На грани грёз и яви

      Оранжевые языки весело трещали в камине, не разделяя тяжёлые мысли мужчины, сидевшего в полутьме. Они словно вели в каком-то бесшабашном танце, гипнотизируя взгляд и требуя отдать себя в заклание. Словно бы открывая всю суть ведьминских шабашей. Словно эти всполохи пламени являлись свидетелями древних и непотребных ритуалов и требовали — и теперь, и тогда — новых жертв.              Бокал алкоголя, удобно расположившийся в одной из рук, уже согрелся, но Северус не обращал на это внимания и продолжал обводить край ёмкости, погружаясь в огненную пучину, что, казалось, проникала под кожу, впитывалась в кровь, заставляя организм снова чувствовать.       Перед глазами как продолжение древних шабашей возникла багряная копна с распахнутыми глазами-изумрудами самой совершенной огранки, что не смотрела с порицанием, нет. И даже сочувствие не читалось в её взгляде. И только он хотел сказать хоть что-то… не то чтобы в оправдание, хотя бы просто какую-то фразу, как внезапно багряный оттенок приобрёл каштановый цвет и тугие кудряшки, а глаза стали похожи на жжёный сахар.       Северус отсёк видение, прикрывая глаза и ускользая от непрошеных мыслей и образов.       Великий Салазар… Как он очутился в этом сюре? Как, Мерлин его дери, так получилось, что эта девчонка сейчас спит за стеной?       Нет, ну он помнит как. Ещё бы. Но на вопросы — почему она оказалась перед ним, почему не получилось противиться, не удалось выпустить свои шипы, унизить, растоптать, показать, где её место, в конце концов, — ответы не находились. Ну не могли же ему подмешать Амортенцию? Нет, ну а что… стоит лишь подговорить эльфа, к примеру. Северус мысленно отмахнулся. Нет, всё же это, скорее, влияние двойной натуры. Он, конечно, благодарен развившемуся чувству интуиции, но и опасений никто не отменял.       Северус вздохнул. Какой сильный соблазн ворваться в комнату, разбудить её и хорошенько оттрахать. Раздвинуть ноги и погрузиться в нежное лоно. Чтобы она поняла, что с ним нельзя шутить. Чтобы она давилась стонами и в глазах плескалось замешательство вкупе со смущением. Чтобы она задыхалась от его внимания. Стенала под ним. Умоляя. Заклиная. Требуя, в конце концов.       Живо нарисованная картинка предстала в его подсознании и отпечаталась на внутренней стороне век, стоило прикрыть глаза. Мурашки покрыли кожу рук, заставляя волоски подниматься дыбом. Мутные силуэты в возбуждающей полутьме только разыгрывали воображение, и Северус судорожно выдохнул: кровь начинала журчать как ручей, устремляясь в одном известном направлении, а тепло грело изнутри, изредка опаляя — перемежая — волнами жара.       Размытые тени чувствовались мазками, что небрежно нанесены халатным художником, но внезапно зрение будто приобрело фокус и он увидел все детали — все подробности. Как блестела её кожа, как беспорядочно шарили её пальцы, пытаясь хоть как-то или за что-то ухватиться, как горели ее глаза, умоляя о большем. Как он впивался в нежное тело жёсткими пальцами; как он упивался стонами, впитывая их как самую красивую мелодию, как нечто, без чего жить нельзя — как будто это было заложено в его основную потребность; как он давал ей право выбора и затем уверенно вёл за собой к той самой черте, что так для них и греховно запретна, и низменно желанна.       Северус резко распахнул глаза. С этим надо что-то делать. Он же педагог. Профессор. Она школьница. Студентка. Да, невзрачная внешность сменилась более гибкими и плавными изгибами, но это ничего не меняет. Субординация должна оставаться превыше всего. Но… но тогда какого гриндилоу он не задавил и не растоптал это на корню? Почему дал ей эту возможность грезить? Представлять? Зачем не оттолкнул, когда она решила пойти в наступление?       Можно сколько угодно задавать вопросы и пытаться делать вид, что эта ситуация — результат случайных событий, но Северус понимал: натура сыграла злую шутку, заключив сделку с соблазном, и сделала его заложником. Заложником собственного сознания, а также чувств, ведь эмоции ему не были чужды. Но, что делать с этим, он не знал, а потому сейчас сидел перед камином с бокалом огневиски и перебирал свои мысли.       Ещё одна мысль, проскользнувшая в сознании, заключалась в том, как девчонка смогла получить желаемое. Как Северус мог согласиться, ведь одно дело — когда кутаешься в тумане грёз, но другое — когда явь бьёт обухом по голове? Перебирая в уме всевозможные варианты, он понял, что лучше узнать ответ у самой виновницы. Что ж, так даже лучше.

***

      Притаившиеся в углу тени от пламени свечей высветили укрытую пледом хрупкую фигуру, находившуюся почти на самом краю постели и скукожившуюся в позу зародыша. Северус цокнул. Как она умудрялась балансировать почти на грани? Невыносимая. Несносная.       Он подошёл ближе, чтобы разбудить и получить ответы на свои вопросы, но остановился: взгляд заскользил по складкам пледа, задержался на небрежно раскинутых кудрявых волосах и остановился на девичьем лице. Тени безбожно играли на её лице, не боясь разбудить, а дыхание, медленно и ровно проходившее сквозь приоткрытые губы, на вдохе слегка приоткрывало полушарие груди.       Северус вспомнил, как она чувствовалась в его руках, и ощутил потребность в прикосновении. Подчиняясь соблазну и своей натуре, провёл костяшками по её скуле и спустился ниже, прочерчивая путь ниже, втайне надеясь, что это движение заодно и разбудит.       — Мисс Грейнджер, — тихо позвал, убирая руку, но та не отреагировала. — Мисс Грейнджер, — более резко и громко проговорил Северус.       Девчонка дёрнулась, слегка всхлипнув, и широко распахнула глаза в изумлении. Привстала, сев в удобное положение, и прикрылась пледом, покраснев.       — Профессор, я… мне… — начала было она, но замолкла, когда он прижал палец к своим губам. Гермиона сглотнула, увидев в интимной полутьме, как сверкнули его глаза.       — Что вы? Что вам? — переспросил довольно ехидно, усмехнувшись недобро и сощурив глаза. — Вам жаль? Вы вдруг одумались? Рассудок внезапно подал голос в вашей умной голове? Мисс Грейнджер, я не буду вам читать мораль, вы и сами должны понимать безответственность своего поступка. — По мере того, что он говорил, как он говорил, она опускала голову ниже, будто бы вжимая её в плечи, но, услышав про безответственность, возмущённо и открыто посмотрела на него, намереваясь перебить. — Да, мисс Грейнджер, вашего поступка, — повторил он, махнув ладонью и останавливая этим. — Как вы вообще додумались напортачить так, что профессор МакГонагалл отправила вас ко мне на отработку? Как вы узнали, где находятся мои комнаты? Но, что самое главное, как вам хватило духу пробраться сюда? — Он снова махнул рукой, словно говоря о риторической природе заданных вопросов, когда она попыталась хоть что-то сказать в своё оправдание. Гермиона снова упёрлась взглядом в пол.       Северус ненадолго замолчал, разглядывая оттенки эмоций на её лице, а комнату окутала неуютная тишина. Ему бы прикоснуться снова к ней, почувствовать мягкость кожи, но он присел на край кровати и продолжил:              — Всё это довольно интересно. Но меня больше интересует, что же вы использовали. —  Гермиона уставилась на него, и во взгляде легко можно было прочитать что-то, похожее на замешательство. Он посмотрел на неё, в задумчивости обхватив подбородок ладонью, проклиная свой научный интерес. — Амортенция? Или набор из лавки близнецов Уизли? Или же это было приворотное зелье? — С каждым вопросом его тон становился всё более ядовитым, и Северус уже не старался сохранять паузы между ними, демонстрируя свой подлинный характер, продолжая смотреть прямо ей в глаза. — Или же вы использовали что-то другое? Всевозможное зелье? Елейная смазка? Морочащая закваска? Чары подчинения? Улучшенная версия Конфундуса? Или… или… — Он будто бы перебирал в уме остальные, известные только ему, заклинания и зелья, словно специально оставляя паузы, как бы давая возможность сказать правду. — Или же это Феликс Фелицис? — спросил Северус, считывая реакцию на каждое предположение, играя с ней словно в кошки-мышки. И та не замедлила себя ждать: девчонка обняла себя за плечи, нервно убирая прядь с лица, пытаясь не смотреть на него.       Он резко схватил её за подбородок, приближая их лица. Впиваясь жёсткими пальцами в скулы. Останавливаясь буквально в нескольких дюймах.       — Ну так что, мисс Грейнджер? — практически в губы прошептал Северус. — Что же это было? — продолжал давить, обволакивая разум. Прямой взгляд улавливал широко распахнутые глаза и увеличенные зрачки, приоткрытые губы и мурашки по телу. Она была похожа на зачарованного кролика перед удавом. Хотя так оно и было. Дочери Годрика Гриффиндора, славной, храброй львицы, сейчас не было. Сейчас — только он и она. Только мужчина и женщина.       Она сглотнула, закрывая глаза, будто бы подтверждая его догадку.       — Да как вы можете? Какая к чёрту разница, использовала я что-то или нет? — обвинительно и чуть ли не с праведным возмущением произнесла она, словно очнувшись от чар. Становясь собой. Не студенткой. Не гадким утёнком. И даже не зубрилой. Женщиной. Женщиной, которая знала, что кроется в её желаниях. Женщиной, которая знала, чего хотела и — которая добивалась своего несмотря ни на что. — Я хотела этого. И знаю, что вы хотели этого не меньше. Поэтому даже не смейте обвинять меня. Только меня. В этом виноваты мы оба. — Северус даже невольно залюбовался этой оскорблённой страстью и огнём в глазах, а потому пауза увеличивалась. Девушка прикусила нижнюю губу. — И не смейте ни отказывать, ни отказываться. — И Гермиона робко провела подушечками пальцев одной руки по его скуле, а второй — накрыла сжимавшую её подбородок руку. Он продолжал смотреть ей в глаза, но видел в золотистых от пламени свечей радужках лишь ласковую улыбку и собственное упрямство.       Северус на миг прикрыл глаза, раздумывая. Стараясь взвесить.       — Сэр, можно?.. Пожалуйста?.. — Было видно, что она сама не понимала, чего хотела. Но в больших, как у оленёнка, глазах читалась нужда… потребность и тяга. Тяга к нему.       И он не выдержал такого натиска. Сдаваясь. Рассыпаясь. Разваливаясь на части. Только что натянутая броня лопнула и оставила его наедине со своими чувствами. Неудобные вопросы отпали сами собой, будто бы высохшая грязь, и Северус, замерев, смотрел на неё, чувствуя, как затапливало эмоциями. Ядрёной смесью. Опьяняющим, сносящим с ног коктейлем.       Кто первым потянулся, он так и не понял. Но зато почувствовал мягкость потрескавшихся губ. Эта невинная ласка окутала разум дымкой, а девичий стон побудил только усилить напор.         Он кусает нижнюю губу и слышит рваный полувсхлип из горла. Видит прикрытые глаза напротив и вновь припадает к её губам. Чувствует, как она отвечает, улавливая и повторяя его движения, как позволяет ему углубить эту нехитрую ласку. Пальцы разжимаются, и теперь уже костяшки гладят линию скулы, спускаясь на шею. Обхватывая. Чуть сжимая. Показывая главенство. Но в ответ только и чувствует её блаженство.       Другая же рука, вцепившаяся в волосы, ощутимо дёргает за кудри, приподнимая голову навстречу. Её рот открывается будто бы в немом вскрике, лицо кривится словно в болевом ощущении, а Северус шипит в нескольких дюймах от девичьего лица:       — Вы такого хотите, мисс?       Но вопрос только и повисает в тишине, а она пытается преодолеть это жалкое расстояние, чтобы почувствовать. Прикоснуться. Чтобы воспринять наощупь. Тесный контакт кожи к коже.       Не в силах сопротивляться, вновь припадает к нежным губам и грубо сминает их, как бы показывая, что это для него особо ничего не значит, что это просто секс, дабы девчонка не обольщалась на свой счёт.       Она перестаёт прикрываться пледом, и тот с едва слышным шорохом опадает, ложась складками и обнимая бёдра, словно бы стыдясь, но в то же время играя и дразня, обнажая дрожащее в игре пламени и тьмы, известной лишь только этим двум, трепетное тело.       Северус отстраняется и впивается взглядом, рассматривая всё то, что доступно для созерцания. Заминка мгновенная, но этого хватает: Гермиона дотягивается и проводит губами по линии скулы, прикусывая челюсть. Он словно бы раздумывает, а потом снова жадно прикасается к её губам, пока рука, сдавливающая шею, вновь удерживает подбородок. Северус перестаёт сжимать волосы и просто удерживает, запуская новые волны мурашек, но при этом второй рукой заново начинает своё исследование, смещая акцент на линию скулы, продолжая ласкать, и спускаясь ниже, а под его прикосновениями расцветает сбившееся дыхание.       Отстраняется и перестаёт блуждать руками по её телу — Грейнджер хныкает, лишившись такого необходимого для неё тесного контакта. Северус видит действительно восхитительную картину: глаза блестят, губы, припухшие от поцелуев, жадно глотают воздух, а соски, что напряглись на налившейся груди, жаждут внимания. Его внимания. Она буквально становится одним большим нервом: было видно, как каждое прикосновение всё больше распаляло.       Он оказывается в плену этого тела и не может оторваться — губы снова накрывают рот, а руки сами собой впиваются в талию в собственническом жесте, через мгновение накрывая грудь, очерчивая по очереди набухшие горошины сосков, щипая, зажимая средним и большим пальцами, а указательным — поглаживая.       Девчонка решает перехватить инициативу — убирает руки за спину, облокачиваясь. Выгибаясь ему навстречу. И для него нет сейчас ничего более прекрасного, вот только Северус в этом никогда не признается.       Особого труда повалить её на кровать и пригвоздить своим телом не составляет — Грейнджер подчиняется, не успевая даже опомниться: он нависает над ней как коршун, попеременно кусая и зализывая ключицы. Жёсткая ткань сюртука неприятно царапает нежную кожу, но только им обоим плевать. Северус спускается ниже, кончиком носа обводя плавные линии и изгибы, а дыханием обжигая, тем самым запуская волны ещё большего жара и более крупных мурашек, в то время как Гермиона требовательно стонет, двигая напряжёнными бёдрами навстречу.       Уделяет внимание девичьей груди, играясь и попеременно то прикусывая, то облизывая, — она же сдавленно ахает и старается дотянуться до него, дабы сделать попытку хотя бы начать его раздевать, но Северус перехватывает руки, показывая этим, что ведущая роль остаётся за ним, что всё будет так, как решит он. Затыкая яростным поцелуем.       Северус тонет в своих чувствах и с рыком обрывает поцелуй, кусая нежную кожу губ. Его дыхание с хрипотцой смешивается с её стонами, когда он одной рукой продолжает ласкать грудь, а второй скользит вниз, к холмику Венеры, пробуждая мурашки на своём пути. Резинка белья преграждает путь, но эта не та помеха, которая может хоть как-то ограничить. Северус заставляет их исчезнуть, и Гермиона стонет — требовательно, настойчиво, нетерпеливо. Палец жадно проникает ниже, слегка задевая крайнюю плоть клитора, раздвигая складочки. Девчонка всхлипывает, подаваясь навстречу, и он чувствует, как её возбуждение и его похоть растекаются в крови, усиливая сердечный ритм.       Удерживая девичьи руки своей, второй продолжает свою игру на клиторе — уже интенсивнее, уже сосредоточеннее, без намёков на заигрывание, снова лаская соски шершавым языком. Чувствует, как она захлёбывается в ощущениях, но ему этого мало. Он проникает в неё двумя пальцами — грубо, глубоко, но не менее возбуждающе. Почти сразу начинает давить на чувствительную точку, поглаживая клитор большим пальцем.       Ему хочется продолжить, хочется насладиться этим телом, но Северус желает большего. Хочет увидеть, почувствовать, как её тело будет биться в конвульсиях, выкрикивая его имя, поэтому меняет положение, оказываясь на уровне бёдер. Предвкушает и делает несколько резких, но едва ощутимых мазков по крайней плоти клитора, и чувствует, как бёдра выгибаются в попытке прижаться к языку. Удовлетворённая улыбка приподнимает уголок губ. Одна рука поднимается к груди, поглаживая поочерёдно затвердевшие соски, другая спускается ниже, готовясь снова и снова проникать, увеличивая давление. Возбуждённость. Желание. Исступление.       Он снова делает несколько движений языком, на этот раз широких, долгих, чувственных. Она что-то мычит, впиваясь пальцами в его одежду, и Северус накрывает узелок нервов, посасывая. Вычерчивая какие-то узоры, известные только ему. Бёдра начинают плясать под умелым воздействием, стоны звучат всё громче, и это просто услада для ушей. Импульсы страсти проникают под кожу, завладевая разумом и сердцем, заставляя давать ещё больше. Теперь он спускается ниже, желая оттрахать её языком, желая почувствовать дрожь стеночек на своём языке. Меняет пальцы на язык и чувствует нежную мякоть, впиваясь — остро, резко. Девушка подмахивает бёдрами, стараясь насадиться на язык так, будто это и есть член, а Северус продолжает поступательные движения. Видя, как та продолжает свои попытки насадиться, он решает дать то, чего она хочет.       Поэтому снова уделяет внимание клитору, языком поглаживая, и проникает в неё двумя пальцами. Вторая рука теперь обхватывает бедро, сжимая.        Грейнджер громко вскрикивает, нежась в его руках. Внутри становится более влажно, тугие стеночки слегка расслабляются, переставая давить. Он продолжает врываться пальцами, давя на чувствительную точку. Продолжает посасывать клитор, изредка будто рисуя то ли руны, то ли формулы.       Его ласки будят её кульминацию — она выгибается дугой, сжимая всё, что попадается под руки. И только бёдра остаются на месте в жёсткой хватке. Северус чувствует, как девчонка дрожит, как напрягаются стройные ножки, как поджимаются пальчики, но не останавливается, продолжая фрикции, и чувствует обильные выделения. Девушка расслабляется, а он по инерции делает ещё несколько поступающих движений, отчего слышатся рваные вздохи. Вынимает пальцы и видит мокрое пятно. Тонкая улыбка появляется в уголке его губ — почти усмешка. Северус протягивает пальцы к её рту, и она с энтузиазмом обхватывает их и начинает посасывать. Девчонка так и манит своим откликом, своей податливостью, своей мягкостью. Слишком чувственная. Слишком пленительная. Всё слишком.       И он поддаётся соблазну. В который раз. Но трудно в этом себя винить и тяжело устоять, когда открывается такая картина. Когда Грейнджер практически умоляет, хотя сама как будто до конца не понимает, что ей нужно. Что необходимо. Цепляясь за него, будто Северус является островком незыблемости. Он слышит негромкое царапание по сюртуку и наконец уступает, давая ей возможность расстегнуть пуговицы, неотрывно смотря в её глаза, пытаясь понять, действительно ли она этого хочет. Давая этой передышкой право выбора и ей, и самому себе. Изящные пальчики не слушаются, девчонка ругается, дёргает ткань, и Северус не может не улыбнуться такой упёртости и настойчивости, потому с губ слетает тихие строчки заклинания.       Гермиона обвивает его шею руками, притягивая ближе. Чтобы почувствовать под пальцами сердечный ритм. Чтобы прикоснуться и почувствовать обнажённое тело и точно убедиться, что это не сон. Северус не отстраняется и чувствует, как Гермиона водит ладонями везде, где может дотянуться, выцеловывает скулы, спускаясь к шее, а затем и к ключицам. Он вновь припадает к её телу словно в поклонении, жадно прикусывая ставшую чувствительной кожу, и ощущает, как короткие ноготки скребут по прессу, спускаясь ниже. И вот Северус уже чувствует, как тонкие пальцы скользят по паху и накрывают головку в требовательной ласке. Ему кажется, что сейчас он находится в каких-то грёзах, но сорвавшийся с его губ сдавленный низкий стон говорит об обратном.       Слышит, как Грейнджер бессвязно шепчет, но не может разобрать. От картины соблазнительно сокращающихся бёдер, призывно открытых губ и стонов-всхлипов в горле пересыхает — Северус сглатывает.       …И вот он чувствует, как стеночки обхватывают его, дрожа, а девчонка всхлипывает от заполненности. Да и ему самому давно не было так хорошо. После нескольких толчков чувствует её руки на своих лопатках, что царапают и впиваются, показывая, каким нравом она наделена. Северус слышит несвязную вязь стонов и слов, но не может понять: шум в ушах мешает и отвлекает — он может только видеть и осязать.       Поэтому продолжает вбиваться в податливое тело и чувствует, как бёдра сжимают в тисках, словно бы сцепляя их. Момент кульминации становится всё ближе — и вот ощущает, как требовательные стеночки сжимаются, практически захватывая в плен. Словно бы живя отдельной жизнью. Взвывая. Настаивая. Заклиная. И следом погружается в эту пагубную пучину… как будто бы распадаясь. Теряясь.       Каких-то нескольких мгновений Северус ничего не говорит, не думает, не размышляет. Сейчас он полностью открытый. Но вот мгновения проходят и Северус оглядывается, понимая, что оказывается в своей комнате. Чувствуя под собой убитое оргазмом, но всё ещё чувственное тело. Откидывается и понимает, что сегодня уже не получится её выгнать. Что Грейнджер добилась своего. Что сегодня она его. Что сегодня — это сегодня, и их мир грёз наконец воплотится. Кто он такой, чтобы этому мешать?..       Оранжево-жёлтые языки пламени уже не гипнотизировали и не требовали, но отражались от стен и с радостью впитывали в себя их страсть. Довольно облизывая и урча. Их танец, что так похож на необходимый шабаш.       На миг в пламени ему показался силуэт с огненными волосами, но тут же исчез. Он не верил в судьбу, но верил магии, поэтому подумал, что сейчас стоило жить моментом. Хотя бы сейчас.       Стены с огненными всполохами и чёрными тенями стали невольными свидетелями мира грёз этих двоих, когда Северус накрыл её скулу в хрупком прикосновении, перерастающем во что-то дикое и жадное. Набираясь смелости. Решаясь. Переходя Рубикон. И утягивая девчонку в омут своей накопившейся страсти.       Он об этом пожалеет. Обязательно пожалеет. Но не сейчас.