Брошенные РЕДАКЦИЯ

Даня не знал, как дальше жить после того, что случилось. Каждое утро начиналось со слёз — едва открыв глаза, уже чувствовал, как горло сжимает боль. А стоило остаться одному — в голове начинался нескончаемый поток вины, разъедающей изнутри. Ночи превращались в пытку: мысли о Владике не отпускали ни на секунду. Что будет, если он узнает? Он боялся. Боялся, что Влад отвернётся, разочаруется, разлюбит. Выкинет его, словно сломанную куклу, которой место на помойке. И с каждым днём Даня всё сильнее ощущал себя грязным, испорченным, недостойным любви. Он не мог смотреть в зеркало: отражение казалось чужим и отвратительным. Еда не лезла в горло, интерес к жизни исчезал. Зачем это всё? Выйду из приюта… И что дальше? Что меня ждёт? У Яна уже своя жизнь с Колей, у Миши — собственные проблемы. А Влад… Обязательно бросит, когда всё узнает… Он снова начал резаться. Тайно, тщательно подбирая места, куда не упадёт взгляд Ванессы. С ней он пытался держать маску — улыбался, кивал, говорил нужные слова. Но порой просто застывал, смотрел в пустоту и переставал слышать мир вокруг. Она, конечно же, замечала поведение, но старалась лишний раз не лезть в душу, ибо знала, если слишком сильно надавит — отстранится, поэтому ждала, когда сам откроется. — Даня, ты же знаешь, что можешь мне доверять? Как ты себя чувствуешь? Опиши свои мысли. — Всё как обычно, — лукаво улыбнулся, пожимая плечами. — Кошмары, бессонницы, небольшие галлюцинации, стараюсь не замыкаться в себе… Всё наладится, когда я выйду и всё будет как раньше. Надеюсь… — Ты очень сильный, я постараюсь тебе помочь. Не забывай вести дневник, — с улыбкой сказала она, погладив по голове. «Конечно же я не забываю вести дневник, — писал парень в блокноте, как только остался один. — Но какой толк от того, что я напишу на этом чёртовом листке бумаги то, что блять чувствую?! Какой от этого смысл?! Ничего не поменяется. Ничего! Я как ощущал боль, так и буду её ощущать. Ничего не изменится… Я хочу обратно… Я хочу к Владу, хочу увидеть его… Я с ума сойду. Он меня больше не полюбит. Я слишком хуевый… Теперь я точно не заслуживаю от него любви. Я так его поносил, но он всё равно добивался меня, а сейчас… Я сейчас я обоссаный с ног до головы… Он не захочет даже меня видеть! Всё кончено» Захлёбываясь рыданиями, Даня бил кулаками по столу, но не мог остановить поток слёз. Когда силы покинули, уронил голову на блокнот, дрожащими руками перелистывая страницы. Каждая запись, каждая строчка, каждое слово было пропитано одним именем. Здесь, на листах, он когда-то робко записывал свои первые впечатления. Прятал от самого себя зарождающуюся влюблённость, а потом и жгучую, всепоглощающую любовь. Страницы хранили самые сокровенные чувства, которые так боялся произнести вслух, и теперь это причиняло невыносимую боль. Боль от того, что всё написанное может так и остаться мёртвыми строчками. Самое страшное начиналось, когда наступала ночь. Кошмары. Они возвращались снова и снова: те же стены, тот же ледяной пол, та же сцена насилия. Но теперь в них появился и Влад. Он стоял рядом, безмолвный и неподвижный, наблюдал, не вмешиваясь. И когда всё заканчивалось, его голос, полный презрения, пронзал тишину, произнося единственное слово: «Грязный». Затем исчезал, оставляя Даню в жуткой пустоте. Каждая ночь, каждый кошмар, будто отнимали у него часть души. Он чувствовал, как медленно, по крупицам, умирает. И в одну из таких ночей, дрожа от пережитого ужаса, он осознал, что оказался в ловушке. В тюрьме, в психбольнице, в любом месте, где не осталось ничего, кроме боли и пустоты. Он осмотрел комнату, ища тех, кто причинил боль. Сердце билось так неистово, так тяжело, что Даня схватился за мокрую от пота рубашку, словно за последнюю спасительную нить. — Тише… Тише… Всё хорошо, — шептал себе, пытаясь унять дрожь. Слова, которыми когда-то успокаивал его любимый, теперь ранили, как осколки стекла. — Он тебя не бросит… Он не такой… Он любит тебя… Любым… Он примет обратно… Каждое «он» было как острое лезвие, вонзавшееся в кожу, оставляя кровоточащую рану. Он плакал, заглушая рыдания. Когда вздох вырвался слишком громко, инстинктивно прикрыл рот ладонью. Никто не должен был узнать, как ему плохо. Никто не должен был заглянуть в ту бездну, что поглощала изнутри. Он дрожащей рукой сгрёб горсть таблеток, запил их холодной водой из стакана, который, казалось, стоял здесь целую вечность, и, натянув тапочки, неслышно выскользнул в коридор. Тьма встретила давящей тишиной, которую нарушал лишь едва слышный скрип старых половиц. Этот коридор он знал слишком хорошо — до боли, до дрожи. Холодные, облупленные стены, деревянные окна с рассохшимися рамами, тяжёлые занавески, пропитанные временем, и детские рисунки, когда-то жизнерадостные, но теперь, в этом мраке, казавшиеся жуткими, словно уродливые маски, следящие за каждым движением. Он шагал осторожно, будто боялся, что сама тьма его выдаст. В глубине сердца теплился страх встретить одну из воспитательниц. Но тут же глушил этот страх: сколько бы он ни бродил по ночам, никто никогда не ловил. Потому что на самом деле до него никому не было дела. Спустившись на первый этаж, Даня вышел в просторный холл. Здесь царила тьма, разрезаемая лишь тусклым светом одинокой лампочки, будто забытой кем-то из взрослых. Её слабое мерцание делало тени ещё глубже и страшнее, оживляя каждый угол, в котором могло прятаться что угодно. И убедившись, что никого нет, осторожно потянул за ручку старого скрипучего окна. Резкий звук разрезал тишину, но ничто не шелохнулось. Мгновение — и он уже снаружи, спрыгнув во двор. Холодный осенний воздух ударил в лицо, пробрался под рубашку, обжёг кожу и одновременно смыл липкие остатки кошмара. Он вдохнул глубже, но дрожь не уходила — теперь она была не только от воспоминаний, но и от пронизывающего ветра. Ночь была пуста и безразлична, но именно это давало ему странное, пьянящее чувство свободы. Я больше сюда не вернусь. Куда угодно — лишь бы не сюда. Он подошёл к высокому деревянному забору и остановился. «Эй, Полторашка!» — раздался голос совсем рядом, и Даня резко повернул голову. Никого. Он вспомнил ту ночь, когда они вдвоем пробирались в особняк, и знания, которым Влад тогда его научил, сейчас пригодились. Даня положил ладонь на шершавую древесину, и попытался взобраться наверх. Но первая попытка оказалась неудачной: скользкая обувь соскользнула, и он с глухим стуком приземлился на землю. Поясница вздрогнула от боли, перед глазами потемнело — всё из-за недосыпа и голода. Но он стиснул зубы и поднялся, глубоко вдохнул и попробовал ещё раз. Снова рухнул. — Ахах, ну ты точно полторашка. — Да сделаю я сейчас!.. Схватившись за верхний край, подтянул колено к локтю, вонзил пальцы в щель между досками и, собрав последние силы, заскользил вверх. Тело, будто по инерции, перевалилось через край. Он опёрся грудью на вершину забора, сделал короткий, тяжёлый вдох, а затем осторожно спустился на другую сторону, рухнув на траву. — Ого-ого, молодец, но тебе ещё многому учиться! — Боже, заткнись… — …Хорошо. — Стой, я не…! — резко приподнялся и осмотрелся по сторонам. — Что за…? Боже… Нужно в-валить… После короткой передышки пошёл вперёд, не думая о том, куда ведёт дорога, а лишь о том, что нужно уходить. Конец октября, тяжёлый и холодный, вцепился в кожу и крутил зубы. Дорога вела через какое-то село: редкие фонари, словно вымершие, оставляли за собой серые лужи света, а между ними тянулась бесконечная тьма. По бокам — пустые дворы, заросшие садики, в которых ветви яблонь торчали как костлявые пальцы. Листва давно сброшена, и отмершие жёлтые и коричневые клочья шуршали под ногами. Его дыхание было видно в холодном воздухе — короткие белые облачка тут же развеивались. Куры спали в курятниках, а где-то раздался однотонный лай собаки, от которого в сердце заскребло беспокойство. В домах из труб лениво клубился дым — кто-то топил печь, кто-то варил поздний чай. Свет в окнах был разный: желтоватый, тусклый, иногда мёртво-синий. Казалось, будто внутри каждого дома — своя история, и все они шли отдельно от его боли. Он шёл медленно, руки в карманах, плечи сгорблены, будто пытался спрятаться от ветра. Холод врезался в кожу, пробираясь под рубашку, но идти было легче, чем стоять на месте. Ему хотелось быстрее добраться до центра, но расстояние казалось бесконечным. Как вдруг вдалеке, среди редких жёлтых пятен фонарей и густой темноты, вырисовался высокий силуэт. Он двигался медленно. Длинные волосы рассыпались по плечам, колыхаясь при каждом движении, и в тусклом свете казалось, что они сливаются с ночным ветром. Из-под лица поднимались тонкие завитки дыма — серые, ленивые, тающие в холодном воздухе. Сигарета то вспыхивала красным огоньком, то снова гасла. Силуэт был до боли знаком, слишком знаком, чтобы это оказалось случайностью. И сначала Даня не поверил собственным глазам. Сердце рухнуло куда-то в живот, а потом резко выстрелило вверх, застучало так, будто хотело вырваться наружу. Горло сдавило, дыхание сбилось. Ему показалось, что в груди разрывается пружина — и вот он уже нёсся вперёд, не чувствуя усталости, холода и боли. — В-владик!.. Глаза внезапно заслезились — не от ветра, не от холода, а от ощущения, будто самая страшная и самая заветная мечта, что мучила каждую ночь, наконец материализовалась. Он бежал, не в силах остановиться. Казалось, ещё миг — и коснётся его тела, почувствует знакомое тепло, услышит грубоватое, но пропитанное любовью: «эй, полторашка». Но силуэт не двигался. Он стоял, как прибитый к земле. И эта неподвижность была страшнее всего: ни шага навстречу, ни жеста, ни звука. И всё же Даня не остановился. Радость и страх, надежда и ужас — всё перемешалось в одно, и единственное, что мог сейчас делать — мчаться вперёд, будто от этой секунды зависела вся его жизнь. Но чем ближе подходил, тем сильнее внутри всё переворачивалось. Сердце ещё секунду назад рвалось из груди от радости, а теперь словно ударилось о стену. Свет фонаря обнажил обман — да, черты, волосы, даже походка были пугающе похожи, но это был чужой человек. Он с отчаянием уставился на незнакомца, будто всё ещё надеялся, что тот заговорит и докажет обратное, но чужой человек просто стоял неподвижно, и от этого становилось ещё больнее. Как вдруг из-за спины выскочил ещё один парень — волосы взъерошены, шаги торопливые, а пальцы судорожно застёгивают ширинку. И не успев до конца застегнуть её, Влад обхватил Даню так, будто хотел вдавить его в себя, прижать так, чтобы уже никогда не отпустить. Объятие было яростным, крепким, до боли в рёбрах, но это была самая желанная боль на свете. Даня остолбенел, мир закружился, а потом в грудь ударил знакомый запах — родной, тёплый, до боли близкий. И тогда всё прорвалось: слёзы хлынули потоком, он задыхался от рыданий, всё, что держал в себе, наконец-то вырвалось наружу. Он обвился руками вокруг шеи, ногами зацепился, карабкаясь на него, как ребёнок, боящийся снова потерять. Влад подхватил Даню под бёдра и прижал к себе так крепко, словно боялся, что, если отпустит хоть на секунду, снова исчезнет. В этом слиянии боли и тепла, в этих отчаянных объятиях было всё: тоска, долгая разлука и чувство, что наконец нашёл свой дом. Не в силах больше сдерживаться, Влад наклонился ещё ближе. Его взгляд был полон жадной тоски и облегчения, будто в эту секунду он хотел стереть расстояние между ними не только руками, но и губами. Его тёплое, чуть прерывистое дыхание коснулось кожи, но младший резко напрягся. Его тело дёрнулось, губы сжались в тонкую линию. В глазах мелькнуло недоверие, смешанное со страхом и болью. Влад сразу это почувствовал. Его взгляд смягчился, и вместо поцелуя осторожно опустил губы на лоб. Это был тёплый, спокойный поцелуй — не требовательный, не жадный, а бережный, как обещание: «Я рядом. Я не обижу тебя» Даня сжал пальцами его плечи и зажмурился, стараясь успокоить бешено бьющееся сердце. Он не верил, что это происходит на самом деле, и до жути боялся проснуться, что всё это окажется лишь сладким сном или галлюцинацией. — Как же я скучал… Мой маленький мальчик, — голос Влада дрожал, когда он, наконец, поставил Даню на землю. Его ладони осторожно обхватили лицо, большие пальцы скользнули по влажным от слёз щекам, и он заглянул в зелёные глаза. — Боже, какой же у меня красивый… Я люблю тебя. Ответа не последовало, но и не нужно было. Важнее было то, что они стояли здесь, вдвоём. — Но что ты здесь делаешь?.. — провёл пальцами по спутанным волосам и в миг заметил, как сильно тот дрожит. — Чёрт, ты же как ледышка! Совсем придурок?! — и без раздумий сорвал с себя косуху, укутывая в неё хрупкие плечи. Даня вжался лицом в ворот куртки, вдыхая запах — смесь табака, кожи и чего-то неуловимого, но безумно родного. — Я… я… — голос предательски сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Слова застряли в горле, будто ком боли и страха не давал им прорваться наружу. Его подбородок мелко дрожал, губы скривились, и он, сжав зубы, едва не застонал от бессилия. — Я просто хотел сбежать… Куда-то… Я больше не могу. Прошу, забери меня отсюда. — Тише, тише… Не надо ничего говорить. Я и так всё знаю… Я знаю, ты скучал, я знаю, как тебе плохо… И, чёрт, как же я хочу тебя от этих страданий избавить! Я всё пытался сделать… Я… Даня, я ни для кого так не стараюсь. И если ничего не получится… Я себе этого не прощу, — тяжело сглотнул ком и вдруг неловко усмехнулся: — Я хотел увидеть тебя. Ха-ха… Я вообще собирался украсть тебя, как принцессу из замка! Посмотри на своего принца. Правда красавчик? Даня слабо стукнул кулачком в торс и, пряча улыбку в его груди, кивнул, прижимаясь крепче. — Ты всё такой же… — Даже лучше. Ой, точно! — щёлкнул пальцами, словно что-то вспомнив. — Это мой новый друг — Александр. Он супер-пупер крутой журналист и он может нам помочь! — хлопнул по плечу, заметив, как тот неловко отвёл взгляд в сторону, дымя сигаретой и явно стараясь не мешать. — Ведь так? Ты только посмотри, как мы даже похожи. Одна копия! — Я вас даже перепутал… — Ты смотри, а то я ведь ревновать начну, — пригрозил пальцем сразу обоим и, ухмыльнувшись, легко подтолкнул Даню. — Ну познакомьтесь уже, а то, как два истукана стоите. Не бойся, ему можно доверять, хорошо? А я пойду нормально поссу! Он засмеялся и быстрым шагом направился к кустам у забора, оставив их вдвоём. Даня неловко переминался с ноги на ногу, кутаясь в косуху. Александр и правда был похож на Влада — ростом, длинными волосами, даже манерой держать сигарету. Но при этом был другой: спокойный, сдержанный, не такой шумный и резкий. От этого сходства ощутил странное доверие, будто мог на секунду расслабиться рядом с ним. Но в то же время его будто сковывала неловкость: он не знал, что говорить, куда деть руки, как себя вести. То ли от накопленной усталости, то ли от медленно разъедающего сознание напряжения, с Даней начали происходить ужасные вещи. Его речь становилась всё тяжелее: слова путались, окончания съезжали, фразы рушились прямо на середине, оставляя лишь обрывки, которые сам едва понимал. Иногда язык будто цеплялся за нёбо, и каждое новое слово давалось с усилием, прерывалось заиканием и паузами, в которые ложилась тягостная тишина. После новых, более сильных таблеток его будто обволакивал плотный туман. В голове появилась пустота, в которой не рождались мысли — только гул, похожий на далёкое эхо. Он всё чаще сидел неподвижно, застыв в каком-нибудь неловком положении, с расфокусированным взглядом, уставившимся в одну точку. Не слышал, что говорят вокруг, не реагировал на звуки — словно весь мир проходил мимо, а он застрял в своей внутренней паузе. Даже движения стали тягучими, неуверенными, как у человека, у которого тело подчиняется не сразу, а с задержкой. Его глаза временами становились стеклянными, и в них исчезал живой огонёк. Он всё чаще напоминал выжатую до последней капли тряпку, которую бросили в угол. Александр заметил смущение и решил хоть немного разрядить обстановку: — Ну… Если хочешь, могу на время заменить тебе Влада. Эта шутка прозвучала настолько криво и не к месту, что повисла тягучая пауза. — Э-э… Ну… Я имел в виду, — замялся, потерев затылок. — Плохая шутка, да? Не посчитай меня извращенцем или… Чёрт, мне пора заткнуться. Где это видано, чтобы журналист так себя вёл? Наверное, я один такой на белом свете… — Всё в порядке, я привык, — выдохнул наконец, улыбнувшись уже шире. — Чем же вас Владик приманил? И как… Вы вообще… Встретились? Я знаю, что он… Может и с камнем сойтись, но… Александр не стал заставлять его мучиться и сразу подхватил разговор, погасив сигарету о подошву кед. Даня молча слушал его монолог, не зная, что чувствовать: злость из-за обмана или же восхищение тем, что именно благодаря этому вранью теперь можно было хоть как-то помочь? Но только как? Александр закончил рассказ, доставал ещё одну сигарету из полупустой пачки, и, словно прочитав взгляд младшего, добавил: «Влад рассказал мне о… Как он выразился, «старой мымре». Твоя мачеха, ведь так? Ты слышал об одном деле, связанным с ней? Точнее этой семейки» — О каком деле?.. — Ты, видимо, не знаешь. Хотя неудивительно. Много денег было потрачено, чтобы это замять… Я тогда только начинал карьеру журналиста, и это дело, так скажем, сделало мне имя. Но суть не в этом. Ты ведь знаешь Павла Павленка? После его смерти начался суд над родителями. Я выяснил много деталей, все заметки до сих пор хранятся у меня в квартире. Я понимал, что однажды они пригодятся. Я пытался рассказать обо всём, донести правду, но… Меня заткнули. Дело замяли, всё сошло на нет, и постепенно люди начали забывать. Александр щёлкнул зажигалкой, огонь на миг высветил в его глазах тоску. — Но сейчас я хочу всё начать заново. И довести до конца. После того случая мне стало небезопасно оставаться в Украине, я уехал за границу. Там устроился в фирму, сдружился с директором… Рассказал ей обо всём, что сейчас происходит. Она отправила меня сюда, чтобы справедливость наконец восторжествовала. Но мне нужна твоя помощь. Есть ли что-то, чего я не знаю? Фотографии, записи, дневник Павла? Почти все подростки ведут такие вещи… Я чувствую, что там — то, что мне нужно. — Вы что-то знаете про… Отца? В этот момент из тени громко вмешался Влад, появившись с сигаретой в зубах. — Хух, как же хорошо излить душу… Чего с такой кислой моськой? Всё в порядке? Даня внезапно заговорил командным голосом, как раньше: «Ты должен прийти в свой… Кабинет! В школе… Ты знаешь… И найти одну коробку. Большая коробка. Отдай Александру её. Это в-важно. Ты обязательно её найдёшь — если, конечно, Саша не провёл там… Генер… Уборку…» — Боже упаси! Я ему шею сверну, если он посмел что-то выбросить из моих вещей! — А ещё, — продолжил, уже слабее, но настойчиво, — приди к нам в квартиру и… Где же она?.. Чёрт, не помню… — Ты про свой тайник под кроватью? — Откуда ты…? — Помнишь тот день, когда ты заставил меня помыть полы? Ну вот тогда я и нашёл. Не бойся, я ничего не трогал и не смотрел. А вдруг бы порнушку нашел… С собой! Он, кстати, умеет классно рисовать, — Даня закрыл ему рот ладонью, краснея как рак. — Я эту коробку тоже возьму. Не переживай, — убрал его ладонь и поцеловал её. — Такой приказной тон — аж мурашки по коже, — посмотрел на него голодным взглядом хищника, от которого у Дани похолодело всё внутри. Александр бросил на него быстрый взгляд и, заметив, что тот в одной футболке. — Тебе просто холодно. Что ж, Даня, Влад… Надеюсь на плодотворное сотрудничество. Любая помощь ценна. «Нужно проучить эту старую мымру!» — в один голос выкрикнули парни, будто в их голове промелькнула одна и та же мысль. — Эй, это м-моя фраза! — Теперь и моя тоже. Я… Я не хочу об этом говорить, но тебе лучше вернуться обратно, пока не взошло солнце… Если тебя не найдут, у нас будут большие проблемы. Впервые скажу это — сейчас не стоит рисковать. — Н-нет, я не хочу обратно, — простонал Даня, и в глазах снова заблестели слёзы. — Я знаю, — мягко ответил, прижимая сильнее, словно оберегая от целого мира. — Но потерпи ещё немного. Ты сильный. Сильнее меня. Хочешь, я приду снова? Я тебя не брошу. Никогда в жизни. Чтобы не случилось — не оставлю. Скажи, что мне сделать, чтобы хоть немного улучшить твоё состояние, — ладонь скользнула по влажной щеке. — Я сделаю всё ради тебя. Даня посмотрел на него с невинным упованием и усталой надеждой прошептал: «Когда отдашь вещи — пожалуйста… Приди ко м-мне. Просто подойди к забору, я… Я тебя увижу…» — Я приду, — нежно коснулся лба губами, а потом резко поднял на руки и зашагал вперёд. — Но сначала покажи мне, где эта психушка находится! Алекс, ты с нами? — Я подожду тебя на остановке, — понимающе улыбнулся, решив дать им время наедине. Влад нёс Даню с лёгкостью, будто тот был совсем невесомым, аккуратно поддерживая его ладонями под бёдрами. Даня даже не думал возмущаться, хотя раньше всегда ворчал, когда его так носили. Сейчас он просто прижался к Владу, пряча лицо в уютном изгибе шеи, и вдыхал родной, успокаивающий запах. Он наслаждался каждым моментом. Голос Влада, немного хриплый, с едва слышным сиплым смешком, звучал очень близко и обволакивал его, даря долгожданное спокойствие. И он задремал, чувствуя, что в этих руках в полной безопасности, словно оказался в мягком, тёплом коконе.