.       Он теперь уже не помнит, как выглядит любовь к Богу, родителям, братьям, друзьям, женщинам, детям... Он с трудом различает тонкости чужих чувств, но твёрдо знает, что всё сущее требует защиты и заботы.       И как же нечестно, что кому-то эта любовь достаётся за красивые глазки! Фёдор сам не понимает, отчего его так задел этот маленький лисий князь. Мерзавцев в его жизни было много, мерзавцев из породы ребяческой — сильно меньше, но не так, чтобы принимать их близко к сердцу.       Князь Феликс Юсупов, граф Сумараков-Эльстон... Это имя отдаёт чем не до конца забытым, а, возможно, ещё не узнанным в совершенстве. Как будто бы смесь скандала и мести, некой обиды и ненависти в форме привычки... Словно одной минуты достаточно, чтобы понять: это надолго.       Лет, эдак, ещё на двести.       — Шумно думаешь, хлопец, — раздаётся невнятное бабье мычание с подстилки.       Фёдор, позабывший о чужом присутствии, вздрагивает. Так это женщина! Или... Хм, старуха. Очень-очень древняя старуха.       Мешок из костей, дряблой кожи, многочисленных юбок, кофточек, подвесов... Старуха выпрямляется, подбираясь во взъерошенный комок. Белые волосы, обвязанные цветными нитками и крупными бусинами, торчат во все стороны, впавшие щёки отвращают моментально, а ввалившиеся змеиные глаза и вовсе пробирают до седьмого пота. Фёдор напрягает зрение, чтобы повнимательнее её рассмотреть.       — Вечер добрый, бабушка.       — И тебе не хворать, не кручиниться, — она гикает, словно пьяная, обнажая рот, который, на его удивление, полон зубов. Да ещё каких острых! — Не чаяла азъ, что в палату мою кровосос пожалует. Ох ты батюшки... Какими судьбами пришёл еси?       «Как чудно́ говорит».       — Да как-то, знаешь, не по воле своей получилось, — сумно замечает он, подтянув колени к груди. Вдруг до него доходит смысл сказанного, — Як ты баяла? Кровосос?       — Вампир, — она показывает перстами странный жест, — Вурдалак. Упырь.       День складывается настолько поразительный, что запала удивляться у него почти не остаётся. Зато страх приходит мигом. Откель она... Господи, это какой-то заговор... Бальтазар его нашёл и пытается таким образом свести с ума!       — Не страшись, касатик, не лихой тебе голос слышится. Не из тёмного леса, не из навьего царства, не от лукавых людей, — по добру да по праву речи веду.       — Кто ты? — севшим голосом вопрошает он.       — Волхвы звали меня Дочерью Тьмы, ибо знали азь с луной разговариваю. Другие нарекли Змиёй, по жалам да по извивам судя. Крестьяне крестили Ведуньей, видя, как роса замерзает у моих ног, а мужи писали меня в иконах с вороном на плече, да с месяцем в деснице. Жандармы ваши чернили шарлатанкой намедни. А ты зови Настасьей. Тем именем, что азь в утробе носила, когда ещё не человеком была, а тенью между мирами.       Блаженная, видать. Фёдор аж перекреститься от вида её одного готов. Старуха, скалясь на него ворогом, втягивает носом воздух.       Тени следует уже появиться. Как смеет эта дурёха бросать его на съедение юродивой?       — Фёдор, — коротко представляется он.       — Фрол Разин, — улыбается Настасья, поиграв перстами, — Какой большой, однако...       Вот это уже мало походит на безумие. По спине пролетает волна мороза.       — Откель...       — Всё ведаю, Фроленька. А не ведаю, так сердце чует. Твой страх под постелькой шевелится, твои секреты под полом бегают. Хочешь, расскажу, как ты ночью в потолок смотришь? Альбо промолчу — так ведь интереснее...       Ведьма! Истинный нехристь!       Фёдор обмирает без единого движения. Отсутствие Тени из проблемы обращается в страшную беду. А клыки просятся наружу, як ни с кем не просились!       — Ты не удивлена моей природе. Ты... вампир?       — Могу. Но не сподобно, не горячо, не забавно. От того не стану.       — Но ты и не человек.       — А кто есть люди? Звери в обличии иначем. По науке такой азь человек.       — Язычница, — подытоживает он, преодолевая дрожь отвращения.       — Язычница? Да азъ сама — несжатый хлеб в поле, недопитая песнь в устах, недогоревший костёр на капище... — запенившись тихим смехом, она поддаётся вперёд, — Мне молитесь — не отвечу, мне жертвуйте — не приму. Азъ не богиня, а то, во что вы страшились верить после крещения. И тогда-то креста не видывала, а травой оборачивалась, с богами ходя на «ты».       — Сколько же тебе лет?       — Сколько листьев упало с мирового древа, столько зим помню.       — Ты нарочно загадками сплошными говоришь, чтобы сбить меня с толку?       — Я могу говорить по-вашему, — серьёзно сообщает Настасья, и голос её мигом утрачивает певучий мотив, — Of zelfs zo, — она словно бы нарочно испытывает его терпение. Вопреки прошедшему времени, Фёдор хорошо помнит звучание ненавистного ему голландского, — Но азъ корней своих не забыла. Ты же, соколе, почто речь праотцов, яко ветошь постылую, отметаешь?       — Боюсь, что люди поймут, откуда я к ним пожаловал.       — Страх липает, что смола, это знаю... Да сабелька твоя — не лозинка хлипкая, а булат закалённый, что княжью кровь персидскую лил. И теперь ты перед дворнягами спину гнёшь?       — Куда деваться-то? Нет ни сабли, бабушка, ни коня лихого.       — А они тебе на что? — Настасья взметает вверх костлявый перст и подцепляет ногтём губу, обнажая зубастый рот, — Твои всяко краше. Используй по цели.       — Смерть мне не люба, — честно отвечает Фёдор, сверкнув бездонной голубизной из-под чёрных ресниц.       — Азъ о смерти и не глаголю. Лишь вопрошаю: почто, козак, себя оборонять стыдишься?       — Не стыжусь, — сурово отрезает он, — Но природа мне собственная едва ли по-хорошему ведома. Кто знает, где заканчивается, а где начинается силушка моя?       Отчего-то это странная старуха пробуждает в нём чувство давно позабытого доверия. Чуть пораскинув мозгами, Фёдор решает: хуже не будет, а лучшего не дождёшься. Он выкладывает ей, как на ладони, весь сегодняшний день. До чего же это... непривычно. Обычно ему некому рассказывать о жизни своей. Его единственный собеседник — Тень. Но она и без того знает даже больше, чем следует.       Настасья не перебивает. Непонятно, какие чувства в ней пробуждает выходка маленького князя, но её немало изумляет то, что до этого всего Фёдор не был осведомлён о существовании себе подобных в империи. Значит, она их встречала. Значит, понимает!..       — Расскажи мне всё, что ведаешь, — жадно просит он.       И она, в отличие от противной Тени, рассказывает.       Про вампиров.       Про каждую грёбаную деталь.       Про то, что Фрола и правда можно назвать одним из первых вурдалаков на территории России, ведь Пётр Алексеевич — кто бы мог подумать! — завёз их в страну только перед своей смертью. Про то, что вампирами не бывают ни крестьяне, ни казаки. Про дворян, которые носят в своей крови это чудо. Про бессмертие.       Или, вернее, про его отсутствие.       Фёдор ужасно удивляется. Он-то на полном серьёзе решил, что будет мучиться вечно! А, оказывается, ему осталось потерпеть ещё лет триста аль четыреста! На фоне прожитых ста пятидесяти четырёх они выглядит... по-божески. Одна четвёртая пути пройдена.       Также он выясняет, что вампиры стареют медленнее людей. Не то чтобы он этого не знал, — в конце концов, у него дома есть зеркало и иногда он в него даже смотрится, — но всё-таки с открытием про жизнь, которая не вечна, звучит это куда понятнее.       — Крову человечью пить тебе надобно. Смертушка омерзительна есть, но сей жребий неминучий. Без нея же — и телом слаб, и умом чахл.       — Она сказала, что мне та участь не грозит. Она способна сохранять во мне тепло, пока я пью животных.       — Она?       — Друга моя сердечная, — впервые не побоявшись осуждения, признаётся Фёдор. Коснувшись виска, поясняет, — Здесь.       Настасья вскидывает седую бровь. Приняв это за непонимание, он спешит разъяснить.       — Не подумай, что юродивый я. Она существует в действительности. Просто...       — Дьявол.       — Не дьявол, — он качает головой, приняв обиду за родную Тень, — У неё не отнять стервозности, но она... желает мне добра.       — Почто же она от тебя всю правду утаила? — Настасья расправляет складку на юбке, — Не могла не ведать о кровопийцах. Значится, умысел был. Тьму в кулаке держала, чтоб ты света не увидел.       — Нет, — твёрдо отрезает Фёдор. Он может сколько угодно злиться на Тень, но это не отменяет связи их крепкой и долговечной. По крайней мере, именно так он решает в эту минуту, — Она многое от меня скрывает, но и даёт мне также много знания.       — Тогда бы ты не величал её женщиной. У неё нет рода и лика истинного.       — Голосок-то бабий.       — Она — что зеркало в тёмной горнице: принимает образ, какой тебе любезней.       — То есть, это...       — Имя тебя — легион, — хохочет старуха, — Надурила тебя бесовка. Альбо бес...       — Не верю. Брехня это всё. Христом Богом тебе клянусь...       — Оставь Христа земле, Фроленька. Он ей ещё пригодится.       Настасья резво вскакивает на ноги. Недоумённо моргнув, Федя прослеживает за тем, как она ковыляет к нему.       — Вставай.       — Куда?       — Не вопрошай, ветер лишних знаков не жалует.       «Языческая кровь».       Он поднимается. Настасья хватает его за рукав и тащит к двери. От неё разит падалью и гнилой землицей, но ему и не такие запахи приходилось ощущать.       — Отверзай, — она указывает на ржавый замок за не менее ржавой решёткой.       — Как без ключа-то?       — Ты вампир аль мальчонка безрукий?       — А что, все вампиры умеют вскрывать замки?       — Дурень, — Настасья сплёвывает в сторону, — Сломай металл. Не пойло же медовое в жилах твоих течёт! Альбо тебе крова требуется для силы? Так нате!       Она задирает пыльный рукав. Будто бы уже кем-то обглоданное запястье приходится ему не по вкусу.       — Я не зверь лесной, чтобы бабок за бока щипать. Ты ведьма. Вот и колдуй!       — Не искушай моего долготерпения. Выбирай: либо вскрываешь сей затвор, либо гниём здесь седьмицу. Не ведаю, как тебе, но мне в темнице тлеть — не в обычае. Азъ не намерена ожидать, пока пауки нам саваны спрядут.       «Какие все строптивые — что ты будешь делать!».       Перспектива провести здесь ночь и уж тем более две нисколько Фёдора не прельщает. Грязно ругнувшись, он хватает Настасью за руку и выпускает клыки.       Она не издаёт ни звука.       А он не может.       Забыл, что кровь бывает не только у крыс.       Настасья — дрянь на вкус. Слаще кошки, но хуже человека. Федя слабо помнит, как ощущаются люди, но само биение живой жилы чуть не сводит его с ума. За глотком следует не второй, а десятый. Ведьма молчит, давая ему насытиться вволю. Кожа у неё прелая, дряблая и чересчур холодная, но всё-таки... настоящая. Как там Афанасий говорит? На безрыбье и рак в рыбу обращается!       — Полно, — шелестит она через минуту аль через целый час, — Моим ранам не дано заживать. Царапины и шрамы для меня — что клеймо: «Здесь бывала. Здесь стражду терпела. Здесь истекала кровой». Не яко у вас: сегодня — рубцуется, а завтра — и следа нет.       — Ежели тебя это успокоит, у меня остались шрамы с той поры, когда я был человеком, — разомлев, Фёдор облизывает губы. Его слегка колотит от удовольствия. Теперь он не то что замок — дверь сломать готов.       Металл растекается под пальцами жидким огнём. Громкий щелчок шепчет: свобода.       Они бегут без вещей и страха. Растворяются в ночи, как два призрака: донской вурдалак и седая ведьма, в достатке отягощённая прошлым. Их не ищут.       Их не существует, ибо Настасья прикладывает множество усилий для того, чтобы стереть о них память у всех, кому их довелось ноне увидеть.       Столкнувшись лицом к лицу с Феликсом десятки, а потом и сотни лет спустя, Фрол будет страшиться мальчишеской памяти. Но та останется белой, точно лист, и князь никогда не узнает, с чего они начали. Он будет оставаться глух к действительности до той поры, пока Стенька не выстрелит пустым наганом себе в голову и не признается, кем был и кем стал. Тогда пройдёт время с момента их последнего смеха и живого вздоха, — тогда мир будет адом, потому что они оба всё потеряют и никогда не обретут.       Но пока одному из них — одиннадцать, а другому — боль, впрыснутая в вену.       — Я хочу избавиться от Тени.       Фёдор решает это спустя неделю её отсутствия, сидя под печкой у Настасьи и выдумывая себе новое имя.       — Не пожалеешь?       — Разве огонь скорбит о пепле? — на её же дурной манер отвечает он.       — Воля твоя... Но азъ, отверзая тебе очи, не клеймила её худой. Тень твоя порочна, да. Но, верится мне, она тебя маленько...       — Я люблю её гораздо больше, — без тени усмешки признаётся он, — Но я хочу жить правдой. Хочу быть... свободным.       — Будет тебе свобода. Да ведай: её не выпроводишь, яко пса непотребного. Без плоти новой — никуда. Тень бесхозяйная, что ветер в поле.       — Я могу выбрать любого... человека?       — Только во тьме её приют. Чистый свет — язва для неё. Ищи того, кто уже давно совесть свою в болоте утопил.       — Ребёнок подойдёт?       Настасья прищуривается, вытирая руки о подол.       — Сперва яви мне дитя. Азъ сама рассужу, годен ли он.       Она, конечно, понимает, о ком идёт речь. И охотник на три дня и три ночи уходит в город, чтобы отыскать лисёнка.       Он обнаруживается в самом сердце Москвы. Фёдор страшится спрашивать людей, но выясняется, что Юсупов — это та фамилия, которая и без того у всех на слуху. При виде мальчика, что с лицом великомученика сопровождает своего гувернёра на прогулке, в Феде рождаются сомнения.       Князь... маленький. Действительно маленький, а не понарошку. Он даже до первых усов ещё не дорос! Правильно ли будет...       Правильно.       В этом Фёдор убеждается, когда Феликс якобы случайно подставляет подножку гувернёру, а потом с неприкаянным видом наблюдает за тем, как тот выползает из лужи.       Поделом, чертёнку. Пусть забирает дьяволицу эту!       Предательница! Довела его до камеры и смылась! Фёдор чувствует её смутные отголоски, но она, кажется, не обременяет себя тем, чтобы следить за его жизнью. Он не может поверить, что она лгала ему на протяжении стольких лет.       Она знала всё про вампиров! Более того, это и не «она» вовсе. Федя привык относиться к ней как... к женщине. Любить её той же любовью и мерить той же мерой. А, она, оказывается, может быть кем угодно! Не надо ему этого вранья.       Хватит. Надоело.       Он запоминает время прогулки и в следующий раз возвращается уже с Настасьей.       — Мальчишка не годится, — вдруг говорит она, — Он капризен и жесток, но в нём искра той силы, что делает из людей и вампиров нечто большее. Дайте ему шесть лет — и станет он тем, перед кем дрогнут троны. Без костей вижу: судьба ему уготована светлая, венцом творения взойти.       — Че-пу-ха. Мальчик порочен и самолюбив.       — Гордыня — лишь оборотная сторона дара. Разве вина розы, что она прекрасна?       — Роза завяла раньше, чем успели взойти её семена. Говорю тебе...       — Нет, Фроленька, выбирай другого. Этого Тень не возьмёт.       Другого Фёдор уже не хочет. Ему непременно нужен именно этот мальчик!       — А если произойдёт то, что очернит его душу?       — Совесть не замучает?       — Совесть — роскошь для тех, кто ещё верит во спасение. Поможешь ты мне али нет?       — Помогу... Но сама ни чью душу губить не стану. Парнишка на роду с удачей. Кто азъ такая, чтобы эту нить рвать?       — Порвать я и в одиночку сумею.       На том и останавливаются. Настасья уползает в свою берлогу, а Фёдор решает ждать.       Ждёт день, ждёт два. Наблюдает тайком за Феликсом, чтобы убедиться для начала в том, что мальчик всё-таки грешен. Злобы в нём действительно много, но вся она какая-то беззлобная. Будто бы он изначально не видит ничего дурного в жестоких проказах. Он слаб нервами и раним, аки девиц, любит голосить почём зря, строить козни окружающим и доводить до криков гувернёра. Но если на прогулку с ним выходит матушка, Феликс ведёт себя совершенно иначе. Он вообще ужасно к ней привязан, как выясняет Федя. Выглядит это отчасти неприлично, ибо мальчик уже достиг того возраста, когда главным его другом должен быть отец. А он всё продолжает волочиться за мамкиной юбкой! Становится понятно, откуда взялись эти бабьи замашки.       Федя немного умеет читать по губам, но Феликс редко снисходит до русского, поэтому большая часть его речей остаётся для Фёдора загадкой. Но даже без них он понимает, что мальчик говорливее попугая. В хорошем настроении он любит беседовать с прохожими, делать комплименты проходящим мимо барышням, которые умиляются маленькому джентльмену, и задавать вопросы. Десятки, сотни вопросов, на которые его матушке приходится отвечать.       Она славная женщина. Гордячка, но любезности и доброты ей не занимать. Каждый первый встречный ей знаком и мил, и все отчего-то страшно её любят. В ходе тяжёлых изысканий (подслушиваний) Федя узнаёт, что они с Феликсом дожидаются Юсупова-старшего, который немного увлёкся службой. Фёдору очень хочется увидеть мужчину, который выбрал себе в жёны столь удивительную женщину и в то же время не умудрился воспитать достойного сына.       Случай вскоре представляется. Только Феде он не приходится по нраву, потому что мужчина берёт и увозит жену и сына из города. Чёрт, как не вовремя.       Живут они, как и любая дворянская семья, то тут, то там, но раз Феликс столько щебетал о Петербурге, значит, туда лежит их путь. Фёдор возвращается к Настасье. Убедившись, что в ближайшие месяцы она точно никуда деваться не собирается, он складывает свои скудные пожитки (сменная рубаха да кинжал) и отправляется в град на Неве.       Там найти Юсуповых ему удаётся ещё быстрее. Богатый дворец на Мойке поражает своим размерами, так что Федя поначалу даже не знает, куда приткнуться. Близится осень, а дежурить на улице всё время ему не шибко хочется.       Отчего не испытать удачу?.. Набравшись смелости, он заявляется во дворец, чтобы справиться о работе. И — о, чудо! — его без всяких проблем берут истопником. Труд неблагодарный, чёрный и даже позорный, но Фёдору сгодится и он. Из плюсов: платят по пятнадцать рублей, о чём провинциальные или крепостные истопники могут только мечтать, предоставляют тулуп на скорую зиму и отдают все остатки с барского стола. Учитывая, что хозяева в немереных количествах кушают мясо, даже до него доходит какая-нибудь не шибко вкусная, но годная требуха.       Из минусов: в парадные комнаты его не пускают. Их отапливает другой мужик. Феде его место не светит, ибо до себя и своих палат Юсуповы допускают только крепостных.       Работы много. Фёдор просыпается засветло, а если быть точным, в три тридцать утра. Спит он в каморке у дровяного сарая, но благодаря милой Зинаиде Николаевне, которую заботит самочувствие прислуги, у него имеется хлипенькое, но одеяло. Не зная, чем занять себя в отсутствии Тени, которая всё ещё не желает с ним разговаривать, Федя сразу одевается и идёт к колодцу, чтобы умыться. После — затапливает печи кухаркам и прачкам и колет дрова на следующий день. Комнаты для черни обогреваются осиной, а вот для господ приходится рубить берёзу.       В семь все завтракают в людской. Фёдор, чтобы не возбуждать подозрений, есть не только похлёбку, но и по луковице в день. Только затем у него появляется полчаса на то, чтобы наловить себе крыс. Признаться честно, его от них уже тошнит, но деваться некуда.       Дальше — такая же работа. Он чистит печи и дымоходы, отгребает золу из коптилен, таскает вёдра с углями для бань, носит дрова в каретник и топит сушильни. Его мотивирует одна единственная мысль: Феликс здесь.       Фёдор слушает болтовню прислуги. Весь дом — от дворецкого до самого тощего дворника — без ума и памяти обожает Зинаиду Николаевну. Феде никогда не приходилось работать на господ, но он знает, что везде приняты крайне суровые законы.       Везде, но не здесь.       Секут только за воровство. Кормят не много, но стабильно. На праздники дают сахар и даже наливают чай. Крепостных детишек одевают и пристраивают на работу по возможности. Зинаида Николаевна безраздельно царствует во дворце, и даже самая тупая сенная девка знает, кому обязана за хлеб и кров. Юсупова-старшего любят немногим меньше. Он не обращает на слуг никакого внимания, но поощряет жену в стремление навести порядок.       А вот их сына ненавидит весь дом.       Феликс не признаёт ничьих заслуг, кроме собственных. По утрам он орёт на лакея, подающего чай, и однажды весь двор с содроганием вспоминает эпизод, когда маленький барин запульнул в мужика ложку и рассёк ему висок до крови. В следующий раз он довёл до припадка горничную, которая уронила его книгу. Машенька потом рыдала взахлёб на кухне, рассказывая, что князь приказал ей встать на колени и извиниться, а иначе он велит её «в деревню отослать».       Зинаида Николаевна бродит, точно слепая, по части недостатков сына. Ему разрешается всё на свете. Он постоянно что-то ломает или разбивает, носится, как умалишённый, по коридорам и саду, таскает в комнату щенков с псарни и бродячих кошек, лазает по деревьям и, что по мнению Фёдора просто возмутительно, пуляет оттуда яблоки в садовника.       От батюшки он получает регулярно. Каждая ссора между отцом и сыном становится общим достоянием прислуги, потому что эти двое орут друг на друга так, что стёкла дрожат. Самый громкий скандал случается в конце осени. Лакей приносит эту новость на хвосте, и все собираются на кухне, чтобы услышать сплетню из первых уст.       — Эвоно как вышло... Маленький Феликс, — так все слуги называют мальчика во избежание путаницы, — у господского бюро шаромыжничал. Запретную книжонку отыскал и прочёл. Барин, конечно, вскипел. Изволили барыне приказывать: «Секи недоросля розгами. А пуще того, отправляйте его в кадеты, в корпус, чтобы дисциплину постиг». Мальчонка-то как завизжит! На пол шлёпнулся лбом о паркет: «Не жилец я, маменька, коли тем зверям отдадите». А барин настаивал: «В солдаты пойдёшь! Наследства лишу и на девке без приданного женю!». Тут Зинаида Николаевна осерчала. Эх, редко они меж собой... Ну, словом — сумятица.       — И чем кончилось? — вопрошает одна из кухарок, нарезая лук.       — Как слышал: не отдадут-с, — лакей оглядывается украдкой, — Учителей на дом нанимать изволят. Только вот... Мальчонка-то с тех пор ни гу-гу. Сидит, ровно воды в рот набрал. Страм, значится...       — Ох уж эта барыня... Век бы ей с барчуком по куклам играть! А как на службу ему? В чины выходить?       — Барин так и гаркнул: «Избалуешь!». А она ему: «Лучше избалованный, чем изувеченный».       — Можно подумать, у него был хоть шанс, — буркает Фёдор, выгребая золу из печи.       — Повторите-с, — просит лакей, прочищая ухо.       — Малец уже перерос кадетский корпус. В таком возрасте туда не берут.       — Это смотря кого, — с умным видом протягивает кухарка, скидывая лук в кастрюлю, — Ты, Федька, барина нашего в глаза ни разу не видел. Он человек упорный... Ежели захочет, чтобы маленький Феликс учился, то того как миленького примут.       «По княжескому щенку не кадетка, а виселица плачет. Помяни моё слово...», — он прокашливается, поняв, что по привычке обращается к Тени. Без неё ему всё-таки не совсем сподручно. Ну ничего, потом привы...       «С-с-сос-с-скучилс-с-ся?», — раздаётся голос из-за печи. От неожиданности Фёдор вскрикивает и рассыпает золу по полу.       — Аккуратнее, — цедит лакей, брезгливо отряхивая штанину, — Чёрта что ль в подтопке увидал?       — Может, и чёрта, — отвлечённо отшучивается Федя, быстро вскакивая на ноги, — Я сейчас...       Он вылетает на улицу, как ошпаренный, уже не видя, как меж собой переглядываются поражённые слуги. Бежит он, не разбирая дороги, а в след ему несётся вихрь буйный и на редкость раздосадованный.       «Дура, — рыкает Тень, едва сумев уцепиться за его плечо.       — От дуры слышу, — он дёргает плечом, — Ступай, лгунья, к ядрёной матери отсюда.       Федя, не глядя ни вперёд, ни под ноги, сворачивает в неизвестном направлении. Он знает, что от Тени далеко не убежишь, но делает это на зло.       «Это я-то лгунья? Ты что-то путаешь, Фролушка. Это ты решил меня продать!».       — Потому что ты мне больше не нужна, — грубо отрезает он и рухает за первый попавшийся розовый куст. Сука. Вот в сад ему точно нельзя ходить.       Она растекается дымом по траве. Фёдор вскрикивает, почувствовав укус где-то в области щиколотки. Он понимает, что то лишь его разыгравшееся воображение, ибо Тень неспособна взаимодействовать с явью, но боль кажется ему вполне себе реальной. Интересно, кто из них больше сошёл с ума?       «Ты не с-с-сделаешь этого».       «А вот и сделаю».       «Не с-с-сделаешь — упрямо повторяет она, стужей вливаясь в его кровь, — Ты меня любишь. И ес-с-сть за что. Ты мне жизнью обязан».       «Я выжил не благодаря тебе, а вопреки. Ещё тогда, в московской тюрьме, когда я человеком был, ты мне кости изнутри крошила! Кожу рвала! Ногти ломала и волосы белила! И если за это я давно тебя простил, то вот за твою ложь... Ты знала, кто я такой с самого начала! Всё знала!».       «И что с-с-с того? Какой тебе прок от моих знаний?».       «Ты ещё спрашиваешь?! А за своё двухмесячное отсутствие оправдываться не хочешь?».       «Я не девка какая, чтобы ответ перед тобой нес-с-сти».       «Верно. Ты вообще не девка!».       «А по мне с-с-сразу не видно?», — фыркает Тень.       — Да пошла ты, — выплёвывает он, — Вовсе я тебя не люблю. Ненавижу, поняла? Больше... больше, чем Бальтазара.       Будь у неё тело, она бы наверняка отпрянула от него, подобно оскорблённой даме. Но тела у неё нет, да и дама из неё...       Но ей бывает больно чисто по-человечески. Что самое скверное, её чувства обычно от него неотделимы. Фёдор ощущает, как она наливается свирепой яростью, — да такой, что сердце у него чуть не выпрыгивает из груди. К глотке подступает тошнота. Федя едва успевает наклониться, как чёрная кровь — та самая, тюремная, — выливается из него морем. Такого она с ним не творила уже... Он и не помнит сколько. Кости скручивает. Булькнув, он выгибается в позвоночнике и рухает в пышную ухоженную траву. Его одолевает потная частая дрожь.       «Пос-с-ступай, как знаешь», — шипит она и рассыпается на мириады мелких, мельтешащих перед глазами звёзд.       В себя Федя приходит только под ночь. Ему едва хватает сил, чтобы доползти до сарая и снова уснуть, свернувшись калачиком в углу.       На утро всё возвращается на круги своя. Тень пропадает (делает вид, ибо он её чувствует), а ему приходится похоронить вчерашний день под слоем неустанных трудов. Кажется, это навсегда...       Её больше не будет.       Каждый из них затаивает смертельную обиду на другого. Никто не пытается всё наладить. В конце концов, они не люди. Никогда, наверное, ими не были, пусть и выдумывали любовь.       Столетия спустя Фрол приходит к выводу, что изменился именно тогда. Но на самом деле процесс, начатый ещё в день, когда убили Степана, просто подошёл к своему логическому завершению.       Я буду кем и чем угодно, но не Фролом Разиным. Он слабый. Я — нет.       Быстрее. Выше. Сильнее.       Чтобы показать им всем, что об него нельзя вытирать ноги. Ему нельзя лгать. На него нельзя нагонять напраслину. Ибо любому врагу он перекусит глотку, не моргнув и глазом. Он не раб для них, а Бог... Будущий Бог. Смерть нельзя развоплотить, в ней можно разувериться. И он, похоже, давно уже перешёл эту черту.       Федя молчит, выгребая голыми руками горячую золу — этот адский пепел под цвет его навсегда сломанных костей. Остальные слуги кличут его блаженным, чуть ли не немым чудаком без прошлого, а он терзает клыками язык свой и без того прокушенный, давая твёрдую клятву небесам: отомщу. Всем отомщу!       Тени. Всякому Бальтазару на земле. Царю. Богу. Феликсу Юсупову.       Кто обижен, тот умеет ждать. И Фёдор не торопится с принятием решения, позволяя течь реке времени. В начале зимы чета Юсуповых отбывает в гарнизон, и юный князь становится князем без прав под крылом своей многочисленной родни. Во дворце стоит его неусыпный вой, летает посуда, разбиваются вазы, но это всё равно не спасает его от учёбы. Его сажают за книги, и весь дом погружается в умиротворяющую спячку. Лакей перестаёт бояться ложек, а горничные больше не приходят на кухню, чтобы поплакаться. Вернее...       Родни понаехало множество. Среди них — дед Феликса, Николай Борисович Юсупов, которого вся прислуга боится, как огня. Федя в первые недели не может понять, в чём тут дело. Да, мужик деспотичный, но вроде как шибко учёный и воспитанный. Вон, с собаками, к примеру, возится сам, без помощников.       Что дела обстоят иначе, Фёдор выясняет, когда влетает на кухню с вязанкой дров. С наступлением холодов он стал чаще топить, так что все привыкли, что он шастает по хозяйственным комнатам без расписания и порядка.       Но сейчас он оказывается не вовремя.       — Чего тебе, пёс? — грозно спрашивает кухарка, вытирая руки о передник.       — Тяжко самой додуматься? — он сбрасывает поленья на пол, замечая наконец Машеньку, рыдающую в углу, — Что тут у вас? Опять этот малолетний разбойник обижает?       — Не твоего ума дело! — рявкает кухарка и выталкивает его за дверь.       Недовольный таким раскладом, но жутко заинтересованный, Федя обходит помещение и присаживается под приоткрытым окном, чтобы выяснить, что происходит.       — Он меня... Господи, я такая глупая! — громко всхлипывает Маша, чем сразу привлекает его внимание, — Говорили же: не оставайся одна в коридорах, пока гости пьют. А я послушалась, когда он позвал... Схватил за руку, дышал водкой...       «Явно не о Феликсе речь. Он, конечно, баламут, но до водки ещё не дорос».       — Говорит: «Целуй, коли хочешь, чтобы хозяйка не узнала про разбитую вазу». А я ничего не разбивала!       — Зинаида Николаевна бы не заругала, — уверенно толкует кухарка, — Она добрая к тебе.       — Он же батюшка её родной!       Так речь о Николае Борисовиче! Федя прижимается к стене, чтобы получше всё разобрать.       — Да и о нём слухи, — Машенька понижает голос, — В прошлом году он гостил у Новосильцевых, и там служанку на двор выгнали. Сказали, что сама покалечилась... А маленький Феликс его чтит, как идола! Весь вечер на коленях у деда сидел, пока взрослые в карты играли, — тишина. А затем полное надежды, — Но он хороший, барчук-то. Он не со зла меня обижал. Было ведь такое, что он мне монетку дал. Верю, что он вырастет и всех нас защитит... Только заради Христа, не говори никому! Пусть барыня не знает. Не хочу, чтобы из-за меня меж ними с отцом...       Вот так Федя узнаёт, что Николай Борисович насильничает над горничными.       Феликс, очевидно, не посвящён в эту деталь. Как бы Фёдору не хотелось обвинить его во всех мировых грехах, мальчишке ещё расти и расти до подобных... забав. Но Федя уверен, что из него получится такое же чудовище. Значит, он верное зло задумал. Так и надо этой семье!       Феликс, сам того не понимая, попадает в капкан.       Он заводит дружбу с крестьянским отроком. Фёдор совершенно случайно узнаёт об этом в середине весны, сидя под уже полюбившимся ему розовым кустом. Он ковыряется ножом в деревяшке, когда до него доносятся два детских голоса:       — Ненавижу Наташу! — громче, конечно, оказывается Феликс, — Клянусь, чаепитие с её матерью было сущей каторгой для меня!       — Не представляю, — отвечает второй мальчик. Фёдор признаёт известный ему голос. Федька, сын конюха! — Что за глупость такая — чаи нарочно распивать?       — Из приличного там только леденцы в хрустале, — Феликс пинает влажную листву, — Ежели хочешь, я притащу тебе пару штук.       — А коли кто хватится? У меня батю вчера за горсть овса у коня...       — Дурак что ли? Их никто не считает!       — Не верю. Неужто правда сладкое едите?       — А ты разве нет?       — Николи не пробовал, — Федька пожимает плечами, — У кухаркиной внучки видел. Она бумажку мне дала облизать.       — Поразительно... Тогда точно принесу! — решает Феликс, — Не постигаю, как жить без пастилы. Что у вас за мода такая?       — У нас земли пахать мода! — Федька известен всему двору своей буйной головушкой и языком без костей. Батюшка вечно его за то порет, но пока что мальчик так и не понял, что с господами нельзя ругаться, — А у вас деньгам деться некуда, остолоп.       Фёдор обмирает. Затаив дыхание, он ждёт вспышки ярости со стороны князя. Но тот вдруг заливается звонким смехом:       — Ах, вот ты какой!..       — А вот такой!       Завязывается шуточная драка. Фёдор припадает к земле всем телом, чтобы точно не попасться, а сам нет-нет, да поглядывает сквозь ветки на двух катающихся по траве мальчишек: юного, но уже устроенного в жизни князя, лопающего конфеты, как иные едят репу, и крестьянского отрока, не носящего ни редингота, ни сапог. В чём заключается суть их дружбы Фёдор не понимает, но то, что Феликс чрезвычайно в неё погружён, он замечает сразу.       Его удивляет не столько разница положений, сколько отличия, заложенные в мальчиков природой. Феликс — вампир, Федька — человек. Неужели первый не боится покалечить друга? Новый взгляд, брошенный поверх куста, даёт Фёдору понять, что Юсупов дерётся далеко не в полную силу. Взъерошенный, пыльный и разгорячённый, он позволяет какому-то крестьянину одержать над собой вверх. Оземь глухо шмякает худое тело. Издав победный клич, Федька уворачивается от оплеухи.       — Ты на девчонку похож, — вдруг брякает он, перекатившись на спину, — Локоны завиваешь, щёки румянишь...       — И что с того? Девицы бывают милыми.       — Нешто милы? Рожи в саже, длани в мозолях... Сеструха моя себе платья из мешков шьёт.       — Ты настоящих барышень не видывал, — возражает Феликс, чуть приподнявшись на согнутых руках. Закатное солнце, стекающее золотыми искрами на землю, охватывает его гибкую звериную фигуру первобытным огнём, — Шёлк, перламутровые пудреницы...       — А эта твоя Наташа? — Федька прищуривается, — Мила?       — Она не моя! — ощетинивается Феликс. Шумно выдохнув, признаётся, — Но да, она очень хороша собой.       — Нравится?       — Нет!       — А другая?       Тишина. Юсупов стаскивает перчатку с руки эталонным жестом аристократа — мизинцем левой руки цепляет край тонкой ткани у запястья и тянет её вниз вывернутым наизнанку движением. А потом бросает на землю, как тряпку, и голой кожей хватается за персты своего же крепостного, чтобы каждую мозоль, каждый нарыв чувствовать, как свою собственную боль.       — Мне никто, кроме тебя не нравится, — шепчет он так тихо, что Фёдору приходится напрячь слух, — Наша дружба для меня важнее, чем десятки... нет, тысячи дурочек в кринолинах.       — Оставь эту брехню, княжич, — смутившись, Федька выдёргивает руку, — Годы пройдут, и ты сам меня позабудешь. То невесту какую выберешь, то в Париж умчишь. Помяни моё слово, девки за тобой стаями бегать буду. А я… — он громко сглатывает, — Меня либо батя за прачкину дочь сгонит, либо отец твой продаст. Надоел я вам.       — Не отдам! — пылко шепчет Феликс, — Вырасту и... вольную тебе подпишу. Вот тебе моё княжеское слово!       Фёдор от неожиданности издаёт странный звук. К счастью, даже до чуткого слуха другого вампира он не доходит из-за увлечённости иными вещами.       — Ой, верю-верю! — Федька заходится грубым, совсем уже не детским хохотом. Он, в отличии от Юсупова, понимает, как устроен этот мир, — Ладно, барчук, пошто о не наступившем будущем толковать? Мне на конюшню пора.       — Завтра придёшь?       — Приду. На том же месте, хорошо?       — Я буду, — обещает Феликс. А потом, разыгравшись, вдруг щёлкает Федьку по носу, — И конфет шоколадных принесу.       — Не возьму!       — В глотку силой запихаю, — Юсупов вскакивает на ноги и прежде, чем успевает прозвучать очередное возражение, уносится прочь.       Федька, воровато оглядевшись, подымает перчатку с земли и прячет её под рубаху, — ближе к сердцу.       В конце весны возвращаются родители Феликса, — и толпа родственников пропадает из дворца, как по волшебству. Вот тогда-то Фёдор начинает понимать, что о братании княжича с челядью никому ничего не известно.       Вместо того, чтобы сидеть на уроках, Феликс шныряет по саду. Иногда даже до хозяйственных построек добредает. Фёдор в такие моменты радуется, что слой золы на коже ни за что не позволит мальку разглядеть его лицо. Настасья уверила его в том, что Юсуповы ничего не вспомнят, но Феде бы хотелось обезопасить себя на будущее. Вдруг им доведётся встретиться?       Его план даёт трещину, а слова Настасьи о светлом будущем всё крутятся в голове, заглушая собой прочие мысли. Что если она была права?.. Возможно, Феликс не так плох, как кажется на первый взгляд? Будь он пропащим человеком, любил бы так нежно сына конюха? Наверное, нет. Но всё же задетая гордость не позволят Фёдору повернуть назад.       «Надеюс-с-сь, разрушенная детс-с-ская жизнь с-с-сделает крепче твой с-с-сон», — в редкие моменты о себе даёт знать Тень. Её ничем неразбавленная боль травит его похлеще яда. Но она мстит — и мстит жестоко, изводя его кошмарами и обрывочными видениями, — поэтому он не торопиться её прощать.       Стёпа всегда говорил ему: «Тя упрямый, як ослина без мозги. Помяни мой завет, с тебя однажды три шкуры за енто спустят».       Об этом уж точно не ему судить. Твёрдость в убеждениях — их семейная черта. Разве Иван переменил своё мнение, когда его вздёрнули за самовольный уход? Разве сам Стёпка признал поражение, когда его разбили под Симбирском? Нет. Они никогда не сдавались. И от думок своих не отказывались.       Значит, Фрол тем паче не должен. Как он будет выглядеть в их глазах, если спустит унижение мальчишке с рук? За свои поступки надобно отвечать. И лучше наказать Феликса сейчас, чем позволить ему и дальше безнаказанно творить зло.       Всё случается первым летним месяцем. Юсупов поступает, как сущий глупец, и разбалтывает другу свою тайну. Фёдор, следящий за ним ежедневно, подмечает реакцию крестьянского мальчика, когда тот узнаёт, что в действительности Феликс является кровопийцей.       Федька выглядит изрядно испуганным. Скорее всего, время бы сумело его исцелить, но именно в этот момент инициатива оказывается в совсем других руках.       Фролу было бы противно. Но так как мнение себя прошлого Фёдор не учитывает, всё даётся ему без труда. Он долго и упорно обрабатывает сына конюха, пока не ломает его в конец.       — Он тебя убьёт. Я ведаю, о чём говорю, сынок. Он пусть и ласков к тебе сейчас, но однажды его звериное нутро возьмёт вверх над разумом. Его создал не Бог, как нас с тобой, а злобный Сатанаил. Хочешь сгореть в аду?       — Нет, — испуганно шепчет мальчик.       — Я тоже не хочу, чтобы ты горел. И я помогу тебе спасти душу.       Слова... Вот в чём заключается истинная сила и власть! Именно в этот период своей жизни Фёдор выясняет, какое чудовищное влияние можно оказывать на людей посредством рта. Подчиняя в будущем слабых, безвольных, убогих, никому не нужных сирот, вдов и калек, он всегда вспоминает Федьку.       Того, с кого всё началось.       И на ком должно было закончиться.       Пока мальчик решается, Фёдор сгребает в руки свои смешные пожитки и бежит из барского дома. На скопленные деньги он приезжает в Москву. Едва сумев отыскать Настасью (кочует, как цыганка!), он выпаливает с порога:       — Всё готово.       — Не передумал? — она даже головы не поворачивает. Будто бы всю жизнь этого ждала!       — Нет.       — Чем воздашь?       — А что тебе надобно?       — Камни, — чуть подумав, решает она, — Самоцветы, казаче, но непременно те, что велики и богаты.       — Мы со Стёпой клад в своё время спрятали. Дай мне месяц после того, как мы исполним задуманное, и я привезу тебе всё, что смогу на себе уместить.       — Коль солжёшь, жив не будешь. Азъ сдержу это слово.       — Охотно верю, бабушка, — Фёдор прижимает руку к груди, — Нет во мне зла на твоё требование. Услуга за услугу.       — Да будет так.       Они прибывают в Петербург холодным летним днём. В пути Настасья, разодетая, как городская сумасшедшая, собирает на себе все взгляды, но её не слишком заботит мнение толпы. Фёдору и вовсе до того дела нет. Он места перед грядущим себе не находит. Чтобы разведать обстановку, он возвращается во дворец глубокой ночью. Лицо его скрыто под деревянной маской, выданной предусмотрительной Настасьей.       Он находит Федьку в конюшне. Спящий на сене мальчик не сразу его узнаёт, но узнав, — радуется.       — Я боюсь, дядь.       — Бери, — он суёт нож мальчишке в руки. Не серебряный. Ему не нужно убивать Феликса. Только испортить, — Друзей позвал?       — Они тоже боятся...       — Но пойдут?       — Пойдут. Я им всё растолковал. Только вот...       — Что такое?       — Я не могу. Он мой друг.       — Добыча не может дружить с хищником. Ты должен понять, что когда он вырастет, ты станешь его обедом.       — Вы точно знаете, что он плохой?       — Точно, — кивает Фёдор. Для пущей убедительности добавляет, — Я видел, как он убивал и пил кровь.       Для перепуганного ребёнка это становится последней каплей. Удостоверившись, что он не передумает в самый неподходящий момент, Фёдор испаряется в ночи.       И возвращается уже с Настасьей.       — Она поможет. Мы спрячемся за розовыми кустами.       — Хорошо, — булькает Федька. Кажется, его тошнит.       Вместе они выходят в сад. Затоптав половину цветов, Настасья плюёт на розовые кусты и ведёт Фёдора дальше. Они забираются в самую глубь раскиданных по округе яблонь и принимаются ждать. За один час Фёдор успевает обкусать себе все пальцы. Долго. Очень долго...       — Федь? — раздаётся в ночной тиши княжеский голос, — Ты где?       — Здесь!       Феликс идёт на зов, освещая себе дорогу свечой, зажатой в руке. В ночном одеяние и без волос, лежащих волосок к волоску, он выглядит совсем уж маленьким. Тонкий, призрачный лис, ступающий босой ногой по влажной траве.       — Азъ кости на него бросала, — вдруг шепчет Настасья.       — И что увидела?       — Суждено нам с ним дважды сойтись.       — Пообещай, что не расскажешь ему ничего. Ни про меня, ни про Тень.       — Клянусь, Фроленька. Расскажу ему про другое... Про девицу с воронёным волосом. И тебе про неё же могу. Аль про рыженькую... Говорят, первая саблей рубит так, что ветер завивается. Не для поцелуев, а для указов будена. Смерть принимает — пощады не ждёт. А рыженькая — огонь да искра. Походка, будто все мостовые знает, где плясали до заутрени бесы. Слова её — мёд, да с иглой на донышке. А душа пуста, яко твоя сума. Зато личико загляденье у обеих! Одна родилась, другой ещё предстоит... Их колыбели — гробы без крышек. Их первые крики — предсмертные хрипы. Они придут в мир с печатью предрешённого рока на челе...       — Дела нет мне до твоих солдаток да блудниц. С ветрами о них толкуй.       Дурная ведьма! Она сама хоть что-то понимает в этой бессвязной болтовне? Разозлившись на её глупую речь, и без того не находящий себе места Фёдор теряется ещё больше. Укусив себя за палец слишком сильно, он морщится и обтирает кровь о штанину.       Ну же...       Он не слышит, о чём говорят мальчики. Но оно и ни к чему, ибо их последняя встреча оказывается самой короткой по совместительству. Ночь стоит безлунная и тихая. Фёдор не видит дальше собственного, но крики... Ох, на них точно нельзя не обратить внимания!       Кричит Феликс.       — Иуда! Грязный...       Всё сливается в гомон, драку, шумную возню и вой. Фёдор приподнимается, чтобы разглядеть хоть что-то. Он различат во тьме несколько силуэтов. Феликс барахтается под кучей тел, надрываясь, как иерихонская труба, в то время как Федька суматошно размахивает кинжалом. В руках нескольких мальчишек блестят кресты. Настасья стремительно двигает губами, но из её рта не вырывается ни звука.       — Сатанаил! — бросает, как припечатывает Федька, — Возвращайся в ад!       Он взмахивает ножом. И ровно в этот же момент Фёдор заваливается на бок, содрогаясь в той страшной боли предательства, которой Тень пропитывается целиком.       «Вот и второй... в-второй Иуда нашёлс-с-ся».       Феликс вскрикивает, как человек, у которого только что отобрали единственную настоящую радость — ту тайну, в пределах которой он мог быть самим собой. Боковым зрением (или то ему только кажется) Фёдор видит, как тёмная в лунном свете кровь волнами выливается из княжеского горла, как ослепительно яркие, безумные, детские глаза мечутся между деревьев и лиц, пытаясь отыскать спасение. Несколько мальчишек набрасываются на Феликса, похоронив его под горой тел. Они бьют его кулаками, ногами, камнями, подобранными с земли. Кажется, что маленькая княжеская фигурка вот-вот треснет под их грубой крестьянской силой. Но происходит невозможное. Рванувшись вперёд, Феликс издаёт звук, больше походящий на звериный рык. Нападавшие разлетаются во все стороны, точно куклы. Один с хрустом ударяется головой о ствол яблони и тут же затихает. Другой, забившись в конвульсиях, хрипит с разорванным горлом. За третьим тянется длинный кровавый след. Фёдор различает лишь вспышки клыков и молниеносные рывки. Феликс, весь забрызганный кровью, делает шаг по направлению к другу, его лицо искажается от ярости. Федька, окаменев от ужаса, отбрасывает в сторону нож. Он что-то кричит, — то ли молитву, то ли оправдание, — но Феликс его уже не слышит. Он хватает приятеля за волосы и вонзается зубами в обнажённое горло.       Ровно в эту же секунду Тень впивается Фёдору в руку, вырывая из тела сочный шмоток мяса. Кажется, кажется, кажется…       — Я...       — Пасть закрытой держи, — гаркает Настасья.       Фёдор схаркивает кровь. Тошнота влажными птичьими комьями подступает к горлу, — руда всё хлещет и хлещет, пока он хрипит в ней лицом и бьётся в судорогах. Настасья переворачивает его на бок, чтобы он не захлебнулся насовсем. Новым спазмом боль проходится по телу, что носило в себе эту заразу более века.       — Терпи, козак. Быть тебе атаманом.       Не... вы... но... си...       Позвоночник выгибается невозможной дугой. Одна из костей ломается, пропарывая кожу на сквозь. Черлёные всполохи полностью застилают взор, а Тень кричит — кричит, як безумная, метаясь по телу. Настасья резким движением разжимает мужскую челюсть и запускает персты по самые гланды. Трава... Фёдор помнит... помнит...       Что он помнит?       Меня зовут Фрол Тимофеевич Разин. Я родился на Дону. Братья мои были атаманами и славными воинами. Сына звали Ваней, жёнку — Аксиньей. Всё семейство моё было казнёно не по правде, а Дон выдал меня недругам. Я последний из рода...       Последний из рода сам стал палачом.       «Гореть тебе в аду за предательс-с-ство!».       «Значит, сгорю», — решает Фёдор и теряет сознание.       Его первый крик — предсмертный хрип. Или то было про девицу? Чёрный. Рыжий. Так мало оттенков в этом мире. А крови много... Клёкот воронья — и тело. Ни у кого из них не будет похорон. Лишь небо прольёт пару скупых слезинок по старым костям... Как иронично, что из всего многообразия людей, вампиров и ведьм выживет только он один. Но то уже не покажется мёртвым несправедливостью, ибо Тень преобразится в Беса, чётко обозначив перед Фролом, кого она считает своим истинным хозяином.       Но пока что он лишь дитя.       Ребёнок среди горы мёртвых тел, в первый и в последний раз чувствующий на себе сильный отцовской удар. Мальчик в соплях и слезах, ещё не подозревающий о том, с какого момента всё началось. Ему двенадцать, Фролу — навечно тысяча шестьсот семьдесят первый год. Они не умирали, потому что Тень никогда не рождалась, а было сутью мира сего.       Я тебя люблю.       Обращение к ним, совсем немножечко к Тени, но никогда — к врагу. Хотя, наверное, Сонечка бы обиделась и сказала, что их ненависть всегда была крепче всего остального. Фрол ей жил, Феликс ей давился, когда узнал. Но результат-то один... Это всем очень нужно... Такое живое, первозданное грехопадение... Чтобы сильнее плакать, когда нож вскроет горло.       Чтобы знать, что в своей ненависти Сонечка всегда была самой правой из них.       Бей на смерть, хорошо?