Не так уж я и страшен

Каменная стена пещеры испещрена черными засечками. Тивин вынул из кармана уголёк и начертил ещё одну палочку. «Сорок дней». Тусклый свет от костра бился в конвульсиях на стене. В тоннелях порывисто выл ветер. У входа было слышно журчащее шипение стражей-драконов. Из маленького отверстия в стене ленивой тонкой струйкой в подставленный котелок текла вода. Тивин вздохнул и плотнее закутал голые колени ветхим тюремным одеялом. Он не любил холода. Иван пытался выточить из булыжника самодельный ножик, ударяя камнем о камень, и по пещере то и дело разносились короткие удары. Роман следил за костром, подкладывая в него тонкие веточки.

***

— Ещё! Покажи ещё, пожалуйста! — маленький Роман с восторгом смотрел как паучий царь выплетал на пальцах затейливые узоры из тонкой паутины. В свете костра сеть переливалась золотом и выглядела просто волшебно. — Хорошо-хорошо. Что ещё сплести? — Ёжика! — О! Сейчас будет тебе ежик, золотце! Иван озадаченно наблюдал за игрой Тивина и Романа. Ребенок удивительно влиял на поведение паучьего царя: рядом с мальчиком Тивин становился мягким, уступчивым, весёлым и ласковым. Но стоило Роману уснуть, как паук снова становился Тивином Дурманом, плененным царём. Он все реже подкалывал Ивана, без особого энтузиазма готовил, и в целом со стороны казалось, что внутри паука что-то погасло. Только Роман, пусть и ненадолго, разжигал в нем искорку, которая вскоре снова угасала. Угасала надежда на лучшую жизнь. Снова отверженный и никому не нужный. Ненавидимый. Позабытый всеми. Отброс. — Ну все, пора спать, Роман! — Эх! А завтра ещё покажешь? — Ну конечно покажу, сладкий мой! Давай. Ложись поближе к огню! — Хорошо! Роман послушно залез на промятую соломенную лежанку и свернулся под одеялом в калачик. Улыбка тенью соскользнула с острого лица и рассыпалась в пыль. — Иван, могу я спросить кое-что? — Ну, спрашивай. — Личное. — Хорошо. — Почему ты веришь в бога? — Потому что он есть и не раз помогал мне. Я видел много его чудес своими глазами. Ну, да и вообще, так уж нас воспитывали. Верь в Господа, и все будет хорошо. Верно, Роман? Мальчик, засыпая, с улыбкой кивнул. — А разве сейчас все хорошо? — Бывало и похуже. Главное — верить в лучшее. Я верю, что Господь вернёт мне силу, я освобожу всех пленников и мы вернёмся с Романом домой, целые и невредимые. — Вот как. А зачем же бог забрал твою силу? — Это испытание. Если я выдержу его, то стану ближе к Богу. — Как все просто! — Тивин грустно улыбнулся. — А чего ты спрашиваешь? Креститься, что ли, задумал? — Нет. Ищу причину дальше жить. Но... не нахожу, — он вдруг словно испугался, что Романа эти слова расстроят и полушутя добавил: — Н-не важно, это я так, болтаю. Иван оставил свои камни и приблизился к пауку. В его сердце шевельнулся клубочек жалости, смешанной с каким-то нежным отзвуком под ребрами. Его враг подавлен, сломлен, надо бы радоваться, но отчего-то очень хочется его... обнять. Обнять, прижать к самому сердцу и вернуть этому несчастному существу веру в жизнь. Он осторожно подсел рядом с безразлично глядящим вдаль царём. — Ну чего ты, Тивин? — богатырь впервые назвал паука по имени. — Не убивайся ты так! Все наладится. — Нет, не наладится, — Тивин, не забывая о засыпающем Романе, заговорил тише. — Для меня всегда и везде всё будет одинаково. Ты сам говорил — у нас не как у людей. — Это я сгоряча... — Иван тоже понизил голос. — Прости. Я ведь и не знаю, как у вас, пауков. — Именно так, как ты и сказал. Никаких правил. Никакой пощады. Поэтому я и ушел. — Ну, у людей тоже по-разному бывает, — зачем-то вставил Иван. Но потом снова участливо замолчал, вслушиваясь в тихое дыхание рядом. — Я просто... — голос паука задрожал, и он едва различимо прошептал, пряча глаза в ладонях: — Я хотел, чтобы меня хоть где-то любили! Разве это так много?! — он всхлипнул. — У всех есть дом, у всех... У всех есть семья! А у меня теперь... Нет вообще ничего! Я всё потерял! Вот так просто! — Тивин театрально щёлкнул пальцами. — Все потерять в один момент, из-за какого-то... — паук прерывисто вздохнул и горячим шепотом продолжил: — Я старался стать хорошим правителем. Я подарил им зеркала, чтобы они могли хоть на минутку отвлечься от своей серой жизни; я создал могучую армию, развил торговлю; я дал им свободу — полную свободу! Но они все равно меня ненавидят! — паук перевел дыхание и в отчаянии прошипел: — Ну что я сделаю, если... если у меня ничего не получается как надо?! Тивин глубоко дышал от захлёстывающих его эмоций. Наконец, он тускло и надломлено бросил куда-то в пустоту: — Лучше бы меня не было совсем. Иван сперва робко, потом смелее подобрался рукой к левому плечу паука и мягко положил на него тяжелую ладонь. — Все заслуживают второй шанс. И если... И когда мы выберемся отсюда, он у тебя появится. Будь сильным. Я знаю, ты это можешь. Иван сам удивился, откуда в его голове родились эти правдивые, полные живого сострадания к бывшему недругу слова. — Ох, Иван! — скрипуче вздохнул Дурман. — Ну что за глупости! Ведь ты сам знаешь, что все будет не так. — Человек предполагает, а Господь располагает. Давай спать. Утро вечера, как говориться... Иван уже собирался убрать ладонь с плеча Тивина, но тот остановил его, накрыв его широкую ладонь своей. Тепло чужих костяшек непривычно, но приятно щекотало. Иван не убрал руку. Он понял, что паучий царь нуждается в нем. В его тепле, его словах, его вере. — Сегодня холодно. Можешь взять мое одеяло, а я уж как-нибудь... — Спасибо. Мы можем рядом лечь, тогда ты не замерзнешь. — Х-хорошо. Иван и Тивин легли спина к спине. Богатырь подтянул к себе и обнял сонного Романа. — Спокойной ночи, Тивин. — И тебе. Глубокой ночью, когда все уснули, Тивин тихо вынул из-за пазухи крестик Ивана. Он поднес холод серебра к самым клыкам и одними губами произнес: — Господи, пусть... просто пусть все будет хорошо!