Брошенные РЕДАКЦИЯ

За окном неистовствовала гроза. Дождь не утихал, с каждой минутой становясь всё яростнее. Изредка чёрное небо прорезал ослепительный зигзаг молнии, на мгновение заливая всё вокруг резким белым светом, словно днём, и лишь последующий оглушительный рёв грома сбивал с толку. Деревья за стеклом шумели и опасно прогибались под шквальными порывами ветра; их листва зловеще трепетала, и лишь изредка этот природный хаос прорезал далёкий гул автомобильного мотора.  Палата, в которой лежал Даня, была просторной и современной: уютный мягкий диван, пара стульев и отдельная койка у самого окна. Постель была застелена накрахмаленной белоснежной простынёй, дополненной небольшой подушкой и аккуратно заправленным одеялом. Идеально чистый кафель на полу поблескивал, а интерьер завершали новые шторы приятного мятного оттенка.  Едва разомкнув веки, Даня первым делом лихорадочно коснулся шеи, проверяя наличие раны. Под пальцами была лишь гладкая кожа. Облегчение захлестнуло его: значит, весь этот кошмар был лишь очередной галлюцинацией, и эта мысль не могла не радовать.  Мутный взор парня сначала бесцельно блуждал по белому потолку, пока не замер на высоком силуэте, неподвижно стоящем у окна. Некоторое время Даня не мог разобрать, кто именно находится в палате, но эту широкую, надёжную спину он не спутал бы ни с чьей другой.  — Миха… — на губах промелькнула слабая, измученная улыбка.  Тихий голос младшего мгновенно вырвал дворецкого из глубоких раздумий, и тот в одно мгновение оказался подле кровати. Опустившись на одно колено, мужчина аккуратно заключил маленькую ладонь Дани в свои ладони и преданно склонил голову.  — Наконец-то Вы очнулись, — с нескрываемым облегчением выдохнул он. — Как Ваше самочувствие? Ничего не беспокоит? Может быть, Вам чего-то хочется?  — Непривычно видеть тебя в такой одежде. Это точно ты?  — Если хотите, то я сейчас же переоденусь в костюм, — ответил он, словно ошпаренный.  — Нет-нет, всё хорошо… Тебе очень идёт этот свитер, — выждав небольшую паузу, он продолжил, сдерживая подступающие слёзы и пытаясь проглотить мерзкий комок в горле. — Прости меня. Я виноват перед тобой… Я перед всеми виноват, прости меня, пожалуйста. Прости… Я не хотел всего этого.  — Тише-тише, всё хорошо.  — Не всё хорошо! Из-за меня у тебя теперь будут проблемы… Я тебя подставил. Мне стоило рассказать тебе, куда я пойду. Мне вообще не надо было туда идти. Я такой придурок. Я, как обычно, идиот. Лучше бы я не приезжал сюда. От меня одни проблемы. Я не могу нормально жить.  — Нет, всё хорошо! Не надо так говорить.  Даня посмотрел на старшего сквозь пелену слёз, а в следующее мгновение резко потянул его на себя, крепко обхватывая за шею. Михаил едва успел среагировать, в последний момент упёршись руками в матрас, чтобы не навалиться на мальчика всем весом.  Дворецкий замер, не решаясь ни пошевелиться, ни проронить хоть слово. В этот миг ему было достаточно просто чувствовать мерное сердцебиение этого несносного, маленького, но такого бесконечно родного человека. Внутри самого Михаила бушевал настоящий пожар эмоций, который он привычно пытался держать под строгим контролем. Но сейчас, ощущая доверие в этом жесте, он чувствовал лишь глубокую, щемящую радость от того, что Даня наконец-то отбросил все маски и открылся ему.  — Ты не злишься на меня?..  — Конечно же, нет, — не сразу ответил он. — Я скорее переживаю, а не злюсь. Всё уже хорошо, худшее позади. Вы скоро окончательно поправитесь, и мы снова вернёмся домой. Всё будет как раньше.  — Ты всё это время был здесь со мой? Я слышал твой голос… — тихо прошептал Даня, не разжимая объятий.  — Я рад, что Вы слышали моё чтение, — Михаил тепло улыбнулся, и в его взгляде промелькнула нежность. — Да, я всё время был здесь. Не отходил от Вас ни на минуту. Как я мог Вас бросить? Это просто невозможно. Вы — единственный светлый ангел в моей серой, однообразной жизни.  Дворецкий чуть крепче сжал ладони; его голос слегка дрогнул, выдавая глубину переживаний.  — Если с Вами снова что-то случится, я никогда себе этого не прощу. Я просто не знаю, как буду жить без Вашего милого пения или даже без истерик. Для меня они стали чем-то родным… А Ваши глаза, Даня, навсегда заняли место в моём сердце. Я безумно счастлив, что с Вами всё хорошо.  — Прости… — Даня тихо шмыгнул носом, чувствуя, как в груди разливается странная смесь тепла и горечи. Эти слова должны были поднять настроение, но они, наоборот, ввели в тоску от осознания собственного поведения. — Я так к тебе плохо относился, а сейчас ты мне такие смущающие вещи говоришь… Чем я заслужил такое отношение?  — То, что было в прошлом, остаётся там. Самое главное, что сейчас всё нормально. Вы заслуживаете доброты уже одним своим присутствием. Даже за то, как хмуритесь, когда я запрещаю Вам ночные походы в библиотеку. Такие мелочи для меня бесценны. К тому же, Вы через столько ужасов прошли, что хочется просто делать и говорить для Вас хорошие вещи — без всяких причин.  Он присел на край кровати, начиная заботливо поглаживать голень мальчика поверх одеяла.  — Я… Я не знаю, что сказать… Но мне очень приятно это слышать. Спасибо большое, Миха. Правда, спасибо…  — Большего и не надо. Если Вам не противно, то я уже счастлив. Порой банальное «спасибо» громче длинных поэм, — сдержанно улыбнулся он и поднялся на ноги. — Не хотите чего-то поесть? Вы спали несколько дней, наверняка проголодались.  — Я был в коме?! — вскрикнул Даня, резко приподнимаясь на локтях, но от такого рывка комната поплыла перед глазами, и он бессильно упал обратно на подушки. — Я чуть не умер, а ты говоришь, что всё хорошо… Что со мной случилось?  — Я не хотел говорить об этом сразу…  — Что со мной случилось, блин? Если ты не скажешь, я допрошу медсестру. Для меня это не проблема, но я хочу услышать правду именно от тебя.  Выждав паузу и тяжело вздохнув, мужчина всё же начал свой рассказ:  — Химическое отравление. Я не вникал в детали состава тех испарений, которыми вы надышались в подвале, но меньше всех пострадал только Кирилл. Его выписали практически сразу. Врач объяснил, что ему повезло — на нём была плотная маска, которая сработала как фильтр. Вам обоим не стоило бродить по таким опасным местам.  Даня замер, чувствуя, как внутри всё леденеет от страшной догадки.  — Как Ян?.. — едва слышно выдохнул он, боясь услышать ответ.  — Он в соседней палате, но ещё не очнулся. Я оплатил стоимость его лечения, так что незачем беспокоиться.  — Спасибо тебе большое… Снова.  — Не за что. Может, всё-таки перекусите?  — У меня нет аппетита.  — Хотите побыть один?  — Да.  — Хорошо, тогда я утром приеду. Как раз школьные задания привезу, а Вы отдыхайте. Если что, обращайтесь к медсестре или звоните мне.  Даня тихо угукнул и, поплотнее укутавшись в одеяло, отвернулся к окну. Как только шаги Михаила стихли в коридоре, тишина палаты стала давящей. Оставшись наедине со своими мыслями, он кожей почувствовал, как рассудок начинает медленно сдавать позиции — от этих образов можно было сойти с ума.  Зря он отпустил Мишу. Без его спокойного присутствия тревога накатывала ледяными волнами. Стоило на секунду прикрыть веки, как перед глазами вспыхивали застывшие голубые глаза Яна и безумный оскал Кирилла в подвале. Стоило глубже погрузиться в чертоги разума, как фантомная боль в шее усиливалась, становясь почти невыносимой, будто осколок всё ещё был там.  Приняв твёрдое решение больше не истязать себя этими видениями, он потянулся к тумбочке и взял свой дневник.  Запись: «Это покажется очень странным, но я слышу чей-то голос. Нет, это не мой, который в голове, это какой-то посторонний… Я даже не могу понять, какой это язык. Скорее всего, норвежский или что-то типа того. Я схожу с ума? Я осмотрел всю палату, несмотря на усталость и боль, но никого и ничего не нашёл. Этот голос сводит меня с ума… Откуда я вообще знаю, как норвежский язык звучит? Точно, Кирилл же слушает норвежскую музыку! Бр-р, как только я о нём вспомнил, то сразу же скривился… Теперь мне страшно на него смотреть, хоть я понимаю, что это было не по-настоящему… Но вдруг он действительно мог нас тогда убить? Ибо зачем ему в голову пришло за нами следить… Я слишком сильно себя накручиваю. Я просто очень сильно напуган. Мне нужно расслабиться и постараться уснуть… Это будет очень сложно без Налы… Странно, что Миша не принёс мне её, знает же, что не могу спать без игрушек»

  Несколько недель назад: 

Мрачные тучи понемногу рассеивались, позволяя робким солнечным лучам осветить столичные улицы. Уставшие люди суетились и спешили по своим делам, чуть ли не залезая друг другу на головы. От такой участи не был застрахован никто, особенно такой худенький и миниатюрный мальчик, как Даня. Благо Михаил, словно живой щит, уверенно ограждал его от плотной толпы, выходящей из торгового центра.  — Сейчас выберем Вам курточку. Если что-то понравится, не стесняйтесь говорить.  Даня ничего не ответил. Его взгляд, до этого блуждавший по серым витринам, намертво приклеился к манящему отделу с плюшевыми игрушками, который сиял яркими цветами в глубине зала.  — Хотите игрушку? — мягко спросил Михаил, заметив этот детский, полный надежды взор.  — Ты же не против?..  Он до последнего боялся встретить насмешку или холодное осуждение со стороны старшего, ведь «взрослым парням» игрушки вроде как не положены.  Даня всегда отличался от сверстников своей утончённостью, природной женственностью и тягой ко всему, что обществом принято считать «не мужским». В то время как другие мальчики интересовались техникой или спортом, его тянуло к эстетике и мягкости.  Михаил лишь тихо рассмеялся, жестом приглашая войти внутрь магазина:  — Конечно же, я не против. Главное, чтобы это приносило радость.  — У тебя когда-то была любимая игрушка?  — Нет, я обычно обнимал край одеяла или подушку. А, я понял, Вам именно для объятий нужно, да? — в голосе Михаила промелькнуло лёгкое удивление, но он быстро вернул лицу нейтральное выражение, заметив, как густо покраснел младший. Тем не менее, сдерживать нежную, умиляющуюся улыбку было почти невозможно. — У меня была одна игрушка, но я с ней практически не играл. Родители были строгими: всё свободное время уходило либо на домашние дела, либо на бесконечную учёбу.  Михаил на мгновение замолчал, проходя мимо рядов с яркими медведями.  — Знаете, Даня... Говорят, что люди, которые привыкли обнимать что-то во сне, в реальности очень одиноки. Таким способом они пытаются создать иллюзию, что хотя бы в мире грёз они кому-то нужны.  Он остановился возле стеллажа с львятами и мягко, почти невесомо потрепал Даню по волосам.  — Я постараюсь заполнить хотя бы частичку этой пустоты внутри Вас. Чтобы Вам больше не приходилось искать тепло только у неодушевленных предметов.  «Зачем он говорит такие смущающие вещи?» — пронеслось в голове у Дани, и он, пряча вспыхнувшие щёки, поспешил скрыться в глубине магазина.  Долго искать не пришлось. Его взгляд, словно магнитом, притянуло к самому дальнему стеллажу, где в одиночестве лежал белоснежный кролик. Игрушка выглядела чудесно: карие глазки-бусинки смотрели кротко, а симпатичное розово-фиолетовое платьице добавляло ей особого очарования. Но не успел Даня даже толком ощутить мягкость ворса, как чья-то крупная ладонь грубо выхватила кролика прямо у него из-под носа.  Высокий незнакомый мужчина, даже не глядя на парня, протянул добычу своей малолетней дочери, которая капризно тыкала пальцем в полку. Брюнет в растерянности открыл рот, собираясь возразить, но слова застряли в горле от неожиданной наглости.  Однако за него всё недовольство высказал Михаил. Дворецкому не нужно было повышать голос, чтобы в воздухе повеяло арктическим холодом. Он вырос перед мужчиной как непреодолимая скала, сохраняя безупречную осанку.  — Простите, — ледяным тоном произнёс он, и в его вежливости сквозила явная угроза. — Вам не кажется, что Вы поступили несколько грубо с этим юношей? Мы всё-таки живём в культурном обществе, поэтому я жду извинений. Или для Вас теперь норма — вырывать вещи прямо из рук окружающих?  Мужчина поперхнулся.  — Слышь, очкарик, меня твои слова никак не волнуют. Кто первый взял, того и игрушка. А если что-то не нравится, то вали отсюда.  — Извините, но Вы противоречите своим же словам, разве нет? Он первый взял её, да и я не просил игрушку, я просил извинений.  — Ты чё, самый умный, что ли?! Пошли поговорим, как настоящие мужики, если, конечно, не боишься, что я тебе морду набью, четырёхглазый.  — Из-за куска ткани, наполненного ватой, готовы разорвать меня? Когда нет аргументов, которые могли бы закрыть мне рот, то сразу готовы драться. Именно так поступают «настоящие» мужчины. Смешно. И почему Вы меня оскорбляете? Меня зовут Михаил, а Вас как?  — Умник, мне похрен, как тебя там зовут, понял? Что это за пацан такой, который с игрушками спит? Пидора, небось, воспитываешь? Отдел с косметикой на втором этаже, а там и до гей-клуба недалеко. Одни петухи вокруг, готов поспорить, что ты тоже один из этих.  — Извините меня за мою грубость, но человек на букву «п» — это вы.  Незнакомец окончательно потерял самообладание. С перекошенным от злости лицом он швырнул белоснежного кролика на грязный пол и, прежде чем кто-то успел среагировать, резко вцепился Дане в волосы, дёрнув его голову назад. Короткий вскрик боли застрял у парня в горле.  Реакция дворецкого была мгновенной и пугающе отточенной. Одной рукой он мягко, но настойчиво закрыл глаза маленькой девочке, отгораживая её от зрелища, а второй — извлёк из кармана небольшой раскладной нож. Щелчок лезвия прозвучал в наступившей тишине как выстрел. Михаил приставил сталь к шее грубияна, принуждая того замереть.  — Если не отпустите его прямо сейчас, я вскрою вам это место, — прошептал Михаил на ухо мужчине, и в его голосе не было ни капли блефа, только сухая констатация факта. Он чуть сильнее придавил лезвие к пульсирующей жилке на коже. — Я прекрасно знаю, где именно нужно надрезать, чтобы вы больше никогда не увидели своё чадо.  Даня, затаив дыхание, чувствовал, как дрожит рука мужчины, всё ещё сжимающая его волосы.  — Мне искренне жаль вашего ребёнка, — продолжал Михаил, и каждое его слово жалило сильнее ножа. — Что из неё вырастет под крылом такой сволочи? Почему вы сорвались на беззащитном мальчике, а не на мне? Разве так поступают джентльмены?  Мужчина судорожно разжал пальцы, и Даня, едва почувствовав свободу, отшатнулся в сторону, прижимая ладонь к пострадавшему затылку. В глазах незнакомца теперь читался первобытный ужас — он понял, что столкнулся не с джентльменом, сбежавшим из XVIII века, а с кем-то гораздо более опасным.  — Молодые люди, у вас всё хорошо? Я сейчас полицию вызову! — кричала пожилая женщина за прилавком.  — Никаких проблем, — пролепетал Михаил, убирая нож и пряча Даню за своей спиной.  — Только попадитесь мне ещё раз на глаза! — выкрикнул мужчина в бессильной ярости, швырнув в их сторону охапку других игрушек со стеллажа. Схватив ревущую на весь отдел дочку за руку, он почти бегом скрылся за выходом из магазина.  — С Вами всё в порядке? — как ни в чём не бывало поинтересовался Михаил. Его голос снова стал бархатным и спокойным, а опасный блеск в глазах мгновенно угас. Он аккуратно поднял с пола белоснежного кролика, отряхнул пыль с его фиолетового платьица и вручил немного ошарашенному пареньку.  — Что? Да… Эм, ты случайно не из восемнадцатого века к нам прибыл? — спросил Даня и прижал игрушку к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце.  — Почему Вы так решили? — Михаил мягко улыбнулся, поправляя манжеты своего пиджака.  — Ты людей даже посылаешь так… Культурно. И этот нож… И слова про анатомию. Это было чертовски жутко и круто одновременно.  — Ценящий себя человек никогда не опустится до уровня того господина. Грубость — это признак слабости, Даня.  Парень опустил взгляд на кролика, поглаживая его длинные уши.  — Знаешь… Мне теперь как-то стыдно. Вроде он действительно правильные вещи говорил. Та девочка, наверное, очень хотела эту игрушку, а я её забрал… Может, стоило отдать?  — Не заморачивайтесь насчёт этого, я же ради Вашего счастья так отважно отстоял эту «дуэль». Да и увидев Вас с этой игрушкой, я сразу же понял, что лучшего варианта нам не найти.  — Ради меня? Спасибо… А вообще законно таскать с собой нож?  — Можно, если в умелых руках. Пойдёмте дальше?  — Какой же ты дурак, — буркнул Даня, почти полностью уткнувшись лицом в мягкий мех кролика, чтобы скрыть вспыхнувшие щёки. Он поспешил следом за широко шагающим дворецким к кассе. — Но очень крутой дурачок.  Михаил, шедший чуть впереди, отчётливо слышал каждое слово. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, но довольной улыбке. Ему льстило это неумелое, по-детски колючее признание. 

Нынешнее время: 

Запись: «Я снова слышу этот голос… Он меня очень сильно пугает. Я не понимаю, что мне говорят. Я думаю (надеюсь), что это всего лишь кто-то радио включил или телевизор… Но разве можно включить что-то ночью? А как же режим… А может, это медсёстры с охранниками решили немного отдохнуть? Скорее всего, так и есть, а я уже себя пугаю»  Запись: «Я всё не могу перестать думать о нём… Нет, не о Кирилле, а о Владике. Он постоянно меня избегает. С одной стороны, я рад, что он теперь меня боится? А с другой — наш конфликт до сих пор не решён. И меня это напрягает. Но первым делать шаг к примирению я не собираюсь. Он насрал, а я должен за ним ещё и убирать? Ну уж нет. Мне ещё интересно, друзья ли Владик и Кирилл? Два похожих парня точно должны дружить или, по крайней мере, быть знакомыми. Если это не так, то я сильно удивлюсь. И вообще, почему я об этих двоих думаю? Почему я трачу на них драгоценные листки бумаги? Ладно ещё Кирилл, но Влад. Тц, бесит. Хочу поскорее прийти в школу… Стоп, что я за бред пишу? Нет, не хочу! В больнице уютно, и никто лишний раз не пристаёт ко мне. Я сейчас внезапно подумал о Коле, а после — о Яне. Ян в последнее время очень странно себя вёл. Не такой зажатый, как в первый день нашего знакомства… С одной стороны, меня это пугает, ибо это очень странно, а с другой — радует. Наконец-то гусеница выбралась из кокона и превратилась в прекрасную бабочку»  Запись: «На часах уже полвторого, а я до сих пор не сплю. Я притворился спящим, когда в палату зашла медсестра: побоялся, что на меня будут кричать. А вдруг она дала бы мне снотворное, и я спокойно уснул? В любом случае, что сделано, то сделано. Сейчас надо разобраться с этим надоедливым голосом! Я из-за него уснуть не могу»  Даня закрыл тетрадь и замер, прислушиваясь. В больничном коридоре было тихо, лишь изредка слышался скрип подошв дежурной смены где-то вдалеке. Но этот голос... Он не шёл из коридора. Он шёл откуда-то снизу.  — Sove... du må sove...* — пронеслось в воздухе, едва различимо, но отчётливо.  Шёпот из-под кровати стал отчётливее, превращаясь в вибрирующее, вкрадчивое рычание, от которого закладывало уши.  Когда его ладони коснулись пола и он, преодолевая тошнотворный ужас, заглянул в густую, почти осязаемую тьму под кроватью, мир вокруг перестал существовать. Там, в узком пространстве, защищённом от света уличных фонарей, зашевелилось нечто, чему не было места в реальности.  Взгляд Дани наткнулся на детали, которые его сознание отказалось обрабатывать: противоестественный изгиб, влажный отблеск там, где должна была быть пустота, и ощущение чьего-то пристального, немигающего внимания, направленного прямо ему в зрачки. Горло перехватило спазмом, лишая возможности закричать. В один миг всё накопленное напряжение последних недель слилось в один сокрушительный удар.  В глазах вспыхнули белые искры, звуки больницы мгновенно стихли, и Даня, обмякнув, рухнул на пол, проваливаясь в спасительную черноту.  *** Природа умеет извиняться: взамен ночи, полной первобытного страха и грохота, она принесла утро, пропитанное почти обманчивым умиротворением. Трудно злиться на мир, когда за окном воцарилась такая тишина. На трассах уже давно кипела жизнь, а асфальт покрылся миниатюрными копиями Тихого океана — в этих лужах уже вовсю умывались воробьи и самозабвенно прыгали дети в резиновых сапогах.  Даня поморщился, когда настойчивые солнечные лучи пробились сквозь шторы, бесцеремонно ударив по глазам. После бессонной ночи свет казался физически болезненным, вызывая дикое желание зажмуриться навсегда, лишь бы не видеть этот ослепительный день. Неторопливо перевернувшись на спину, он с трудом разомкнул тяжёлые веки. Но стоило его взгляду упасть на край пола у кровати, как остатки сна мгновенно испарились.  Он резко сел, задыхаясь от нахлынувшего воспоминания. Вчерашний кошмар, притаившийся в темноте под койкой, снова стоял перед глазами, заставляя сердце биться в горле. Судорожно убеждая себя, что это была лишь галлюцинация или плод измученной фантазии, Даня дрожащими пальцами проверил катетер капельницы на руке.  Только он попытался снова лечь и затеряться в созерцании серого потолка, как тишина палаты была бесцеремонно нарушена. Дверь распахнулась настежь, и в помещение буквально ворвался бледный Михаил. Следом за ним, едва поспевая и что-то причитая на ходу, семенила перепуганная старушка-санитарка.  — Даня! Всё хорошо? Мне позвонили, и я… Господи, это я во всём виноват.  Он опасливо взял бледную руку юноши в свои ладони.  — Не стоило мне вчера Вас одного оставлять… Я больше никуда не уйду. Пожалуйста, скажите хоть что-то…  Даня смотрел на него измученным, пустым взглядом. Горло словно залили свинцом, связки наотрез отказывались повиноваться, поэтому он лишь едва заметно кивнул, пытаясь жестом показать, что он в порядке.  — У него сильный шок, — мягко пояснила медсестра, успокаивающе поглаживая застывшего от напряжения дворецкого по спине. — Сейчас поспит, отдохнёт, покушает, и всё наладится. Не изводите себя так. Вам, может, валидола накапать?  — А есть что-то покрепче?.. — глухо отозвался Михаил, не разжимая пальцев.  — Скажу вам по секрету, для таких случаев найдётся, — приветливо улыбнулась женщина, мягко увлекая его к дивану у столика. — Вам с кофе или с чаем смешать?  — С кофе, — ответил он, по-прежнему не сводя тревожного взгляда с притихшего на кровати мальчишки. — Скажите прямо: в палате кто-то был? Может, он выходил ночью? Что его могло так напугать до потери сознания?  — Ох, знаете, — присела она рядом, понизив голос до доверительного шёпота. — В палату никто не входил. Если бы кто-то шастал по коридорам, дежурные врачи или охрана мимо бы не пропустили. У нас тут с безопасностью строго, так что насчёт чужих не бойтесь. Эх, бедный ребёнок… Видно же, как жизнь его потрепала. Он вообще хорошо кушает? А то больно худой он у вас для своего возраста.  — Нет, я еле заставляю, — хмуро потирал брови он, продолжая шептать. — Надо было раньше его в больницу отвести. Это всё моя вина, я во всём виноват… Видел же, что что-то не так, но откладывал до последнего, и теперь вот что. Мне нельзя детей доверять, я безответственный.  — Папочка, не переживайте, врачи у нас хорошие. Мигом его на ноги поставим. Он же только вчера очухался, так что всё ещё впереди. Самое главное, что его любят и беспокоятся. Верьте, что всё будет хорошо, и не переживайте слишком. Больные всё это чувствуют, особенно дети. Я уже тридцать лет с ними работаю и знаю, о чём говорю. Так, ладно, вы, конечно, симпатичный молодой человек, но пора мне кофеёк идти готовить да комплименты от дедуль слушать.  — Спасибо большое…  — Да не нервничайте вы так.  — Мне нужно у Вас кое-что спросить. Задержу на пару минут. Если что, я могу компенсировать комплименты дедуль.  — Ну как я могу отказать такому джентльмену? Конечно.  — Благодарю. Есть ли у вас здесь психиатр или психотерапевт, с которым я могу поговорить?  Она огорчённо покачала головой.  — А я до последнего надеялась, что это не с этим связано… Как мне к вам обращаться? Михаил? Меня Тамара зовут. Так вот, у нас здесь таких врачей нет, так что если хотите записать его на приём или просто поговорить, то могу сказать адрес больницы и номер очень хорошего врача. Правда, её услуги дорогие…  — Я буду очень признателен Вам, — негромко произнёс Михаил, протягивая свою записную книжку вместе с ручкой.  Расспросив старушку ещё немного и убедившись, что медицинские показатели в норме, он наконец немного успокоился, и его плечи, до этого напряжённые, слегка опустились. Он подошёл к кровати, где, поддавшись действию успокоительного, уже забылся тревожным сном Даня, и, едва касаясь, погладил его по растрёпанным волосам.  Однако, как только рука отстранилась, мягкость во взгляде исчезла. Натянув привычное суровое выражение лица, словно непроницаемую маску, Михаил резким шагом покинул помещение.  ***  — Даня! Даня, найди меня!  Измученный Даня стоял посреди чащи тёмного леса, где беспрерывно шёл ледяной ливень. Крупные капли дождя с силой ударяли по листве, прошивали хвою и в итоге разбивались о землю, превращая её в липкую, противную жижу. Завеса воды была настолько плотной, что казалось, будто сам воздух стал жидким. Ветер безжалостно обламывал ветки, и они, падая в грязь, тут же засасывались ею, словно зыбучими песками, создавая причудливые завалы из чёрных прутьев.  Буря гоняла по небу тучи, чёрные как смоль. Они плотным саваном перекрывали единственный, едва теплящийся источник света — бледную луну. Морозный холод пробирал до самых костей; Даня понимал, что в этом месте даже самые крепкие объятия не смогли бы подарить и капли тепла.  Нервно оглядываясь по сторонам, мальчик не видел ничего, кроме кромешной тьмы, но кожей чувствовал: на него смотрят. Кто-то или что-то следило за каждым его вдохом, не сводя горящих огоньков, заменявших глаза, с его лица.  Внезапно ослепительный электрический змей молнии распорол небосвод. Этой вспышки хватило, чтобы Даня похолодел от ужаса — за ближайшим искривлённым деревом он отчётливо увидел застывший силуэт. А затем раздался оглушительный раскат грома, от которого содрогнулось всё: и свинцовое небо, и раскисшая земля, и далёкие горы.  — Хватит играть со мной! Ты кто такой? Что ты от меня хочешь? Я здесь уже целую вечность. Мне надоело!  — Я здесь!  — Отвали!  Даня побежал, спотыкаясь о корни, которые в темноте казались костлявыми пальцами, тянущимися из-под земли. Но был ли в этом смысл? Лес казался бесконечным, закольцованным кошмаром, где каждое дерево было точной копией предыдущего. Бегство выглядело жалкой попыткой обмануть судьбу, но это было всё же лучше, чем просто стоять и покорно ждать конца в этой бессмысленной игре.  Но как бы Даня ни старался, скрыться от преследователя не удавалось. Тот не топал следом, не ломал кусты — он будто вибрировал в самом воздухе, жужжа над ухом, как надоедливый комар, влетевший в спальню душной летней ночью. Этот звук проникал под черепную коробку, выжигая остатки самообладания.  Ноги по колено засасывало в ледяной тине, а лёгкие горели, словно он вдыхал раскалённый песок вместо влажного воздуха. Очередной раскат грома с такой силой обрушился на землю, что Даня не удержался и упал навзничь. С трудом приподняв тяжёлые, налитые свинцом веки, он уставился в чёрное небо. Высокие макушки сосен смыкались над ним, образуя идеальный круг, в центре которого не было ни единой звезды — лишь бесконечная, давящая пустота.  В такие моменты невольно начинаешь верить в Бога. Говорят же, что в окопах и падающих самолётах атеистов не бывает — люди вспоминают о высших силах только тогда, когда им по-настоящему плохо. На мгновение у Дани промелькнула отчаянная мысль попытаться помолиться, вымолить спасение, но он тут же горько усмехнулся про себя.  Даня резко оглянулся: из вязкой жижи к нему потянулись длинные, угольно-чёрные руки. Они извивались, как змеи, намереваясь ухватить его за лодыжки и утащить в бездонную утробу леса. Вскрикнув от ужаса, парень рванул вперёд, не разбирая дороги, но через несколько метров зацепился ногой за корявую ветку. Мир перевернулся.  Он кубарем покатился в глубокий, сырой овраг. Сколько длилось это падение — секунды или вечность — Даня не знал. Удары о камни и корни отдавались тупой болью, но, достигнув дна, он на удивление осознал, что кости целы и шея не сломана.  Поднимаясь на дрожащие, испачканные в грязи колени, юноша замер. Прямо перед ним, посреди глухого леса, высился его собственный дом. Особняк выглядел холодным и чужим в свете молний. Внимательно осматривая знакомый фасад, Даня наткнулся взглядом на окно своей спальни. Там, за стеклом, неподвижно стояла та самая фигура, чьё присутствие он ощущал всю ночь.  В этот момент в ушах возник невыносимый, ультразвуковой писк. Сквозь этот шум, пробивая сознание, ворвался многоголосый хор — сотни шёпотов на разных языках слились в один неразборчивый гул, призывающий его вернуться.  Рывок. Вдох.  Пробуждение после такого кошмара — это глоток самого свежего, самого чистого воздуха. Даня подскочил на больничной койке, жадно хватая ртом кислород. Простыни под ним были мокрыми от пота, а сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.  — Он проснулся! — Рома буквально подлетел к кровати; его голос эхом отозвался в гудящей голове. — Данька, ты как? Ты так кричал во сне, я чуть с ума не сошёл. Кошмар приснился? Врача позвать?  Даня был настолько обессилен, что даже веки казались неподъёмными плитами. Он продолжал лежать с закрытыми глазами, чувствуя, как липкий страх из сна медленно растворяется в реальности больничной палаты.  — Медсестра сказала, что ему разговаривать больно, — недовольно вякнула Юля где-то в стороне.  — Хотя бы кивни, всё ли хорошо?  — Угу…  — Ох, ну слава Богу… Как же ты напугал! — Рома облегченно выдохнул и присел на край стула. — Вот скажи мне, почему ты такой придурок мелкий? Даже я так своей матери нервы не трепал.  Он замолчал на секунду, а потом, стараясь разрядить обстановку, расплылся в своей типичной нагловатой улыбке:  — Ты, кстати, сейчас вылитая кикимора. Не хватает только длинных патл и тины в волосах. Серьёзно, такой же стрёмный.  Даня даже не подумал обижаться. Он слишком хорошо знал Рому: тот всегда использовал колкости как щит, чтобы скрыть, насколько сильно он на самом деле переволновался. Эти подколы были самым привычным и «безопасным» проявлением заботы, которое сейчас согревало лучше любого одеяла.  Даня едва заметно дёрнул уголком губ.  — Рома, оставь нас на минутку, — ледяным тоном бросила мать, даже не глядя на сына, а лишь выразительно указав подбородком на дверь.  Рома замер; его кулаки сжались. Он метнул в неё полный ярости и презрения взгляд, но, понимая, что в больничной палате скандал только навредит, всё же развернулся и вышел, с грохотом прикрыв за собой дверь.  — Я постараюсь не сильно на тебя давить, ведь ты же всё-таки больной, — начала она, медленно подходя к кровати. Голос её был обманчиво спокойным, но в глазах закипал гнев. — Вот скажи мне, разве об этом я тебя просила? Ты забыл, что я тебе говорила? Так я тебе напомню: не создавать мне проблем.  Она чеканила каждое слово, словно вбивала гвозди в крышку гроба его спокойствия.  — А ты делаешь всё в точности наоборот!  — Я не… Я не виноват… — Даня попытался оправдаться, но голос сорвался на жалкий хрип.  — Не виноват? Только ты виноват! А, и твой дружок, как его там… Ян, да? Ты вообще видел его? С кем ты общаешься?! Позоришь меня перед всеми. Хотя знаешь, я не удивлена. Такие отбросы, как вы, всегда ищут себе подобный мусор, чтобы не так одиноко было гнить.  — Замолчи… — Даня зажмурился, чувствуя, как внутри всё натягивается до предела.  — Ты мне ещё рот будешь затыкать?! — разъярённо выкрикнула она.  Хлёсткий звук пощёчины эхом отозвался в тишине палаты. Голова Дани дёрнулась в сторону; на бледной щеке мгновенно проступило пунцовое пятно.  — На свою голову взяла такого выродка! Неблагодарная скотина! Я специально сорвалась с важнейшей конференции, приехала сюда, а ты вот так со мной разговариваешь?!  Даня до боли стиснул зубы, сдерживая жгучую смесь ярости и подступающих слёз. Щека горела, но внутри было ещё больнее. В этот момент он остро, до дрожи, захотел оказаться где угодно: на дне того оврага, в липкой грязи, под прицелом горящих глаз из темноты — где угодно, только не здесь. В том кошмарном лесу за ним хотя бы шли. Там он был целью. Там он был нужен хотя бы монстру.  — Значит так, я больше такие жертвы делать не собираюсь. Если с тобой что-то случится, хоть ты будешь сдыхать под забором, как блохастая псина, мне будет плевать! Была бы моя воля, я бы…  — Дамочка, вы чего кричите так? — поинтересовалась обеспокоенная медсестра, вошедшая в палату. — Вы другим пациентам мешаете. Здесь должен быть покой.  — Не ваше дело, я с сыном разговариваю, и я уже закончила. Надеюсь, сыночек мой любимый, ты меня очень хорошо понял, — лицемерно улыбнулась она и, цокая каблуками, вышла из палаты, громко захлопнув дверь.  Медсестра лишь покачала головой, глядя на пунцовый след от пальцев на щеке. Она ничего не сказала — в этой семье явно были свои скелеты, — но принялась нарочито медленно и ласково проверять капельницу, шепча парню ободряющие слова, пока в палату не завалился Рома с пакетом.  — Это Юля так орала? Я на первом этаже всё слышал, вот же стер... — Рома осёкся, заметив женщину, и мгновенно сменил выражение лица на самое обаятельное. — Ой, здравствуйте! Я тут витаминов притащил. Надеюсь, ему уже можно фрукты?  Старушка тепло кивнула и поспешно ретировалась, понимая, что подросткам нужно остаться наедине. Как только дверь закрылась, Рома закатил глаза и картинно изобразил, как его тошнит от всей этой семейной драмы. Даня не выдержал и нервно усмехнулся.  — О, ты уже улыбаешься, а значит, жизнь налаживается! Эта «мамаша» скоро и тебя тоже доведёт, мымра высокомерная. А про её дочку вообще молчу. Такая же дрянь. Фу, две стервы, честное слово.  — Тоже?.. — тихо переспросил Даня, уловив в интонации брата что-то личное.  — …Да так… — Рома тут же отвёл взгляд, начав усиленно ковыряться в пакете с апельсинами. — Ты же сам видишь, как она всех изводит. Даже эту бедную санитарку умудрилась задеть. Что уж говорить про «любимую» родню и людей в целом. Она любит только три вещи: себя, Катю и деньги. Всё. На остальных ей плевать с высокой колокольни.  Он выдержал паузу, а потом добавил с какой-то мрачной гордостью:  — Но знаешь, эта ненависть взаимна. Особенно со стороны моей матери. Они друг друга на дух не переносят. Моя мать тоже та ещё скандалистка, так что им в одном помещении находиться опаснее, чем двум кобрам в одной корзинке. Искры летят такие, что больница взлетит.  — А что случилось с её… мужем?  — Ой, да там такая история, что тебе её лучше не знать, — Рома махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Если кратко: обвиняли друг друга во всех грехах, посылали по адресу и без, спихивали вину. В итоге он просто свалил в закат. Я больше его не видел с того момента, но оно и к лучшему — такой же гнилой фрукт, как она. Короче, они друг друга стоили. Катя тоже в них пошла…  Рома внезапно осёкся, заметив, как побледнел Даня.  — Так, ладно, что-то я слишком много болтаю. Устал ты от моих бредней. Вот тебе фрукты, витаминизируйся, а я пойду уже. Выздоравливай, мелкий!  Даня открыл было рот, чтобы расспросить ещё больше, но в последний момент сглотнул слова и просто отвернулся к окну, подтянув одеяло повыше.  «Это просто сон, — заклинал он себя, глядя на то, как по стеклу лениво сползает капля утреннего дождя. — Просто кошмар. Расскажу — и точно посчитают психом, запрут в отделении похуже этого»