В тени ветвей черёмухи

Матвей не предполагал, что в ласках Игнат окажется таким осторожным и даже серьёзным. Та маска, которую он всегда показывал на людях, окончательно и бесповоротно разбилась вдребезги. Он привык к его цветным линзам, хотя настоящие серые глаза нравились даже больше. Однако это тоже было частью Игната, поэтому Матвей принимал его полностью. Ночь была полна откровений. Маленький светильник, служивший ночником, робко освещал пространство комнаты, в которой Матвей чувствовал себя достаточно комфортно. Он хотел видеть Игната, а не только трогать - в этом они оба были друг с другом согласны. Пройдясь кончиками пальцев по ушной раковине, в хряще которой красовалось много пирсинга, Матвей впервые позволил себе спросить: — Было больно? Игнат перехватил его руку, притянул ладонью к губам и оставил на ней поцелуй. — Больно, — усмехнулся он. — Тогда зачем? Тоже назло матери?.. — Назло ей было кольцо в носу, но мне оно нравится. До сих пор помню, как она бесилась, увидев меня. Даже страшно было, но никакими угрозами ей не удалось уговорить меня снять его. А всё остальное — только моё желание. Мне так нравится. Надо признаться, ему действительно безумно шло. Вот только Матвей абсолютно не представлял Игната через десять или двадцать лет. Каким он станет, где будет работать? Порвёт ли окончательно все связи с семьёй или же смирится, утратив юношеский строптивый характер? Почему-то не хотелось думать о том, что тот Игнат, которого Матвей сейчас видел перед собой, когда-нибудь превратится в абсолютно заурядного человека. Такого просто не могло произойти. — Не хочу, чтобы ты менялся, — слова вылетели так быстро, что Матвей даже не успел их обдумать. Они сидели на краю застеленной кровати и кончиками пальцев изучали лица друг друга, словно видели в первый раз. — Ты мне нравишься таким, какой есть сейчас. Игнат нежно погладил его по руке до локтя и обратно. — Я тронут. Правда. Я... Целоваться было приятно. Бабочки в животе порождали приятную тягу внизу живота, и это было не похоже на резкое возбуждение, с которым Матвей порой просыпался по утрам после откровенных снов. Все их действия были медленными и тягучими, а оттого ощущения казались гораздо острее. Любое прикосновение к коже заставляло вздрагивать. Игнат первым стянул с себя футболку. Его кожа была чуть темнее, чем кожа Матвея, и только сейчас он увидел разницу, когда поднёс ладонь к его груди. Под левой ключицей красовалась маленькая чёрно-красная татуировка в виде в виде попугая ара во время полёта, но Матвей не осмелился прикоснуться к ней. — Это тоже по своему желанию? — поднял он вопросительный взгляд. Глаза Игната искрились грустью. — Любимые птицы папы. В детстве он их очень любил, родители даже держали одного дома. Помню, в зоопарке он постоянно надолго останавливался возле клеток с птицами и наблюдал за ними. И в цирк мы с ним вдвоём ходили несколько раз исключительно из-за того, что там были попугаи. Это в память о нём. Затронув запретную тему, Матвей на мгновение растерялся. Утешать словами он так и не научился, да и не знал, что нужно было бы сказать. — Прости, — он отвёл взгляд. Но Игнат, как оказалось, нисколько не обиделся. — Всё в порядке. Правда, я снял футболку не для того, чтобы распинаться о воспоминаниях, но всё же, — Матвею потребовался толчок, и Игнат вполне с ним справился, взяв его руку и положив себе на грудь немного выше сердце. Оно билось медленно, но сильно. Кожа была горячей. То самое прикосновение, которого так жаждал Матвей. — Говори со мной. Увы, я не умею читать мысли. Так что говори всё, что думаешь, — увидев его замешательство, попросил Игнат. — Я... Я не знаю, где нужно дотронуться, чтобы тебе было приятно, — произнеся это, Матвей едва не задохнулся от волнения. — Пока ты не попробуешь, я не узнаю, — он явно не собирался ему помогать и вовсе отпустил руку, но лишь для того, чтобы самому коснуться мочки уха Матвея. — В прошлый раз ты ничего не говорил, пришлось мне самому искать интересные места. ...Матвей плавился под его прикосновениями. Сам он пока несмело водил руками по груди Игната, дурея от осознания, что это происходит на самом деле. Разум был затуманен насколько, что через некоторое время Матвей осмелел и провёл ладонью по темнеющим острым соскам. Обведя пальцем ореол, он двинулся к центру, аккуратно сжав сосок большим и указательным пальцем. Из груди Игната вырвался тихий протяжный вздох. — Больно? — Нет. Продолжай, — он опирался одной рукой на постель, никак не препятствуя действиям Матвея, а второй всё же потянулся к вороту его расстёгнутой рубашки, настойчиво потянув вниз. — Или же... Матвей позволил ей соскользнуть с плеч, а потом Игнат внезапно ринулся вперёд, подцепив низ футболки, и повалил его на спину. Ладонь лежала на впалом животе; взгляд Игната потемнел, стал каким-то голодным, а уже в следующую минуту пальцы проложили путь вверх под футболку, оказавшись в районе груди. Какое-то время Игнат дразняще водил ими по центру, не отрывая взгляда от застывшего Матвея, а потом ринулся к левому соску, тоже зажав между пальцами, только сильнее. Это выбило весь воздух из лёгких, а перед глазами вспыхнули искры. Клубок возбуждения, вспыхнувший в груди, стрелой устремился вниз. — Украл мою идею. Вот только ты здесь чувствительнее, чем я, — с улыбкой оповестил Игнат и, задрав футболку ещё выше, чтобы полностью обнажить грудь, заменил пальцы на губы. Матвей ахнул в голос, когда почувствовал его язык. Затем Игнат чуть отстранился, подул на влажную кожу и почти сразу цапнул сосок зубами. Было не больно, но странно. Сильно кружилась голова, и Матвей прекрасно ощущал, насколько сильно возбуждён, но не осмеливался посмотреть ниже. Всё, что он мог сделать - это прикрыть глаза рукой, полностью отдавшись острым ощущениям от того, что творил с ним Игнат. Кусая губы, Матвей представлял, как выглядел со стороны, но этого только сильнее заводился. Поёрзав бёдрами по постели, чтобы хоть немного снять напряжение, овладевшее нижней частью тела, он буквально заскулил, стоило только Игнату положить руку ему между ног. — Какой ты здесь... — последнюю часть фразы Игнат выдохнул ему на ухо. — Твёрдый. Полностью обнажённым первым остался всё-таки Матвей. Немного погладив его сквозь одежду, Игнат тронул металлическую пуговицу, не без труда высвободив её из плена тугой петли, и потянул вниз собачку на молнии. Пока он стягивал с него джинсы, Матвею казалось, что более неловкой ситуации в его жизни никогда не было. Если не считать врачей, ему никогда не приходилось раздеваться перед кем-то и не приходилось задумываться, как он будет выглядеть в глазах другого. Под тихий шорох ткани он позволил Игнату придержать себя за щиколотки, чувствуя, как воздух холодит кожу бёдер. Когда тот подцепил резинку трусов, Матвей и вовсе не выдержал, закрыв глаза. Нервы были напряжены до предела. В какой-то момент он даже забыл, насколько сильно возбудился, и все его мысли были сосредоточены только на Игнате: ну что, как он отреагирует? Казалось, прошла вечность, прежде чем в затянувшемся молчании Матвей почувствовал касание пальцев к ноге. — Ты меня боишься? Я тебя не съем, — раздался тихий голос Игната, а в моменте, когда Матвей рискнул приоткрыть глаза, он склонился над согнутой ногой и поцеловал коленку. Матвей затрепетал — насколько сильно его впечатлил вид растрёпанного Игната возле своих голых ног в полутьме комнаты. — Я... Хватит. Этого... слишком много, — захныкал он, прижав ладони к лицу. Испытывать столько всего и сразу было для него непривычно. Водоворот эмоций закружил Матвея, заставив короткими глотками хватать ртом воздух. Он словно задыхался, не в силах вырваться. Нежность, с которой на него смотрел Игната, будто ранила ещё сильнее прежних нападок бывших одноклассников. Если к ним он успел привыкнуть, то к хорошему отношению к себе — нет. А потом Матвей почувствовал поцелуй чуть выше колена. И ещё выше. Снова открыв глаза, он застыл, забыв, как дышать. Следующий поцелуй Игнат оставил около тазобедренной косточки, а следующий — около пупка, буквально в сантиметре от того места, где к животу прижимался твёрдый член, пачкающий его сочившейся влагой. Стиснув зубы, Матвей резко опустил руки и скомкал в пальцах пододеяльник, ощутив теплое дыхание Игната на чувствительной коже члена. Однако он его не коснулся, двинувшись лёгкими поцелуями выше к груди, тронул губами острый сосок и прикусил кожу на шее, тут же лизнув место укуса языком. — Дыши, — посоветовал Игнат, устроившись рядом с ним и положив руку на грудь. — Дыши... Какое-то время они просто смотрели друг на друга, ничего не говоря. Матвей будто заново учился дышать, смотря Игнату в глаза. За этот взгляд он бы, наверное, отдал душу дьяволу. Никто и никогда не смотрел на него с такой нежностью. Щёки Игната покрывал лёгкий румянец, а спутавшиеся прядки волос придавали ему какой-то соблазнительный вид. Хотелось тоже его коснуться, но Матвей только и мог что продолжать смотреть, не смея шевельнуться. — Можно, я поласкаю тебя? — разбил тишину Игнат. Его голос был хриплым и низким; закусив губу, Матвей только коротко кивнул, давая согласие на что угодно, лишь бы чувствовать эти прикосновения, лишь бы чувствовать Игната рядом. Матвей часто и коротко задышал ртом перед тем, как пальцы осторожно коснулись его головки. Тело было настолько сильно напряжено, что ещё чуть-чуть — и не выдержит. На тонкой коже особенно остро ощущались любые движения. Игнат гладил его медленно, без спешки, иногда слегка сжимая, иногда трогая только кончиками пальцев. Он сильнее развёл ноги, когда пальцы опустились ниже и ласково огладили поджавшиеся яички. — Игнат... — снова захныкал Матвей. Внутри нарастал комок каких-то новых ощущений, который, казалось, вот-вот взорвётся. Сердце билось в груди настолько сильно, что не хватало воздуха. — Игнат!.. А в следующее мгновение он всей ладонью обхватил его член, двинувшись пальцами к чувствительной головке. — Кончай, — нагнувшись, прошептал Игнат, и слегка прикусил мочку уха.

***

Сны были сумбурными. Очнувшись утром, Матвей практически ничего не запомнил из них, кроме ощущение лёгкости. Стоило только открыть глаза, как он сразу понял, что находится дома у Игната. Несколько секунд он приходил в себя, выныривая из тёплого окружения сна, а потом опустил взгляд и наткнулся на всё ещё горевший ночник. При свете солнца, пробивающегося в комнату из окна, ночные ласки выглядели слишком смущающими. Подтянув к подбородку одеяло, Матвей перевернулся набок и тут же наткнулся на Игната. Тот лежал на животе, обхватив руками смятую подушку, совершенно без укрытия одеяла. Он, как и сам Матвей, был голым. Если вчера вечером жажда обнажённой кожи казалась нестерпимой, то созерцание изгиба спины и ягодиц с утра пораньше заставило Матвей замереть на месте. Игнат был красив. Рассматривать его сейчас было немного стыдно, но он не спешил прятаться под одеяло с головой. Хотелось запомнить этот момент как можно подробнее, чтобы потом нарисовать и запечатлеть навечно. — А я надеялся проснуться первым, чтобы уже по-нормальному порадовать тебя завтраком в постель, — сладко зевнул Игнат, зашевелившись. — Как давно ты не спишь? На ночь он не снял линзы, и если бы не многочисленный пирсинг, ярко-зелёные глаза на заспанном лицу выглядели бы чуждо. — Пять минут назад. Ну, может шесть, — Матвей всё же подтянул одеяло до самого носа. Игнат слегка улыбнулся ему. — Как спалось? — Неплохо. — Всего лишь неплохо, — передразнил Игнат. — Я надеялся минимум на отлично. — Извини... — Глупый, — рассмеялся он и, приподнявшись на локтях, взъерошил его тёмные волосы. — Это сарказм. Но не злой. Сходи пока в душ, а я сварю кофе и всё-таки подумаю над завтраком. Честно говоря, не думал, что ночь мы проведём вместе, поэтому даже мой холодильник оказался не готов к гостям. Уже стоя в душе под горячими струями, Матвей, прикрыв глаза, медленно водил по животу и груди руками, будто заново узнавая собственное тело. Конечно, раньше и сам прикасался к себе, чтобы снять напряжение, но вчерашние ощущения были совершенно иными. Оказалось, что прикосновения могут быть разными, когда это делаешь сам и когда это делает желанный человек. Одни только невесомые поцелуи, которыми Игнат проложил дорожку от коленки до самое шеи, вызывали дрожь. Ему понравилось открываться перед Игнатом. Несмотря на смущение, Матвей был рад, что тот увидел его без одежды. Обнажаться перед ним было очень неловко, а ещё страшно, ведь он полностью отдавал власть над собой в чужие руки. Где-то в глубине души до сих пор сидел страх, что в какой-то момент Игнат лишь посмеётся над ним и оттолкнёт от себя, но... Ничего подобного не произошло. И из-за того, что Матвей не мог избавиться от ощущения подвоха, было противно от самого себя. А ещё в памяти внезапно всплыла вчерашняя встреча с Серёжей, и от одной только мысли о том, что когда-то и у них могло быть всё хорошо, Матвей испытал горечь. Год страданий и ещё большего одиночества из-за какой-то фотографии, уничтожившей его чувства. Он жаждал сберечь то бесценное доверие, которое испытывал к Игнату, и ни за что не хотел бы повторения истории. Даже если им всегда придётся прятаться здесь, ему будет этого достаточно. Тщательно ополоснув лицо и как можно лучше промокнув мокрые волосы полотенцем, он вышел из ванной. Игнат дал ему домашний комплект из футболки и шорт, который был немного великоват, но в целом смотрелся неплохо. Из кухни доносился приятный аромат кофе. Игнат стоял около стола в одних спортивных штанах с голым торсом, и занимался нарезкой кусочков грудинки. На тарелке красовались свежие тосты с помидорами и яичницей. — Пришёл в себя? — завидев его, Игнат отложил в сторону нож и подошёл к Матвею. Небольшая разница в росте тоже ему нравилась, особенно когда Игнат обнимал его, будто полностью прятал на своей груди. Матвей с наслаждением уткнулся носом в плечо, вдохнул аромат его кожи и прижался ещё крепче. Вот так. Так он хотел бы проводить каждое утро. — Эй, ну ты чего? — хохотнул Игнат, когда он прильнул к груди и обнял его со спины обеими руками. — Просто... постой так немного. И они замерли, обнимаясь, среди ароматного запаха кофе и солнечного утра.

***

Игнат говорил, что не умеет готовить ничего сложного, однако преуспел в познании разнообразных более-менее обыденных блюд, чтобы не питаться каждый день разводной лапшой. — Если придётся выживать, то в итоге научишься чему угодно. Ну, или почти чему угодно, — пожал плечами он, допивая кофе. — Было бы желание. Я знал, что мне придётся жить одному и никто мне уже не приготовит ничего на завтрак или ужин. Пришлось учиться. В принципе, в домашних делах нет ничего сложного, но времени это отнимает много. Когда начинаешь жить один, узнаёшь много нового. Пусть он и отзывался об этом как о чём-то пустяковом, Матвей не отводил от Игната пристального взгляда. Его сэндвичи были лучшими, которые только приходилось пробовать. Да и на вид они выглядели так, будто сошли с картинки рекламы какой-нибудь кофейни. Матвею вдруг очень захотелось попробовать чего-то ещё в исполнении Игната, что он и озвучил. — Приходи как-нибудь на ужин. Устроим свидание дома. Можно даже при свечах, — лукаво заулыбался Игнат. Разумеется, Матвей не мог не улыбнуться в ответ. — Я рад, что мне удалось отвлечь тебя от гнетущих мыслей. — Что? — Вчера, — сказал Игнат и задумчиво поставил пустую кружку на стол, выдержав паузу, — ты был сам не свой после встречи с одноклассниками. Впервые видел тебя таким. Даже если бы ты не попросился первым остаться у меня, я бы сам не отпустил тебя одного. Что-то внутри щёлкнуло, когда Матвей посмотрел на него и почувствовал поддержку. Ему никогда и ни с кем не хотелось делиться деталями произошедшего, но почему-то сейчас именно с Игнатом он безумно хотел выговориться. Заволновавшись, будто готовился выдать самый потаённый секрет, он нервно облизнул губы. — Тот парень, которого ты видел, — издалека начал Матвей. — Именно из-за него всё и началось. Травля. Он мне нравился, только раньше я этого не понимал. Матвей выложил ему всё, как есть. Сжимая дрожащими руками уже остывшую кружку, он продолжал говорить, в какой-то момент даже забывая, что делился переживаниями с другим человеком. Он привык всё проживать глубоко внутри и мысленно разговаривать только с самим собой. Придавать эмоциям форму слов было сложно. Некоторые ощущения так до конца и не обретали чёткую форму, но Матвей объяснял, как получалось. Давно приняв то, что окружение воспринимало его немного странным, Матвей свыкся со многими моментами, принимая их как должное. — Я не видел одноклассников с выпускного. Впрочем, я и на выпускном-то не был, только на последнем звонке. А потом всё закончилось, — скомкано закончил он и впервые за весь монолог посмотрел на Игната. Ни разу его не перебив, Игнат выглядел слишком напряжённым. Пальцы руки, покоившейся на столе, были сжаты в крепкий кулак так сильно, что побелели костяшки пальцев. Нервно выдохнув, он резким жестом провёл по волосам и, как-то сердито смотря в сторону, спросил: — И ты ни о чём никому не рассказывал? Матвей потупил взгляд. — Нет... — Почему? — настойчиво продолжил допытываться Игнат, теперь уже посмотрев на него в упор. — Ты сказал, это длилось больше года. Почему ты молчал? — Потому что... — он не знал, почему никому ни о чём не рассказывал. Наверное, здесь тоже играла роль сила привычки, да и у Матвея не было достаточно близких людей, чтобы поделиться с ними этим. Было сложно принять, что о поцелуе, который был так важен для Матвея, узнала вся школа. Сохранить его как драгоценное воспоминание так и не получилось. — Потому что рассказать было некому. У меня не было друзей в школе. — А этот самый Серёжа? — Игнат выглядел крайне разозлённым. Матвей даже подумал, что всё-таки делал что-то не так, да и рассказывать об этом, видимо, не стоило. — Он сказал, что я не настолько сильно ему нравился, чтобы тонуть вместе со мной... — Вот сволочь! — со всего размаху ударив кулаком по столу так сильно, что все чашки подпрыгнули на пару сантиметров, Игнат с яростью выплюнул: — И ты на него даже не злишься? Ты должен злиться, чёрт возьми! — Мне было обидно, но я ничего не мог сделать, — тихо ответил Матвей. — Потом он начал встречаться с Ингой — та девушка, которая стояла с ним... — И которая начала первой травить тебя? Это ненормально, Матвей, — процедил сквозь зубы Игнат. — Ни один человек не заслуживает такого, слышишь? Не вздумай считать, что заслужил это просто потому, что, в отличие от большинства, тебе нравятся люди своего пола. — Просто я слабый и не умею давать отпор, — пожал плечами Матвей и, видимо, этим совсем вывел Игната из себя. В ответ на его легкомысленное заявление он вдруг вскочил на ноги, метнувшись туда-сюда в середине маленькой кухни, и шагнул к Матвею. Он не понимал его настроение, а потому сжался в комок, припечатавшись плечом к стене. Всё-таки очень часто люди вели себя так, что повергало его в ступор, а уж Игната в подобном состоянии он и подавно никогда не видел. — Я тебя не трону, — с болью в голосе произнёс Игната. — Почему сейчас ты меня боишься? Подняв голову, Матвей настороженно посмотрел на него. — Потому что ты злишься. Горько усмехнувшись, он кивнул: — Да, я злюсь. Но не на тебя, — Игнат, метавшийся по кухне разъярённой молнией паре секунд назад, неспешно опустился на корточки перед Матвеем и осторожно взял его руки в свои. — Я злюсь на всех, кто причинил тебе боль. И я злюсь потому, что не злишься ты. Ты так спокойно это рассказывал, будто какую-то будничную заметку из старой газеты, а ведь это случилось совсем недавно. Прошло всего два года. Возможно, где-то в глубине души у него и была когда-то злость, но сейчас странное чувство, рождающееся при воспоминаниях о школе, вызывало у Матвея скорее тоску, чем что-то большее. Он смутно помнил, как себя ощущал после того разговора с Серёжей возле школы, когда тот назвал чем-то незначительный и недостойным борьбы с окружением. Наверное, именно тогда Матвей и принял его слова за чистую монету. То, что для Матвея было едва ли не самым важным на всём белом свете, для Серёжи оказалось пустяком. Любовь, воспеваемая во всех творениях человечества, в реальной жизни не стоила и выеденного яйца. Однако Игнат вёл себя иначе. Сердце в груди Матвея ёкнуло, когда он увидел застывшие слёзы в его глазах. Брови всё ещё оставались сведены к переносице, но Игнат, продолжавший держать его руки, вдруг склонился ниже и мягко поцеловал сначала одну тыльную сторону ладони, потом вторую, а затем припал к ним лбом, пряча лицо. — Игнат? — с непониманием позвал Матвей. — Как ты думаешь, что я к тебе испытываю? — глухо позвал он. Немного помявшись, Матвей ответил: — Ты говорил, что я тебе нравлюсь. — Вот именно. А ещё я упоминал, что мне тоже страшно признавать факт таких отношений, потому что у меня есть проблемы с семьёй. И кто бы что ни говорил, семья в любом случае будет иметь огромное влияние, даже когда ты перестаёшь быть ребёнком, — он наконец поднял голову и с усилием задержал взгляд на Матвее. — Но я всё равно здесь, рядом с тобой. Чувства, которые я к тебе испытываю, значат гораздо больше, чем неодобрение семьи. И я знаю, что рано или поздно мне придётся столкнуться со скандалом о со своей матерью. Как бы мне ни хотелось игнорировать её всегда, она будет оставаться моей матерью. Тщательно обдумав то, что сказал Игнат, Матвей предположил: — Считаешь, что я недостаточно сильно нравился Серёже, раз он не остался со мной? — Или он просто трус, испугавшийся толпы. Не спорю, толпа — серьёзный враг, и я теперь понимаю, почему ты не любишь скопления людей, но всё же. Если бы он хоть немного серьёзно относился к тебе, то не оставил бы одного. Мне жаль, мне правда очень жаль, что тебе пришлось это пережить, — Игнат потянулся к его щеке, сморгнув блестевшие в глаза слёзы. — Ты будто извиняешься за то, в чём не виноват, — грустно улыбнулся Матвей и позволил ему обвести большим пальцем контур губ. — Хотел бы я познакомиться с тобой раньше, — с сожалением покачал головой Игнат и потянул его за руку вверх. — Встань. — Встать? — Ты слишком неудобно сидишь, а я хочу тебя поцеловать. Ну же. Голос Игната звучал ворчливо и пока что сердито, но Матвей успокоился после того, как он объяснил причину своего поведения словами. Напрямую высказав то, что творилось на душе, всколыхнувшийся страх быстро отступил, оставив только трепетное доверие, расцветающее в сердце. Оказавшись на ногах, Матвей только и успел вцепиться в плечи Игната, едва не упав, как тот накрыл его губы в требовательном, глубоком поцелуе. Как и обещал.