Соленопсис: битва в лесу

Перед взором Соленопсиса раскачивалось массивное белёсое тело — изоптер-солдат тащил инвикта по земле. Весь в паутине и грязи он чувствовал боль, когда пытался пошевелиться, ибо пыл битвы прошёл, и каждая рана давала о себе знать. Повсюду сновали толпы грушеподобных безглазых тварей. Все занимались делом: утаскивали раненных, добивали полуживых инвиктов, снимали с павших доспехи и на ощупь искали их столь ценное оружие. Внезапно инвикта развернули и протащили перед грядой мёртвых тел его товарищей, а затем остановились, дабы он мог лицезреть, как разрезают тело Капеля, точно в назидание за то, сколь великий ущерб он нанёс колонии. В контраст этому, вокруг лежали насыпи из белёсых оболочек, а земля столь глубоко пропиталась их жидкостями, словно огромная одоната разорвала несущих воду, точно в древнем мифе первых самодумов. — Эй ты, смотри хорошенько, — рядом с паутинным мешком опустился зелёный блестящий ж-жук с феромоновым арбалетом и здоровенным мечом в ножнах. Соленопсис не ответил и лишь презрительно посмотрел на него получая такой же взгляд в отместку. «Варвары. Бесчестные варвары и предатели» — крутилось у него в голове, пока его тащили вверх по гнилому срубу дерева. Через паутину он чувствовал каждую закорючку, каждый бугорок и неуклюжий поворот носильщика, ибо его спина горела от полученных ударов настолько, что и простёганный зигзагами поддоспешник не помогал. Некто подошёл сзади и ударил его несколько раз по голове, что разозлило инвикта ещё больше. Он попытался прокусить паутину мандибулами, но те завязли меж волокон. Тогда он со всех сил схватился за канаты в надежде порвать их, однако увяз ещё крепче. Нет ничего прочнее плетёной паутины; даже лучшее железо не столь прочно. Шло время, а верхушка ствола, казалось, ещё высоко скрывалась в дымке вечернего тумана. Шуршание лап неприятелей сводило Соленопсиса с ума. Он хотел вырваться хотя бы для того, чтобы перестать слышать этот противный шум. Впрочем, чем выше они поднимались, тем глаже становилась кора; видно его тащили в город или темницу. Но зачем — он не знал, надеясь теперь на быструю смерть или чудесное спасение. Соленопсис было погрузился в глубокое оцепенение, но вскоре его снова крепко треснули по голове. — Прибыли, — косноязычно проскрежетал зелёный ж-жук и дав указание изоптерам, сам остался снаружи. На самой верхушке дерева, средь вялой кроны перед Соленопсисом открылась круглая щель. Очертания выглядели, как след от пушечного ядра. Перед щелью стоял мост, а изнутри пахнуло смертью и гниением. Его поволокли внутрь. У входа оказалось достаточно светло, и он заметил на стенах распятые силуэты инсектов разных размеров и форм: возможно живой мантодеи*(mantodea — богомол), всё ещё закованный в тяжёлые турнирные латы, формициды разных родов — некоторые уже сухие или расчленённые, воины-ж-жуки с пробитыми панцирями, москиты и прочие. Их гротескные позы и искаженные морды говорили о долгой и страшной смерти в мучениях. Соленопсис лишь поёжился от запаха и того, что, видно ему тоже придётся повисеть перед смертью в не самой удобной позе; страха он не чувствовал. Вокруг царил настоящий бедлам. Слепые изоптеры не знали, что такое уборка и всюду валялись деревянные объедки, трупы их врагов или их самих, либо обстановка была подстроенной, дабы скорее ломать дух пленников. Дальнейшее шествие по коридору протекало в полной темноте. Казалось, инвикта волокли целую вечность, ибо он ощущал спиной каждый поворот и извилистый подъём. Нескончаемая тропа, словно мицелий грибницы, прогрызенный через древесину миллионами ртов. Тёмные закутки, узкие проходы и широкие непроглядные залы для сборов, примитивные кузни, где ковали оружие замысловатых форм и жаркие столовые, где самодумы беспрестанно жевали дерево, а иные — трупы павших врагов. «Если улизну, вернуться будет сложно» — подумал Соленопсис. В тот же миг на стенах раздался свет от факелов. Его внесли в залу, заваленную кучей самых разных доспехов. Тут лежали и аранидские полные латы из хитина, в точности повторяющие силуэт носителя и железные доспехи инвиктов, шлемы акрид и даже полированный лётный панцирь одоната, усеянный шипами для жертв и с прорезями для крыльев. Целая толпа изоптеров вычищала их от прежнего содержания — бывших владельцев, а мёртвые ошмётки бросали к клетям с плотоядными диптерами. «Предателям и варварам — мерзкий транспорт» — подумал Соленопсис, глядя на их безудержное пиршество; они метались по клеткам и казалось ещё немного усилий и быть беде, но крепкие канаты из паутины удерживали клетки в целости. «Открыть их, вот была бы потеха» — подумал он, оценивая крепость паутины. Его проволокли мимо клетей, вызывая бурю злой радости у диптер. Их сочащиеся хоботки, походившие на канализационные трубки, с хлюпаньем вылезали из-за прутьев в попытке дотянуться до свежего мяса. На стенах поодаль во многих местах висели коптящие факелы в стеклянных шарах, ибо открытый огонь может сжечь всё вокруг. Тюремщики дважды свернули налево, а затем проволокли его по тёмной гнилой дорожке, пока не дошагали до железной решётчатой двери, ведущей в его личную темницу. Крупный изоптер потряс головой и пощёлкав челюстями, отодвинул задвижку. Соленопсис даже не пытался ничего спрашивать, говорить с изоптерами было выше его достоинства, а те всё равно едва ли обладали мышлением. Тюремщик схватил мешок с инвиктом и подвесив на крюк, облил какой-то жидкостью. У Соленопсиса зажгло в немигающих глазах. Паутина начала медленно стекать по его конечностям, однако стоило его рукам освободиться, как их немедля схватили и закрепили отдельным канатом и прибив конец того к потолку, оставили висеть пленника, точно марионетку. Затем тюремщик взял дубину, лежавшую рядом и попытался ударить инвикта по голове, но мгновенная реакция последнего спасла от лишних повреждений — формицид налету перекусил палку. Изоптеру явно были даны определённые приказы, ибо он бросил обломок под ноги и ушёл, задвинув за собой дверной засов. Из ближайшей к нему камеры слышался гул крыльев, а чуть глубже страшное скрежетание, словно некто распиливал ещё живого ж-жука на хитин. Отвратительная вонь мешала думать, а сухое тепло вытягивало влагу. На потолке тлел небольшой факел, но к ночи потух, оставляя пленника в полной темноте. Через какое-то время стрекот и жужжание притихли, сменяясь новыми хлюпающими звуками и практически невыносимой вонью гниющего дерева. Чтобы сэкономить силы, инвикт ослабил хватку и повис, будто уже отправился в мир чистого творения. На следующий оборот, которого, конечно, он не увидел, всё повторилось. Вечером третьего мимо его камеры прополз одинокий изоптер-рабочий, неся в жвалах чьё-то массивное мёртвое тело, бросившее широкую тень в камеру Соленопсиса, заставляя того вспомнить о еде с двойным вожделением. Во тьме ему подумалось на мгновение, насколько должно быть хуже тем, кто испытывает страх и мысленно поблагодарил творение за благосклонность к его нутру. Четвёртого оборота во рту его совсем пересохло. Руки уже не двигались. К вечеру, когда он мысленно готовил себя к отправке в мир чистого творения, в камеру зашёл закованный в железо ж-жук фиолетовых оттенков. От него пахло мокрой землёй и фекалиями, напоминая инвикту о свободных просторах за стенами древесной темницы. Ж-жук обновил его путы и выползая из камеры сказал: «завтра пожрёшь, если выживешь». Соленопсис ничего не ответил, но слегка приободрился. Значит они не планирует его убивать. Несмотря на полное отсутствие страха, он любил жизнь и быть может только эта новость спасла его от гибели. Можно сломить тело, но разум, пропитанный волей и надеждой ломается последним. От его фасетчатых глаз, подобных конопляным семенам, отразился свет фонаря. По коридору шла процессия из бронированных изоптер, возглавляемая гротескно-толстым снежно-белым чудовищем. Его массивную голову поддерживало двое слуг, а отполированные мандибулы блестели под светом фонарей, как железо. Впрочем, он тоже был слеп и фонари несли не для него, но для Соленопсиса и ж-жука, который неотступно следовал за жирдяем. Это был тот самый зелёный хмырь, по видимому военачальник или наёмник; в руках он всё также сжимал свой любимый арбалет, а рядом с ним по земле в ножнах волочился огромный меч с искривлённым концом. «Араньский» — подумалось Соленопсису и рука его непроизвольно дёрнулась, словно в желании разок взмахнуть таким… дабы умертвить всю эту отвратительную процессию. Потом он вспомнил, что те, должно быть, несут ему пищу и решил пока ничего не предпринимать. Процессия остановилась. Зелёный ж-жук поднёс фонарь к клетке и Соленопсис увидел, что внутри покорно сидел маленький лампирид*(lampyridae — светляки). Значит сейчас, видимо, стояла ночь. Жирный изоптер, с помощью полудюжины слуг кое-как подошёл к фонарю, открывая Соленопсису свою отвратительную морду. Тысячи волосков обрамляли его жвала, а внутри виднелось содержимое его ужина. Он мотнул безглазой головой, расплёскивая изо рта полупереваренную древесину и косноязычно заскрежетал на языке инвикта. — Твой служить — твой живёт. Надо хороший воин, хороший капитан. Надо крепкий доспех. Нужно войско. Нужно ты. — Повелитель предлагает тебе стать капитаном его войск и тренировать их на манер формицидов, — облегчил понимание сказанного зелёный ж-жучок. Жирный одобрительно мотнул головой. — Покормите сперва, — ответил Соленопсис и раздвинул мандибулы, однако в голове уже решил отказаться от предложения. Они убрали фонари и внесли в темницу некое бесформенное тело. Ж-жук поднял его и поднёс ко рту Соленопсиса едва сдерживая смех. Соленопсис почуял неладное, ибо от разделанной туши пахло феромонами инвикта. «Быть может тушу просто выскребли из общей ямы» — подумал он с отвращением, но отказывать себе в пище не стал и жадно впился в пожухлый хитин, а вскрыв его выпил все соки и сжевал мясо, до какого только сумел дотянуться. Ж-жук отбросил опустошённый хитин под ноги инвикта и вернулся за прутья темницы. — Твой забыть надо во всё. Твой быть, почти как я! — сказал толстобрюхий изоптер. — Господин говорит, что ты будешь свободным и востребованным, — перевёл его подопечный. — Твоя делать изоптер-р-р-а сильный. Мы много, но слабо. Ты делать сильный. — Не в этой жизни, — отрезал инвикт и в знак презрения опустил голову и засмеялся. — Твой делать — твой живи, как царь. Не делать, тогда… Виридис, показать! — яростно скомандовал толстяк и со злости откусил голову одному из слуг. Виридис — зелёный ж-жук, взял фонарь и поднёс его к опустошённому телу в камере. Инвикт посмотрел вниз, перестал смеяться и замотал головой в изумлении. В мёртвых останках он узнал знакомые черты. «Мой лучший брат. Ацидул. Покойся, покуда не воспрял снова» — метнулось в голове у Соленопсиса, но затем он резко поклонился насколько позволяла шея, показывая врагам ещё больше презрения. — Твой плоть — стать корм для мой личный диптер-р-ра. Твой плоть — яростный. Я уважать. Но ты — умер. — Тебя скормят диптере… — подытожил Виридис скрипучим надменным голосом. Слуги с натугой развернули царя изоптер и поволокли обратно, а Виридис закинул за спину арбалет и схватив фонарь, поставил его на шесте прямо перед мордой инвикта, чтоб тот мог наблюдать осушённое тело своего мёртвого брата, покуда лампирид давал свет. Минул оборот звёзд, что он определил по медленному затуханию живого фонаря. Тот оказался самодумом, но совершенно безумным. «Только не стать еда, только не стать еда» — повторял он бесконечно, стараясь поддерживать внутри себя огонь. Соленопсис понимал, что век таких недолог и дивился, что он вообще умеет говорить. — Так вот откуда у них наше оружие. Ацидул и Манулапис тоже попали в западню. Я горд за них, малыш, ведь они не поддались на блага, предлагаемые этими подлыми тварями, — обратился инвикт к живому фонарику. — Только не стать еда, не стать еда, свечу-свечу, господин! — Эй, малыш, я освобожу нас. Если сюда войдут тюремщики без доспехов, я смогу убить их. Ацидул послужит мне в последний раз… благодаря его плоти я набрался внутреннего огня, — сказал инвикт. Это была одна из самых длинных фраз в его жизни; волнение развязало язык. — Не стать еда, не стать еда, — повторял лампирид, внимательно смотря на Соленопсиса. К вечеру следующего звездного хода лампирид умер. Ночью пленник услышал мерзкое шуршание. К его темнице по потолку ползло двое тюремщиков. Одного из них инвикт узнал по тяжёлой походке — изоптер оказался тем, кто волок его на верхушку дерева. С потолка из ножен изоптера-солдата выскользнул железный кинжал и с лязгом упал перед запором. Соленопсис приготовился. Изоптер-солдат потянулся к кинжалу, чтобы сковырнуть прибитую к потолку паутину и тот же миг Соленопсис издал протяжный скрип и с силой оросил тюремщиков струёй огненной кислоты. Те заверещали и даже во тьме было видно, как их морды покрываются глубокими гнойными язвами. Кислота проникала через хитин и разъедала внутренности. Они метались, натыкаясь на стены и друг на друга, но вскоре затихли, отправляясь в мир чистого творения. Соленопсис поднял брюшко выше и выпустил ещё одну струю себе на руку — хитин выдержал, но паутина ослабла. Он со всей силы дёрнул её вниз и повис на одной руке. Тремя другими он дотянулся до четвёртой и приложив усилия, достаточные для слома железного меча, порвал паутинный канат. Упав, он почти не раздумывая решил нарядиться в лишённый внутренностей хитин мёртвого тюремщика. Сперва от того, что поменьше он отгрыз все шесть конечностей и надел брюшной сегмент, а от крупного — головной, который сам отвалился под действием кислоты. «Теперь меня не сразу почуют» — подумал инвикт и действительно, из-за выварки в кислоте, хитин вонял феромонами изоптер в три раза сильнее обычного или ему так казалось, ибо он находился внутри мёртвой туши. Нельзя было терять ни мгновения, наверняка за ним было приказано следить с особым усердием и эта оплошность со стороны тюремщиков была лишь удачей. Он подобрал кинжал и кое-как срезал с запястий паутину, смотал в круг и закинул внутрь маскарадного хитина. «Ценно. Пригодится» — подумал он с ноткой сомнения, ибо не был уверен, что выживет, а затем схватил фонарь с лампиридом и попытался растрясти фермент в его брюхе, чтобы осознать, куда идти. Фермент блеснул на миг, открывая очертания длинного разветвлённого коридора. Справа виднелась дыра. «Два раза налево… значит теперь два раза направо через первую щель» — рассудил инвикт и побрёл на ощупь по гнилому дереву, едва сдерживая отвращение от осознания, что он выглядит и пахнет подобно тому, кого он ненавидит больше всех.