Прощай, моя панацея

Утром Артемий всё ещё был на его коленях. Даниил смотрел на его макушку, на брошенную на собственные бёдра руку. Другая лежала на камне позади него — объятие сползло с него, как слишком большая одежда, как старая кожа. Это было вдруг тоскливо и в то же время страшно хорошо. Меньше придётся рвать. Может, стоило бы устроить Артемию какое-нибудь развлечение. Не сказать о бумагах, но заставить узнать постфактум. Послать курьеров, трёх или четырёх, и заставить его побегать. Так бы на его месте наверняка поступила Аглая. Или бы, может, она бежала сама. Но Данковский не был интриганом, и его инквизиторские стратегии были совсем иными. И он совсем недолго был почётным инквизитором. И недолго будет еретиком. Артемий заворочался, перекатился было набок — Даниил едва успел поймать его, чтобы не стукнулся о камень. — Даниил? — Проснувшись в незнакомом месте, он был встрёпан и насторожен. Даниил прикрыл глаза, слушая время. — Девять. Почти половина десятого. На лице Артемия мелькнула паника; но потом она улеглась, успокоенная простым фактом — больше не нужно было никуда бежать. Её сменили какими-то вопросы, которые Даниил не мог прочитать. Почти беспокойство. Это вот дурно. — Ты не голоден? У меня должна быть вяленая говядина… — должно быть, видя, как мгновенно поморщился Данковский, он торопливо продолжил, — и яйцо. — Ab ovo usque ad mala. Бурах, успевший было встать и ещё не размявший лицо из гримасы мученика, проспавшего ночь в страшно неудобной позе, бросил на него полный непонимания взгляд. Даниил только отмахнулся усмешкой. — У тебя есть яблоки? Лучше оставь себе яйца и дай мне одно. Грошовую иронию мог оценить разве что сам Данковский, но он не был против. Яблочный сок испачкал перчатку — ему пришлось их снять. — Тебе пора. Можешь сделать с приказами что хочешь, но они не должны остаться тут, — он видел, что Артемию очень важно что-то сказать, и что бы это ни было — это пугало Инквизитора Данковского. — Даниил, я… — Не говори. Бурах хотел не послушать, но не то взгляд его остановил, не то жалость. Наверняка он чувствовал, что его уход означал что-то кроме принятия решения, но это, в отличие от принятия решения, было неважно — и предрешено. Артемий поправил на своём плече сумку, уже готовый идти, и вдруг обернулся. Ладонь его упёрлась в подлокотник, и, наверное, Артемий мог бы опрокинуть это большое кресло, если бы это чему-то могло помочь. Целовался Бурах крепко и немного сурово, но очень отчаянно. Другая ладонь смялась на вороте и потянула ближе, и Данковский потянулся к нему сам, опутав обнажёнными ладонями спину. Потом Бурах всё-таки ушёл. Сам. Быстро. Так люди уходят, заложив самую дорогую им вещь. Они всегда обещают себе , что придут её выкупить. Данковский сам задал себе вопрос — видел ли Артемий давние-давние следы от петли на его шее. И сам себе запретил предполагать ответ. Револьвер столичной модели лежал в его руке, приласканный и родной. Отсутствие физической подготовки у Инквизиторов встречалось нечасто, но патронам и хорошему оружию Данковский доверял больше, чем телу. И своему, и чужому. У него всегда было до смешного много оружия. Один револьвер не помог совершить небольшое чудо. Интересно, у кого он был теперь. Второй тоже не поможет. Ничего. Ни у одного из них это не было целью или предназначением. Люди без сердца жили не больше сотни секунд. Ещё ходили слухи, будто и Инквизиторов его не было и вовсе. В строго обязательном порядке — вырезали и переделывали из людей в автоматы. Необразованность, мистификация и выражение абсолютности страха… Преувеличивая, люди даже приближались к истине. Истина была проста. Когда пуля вылетит из другой стороны головы, должна повалить вата. Может, солома или песок, но на вату хотелось надеяться почему-то больше, даже если в сути своей это было совсем не так важно. Лилич не искала его. Она боялась Многогранника и ненавидела Данковского. Она понимала его только как могли понимать друг друга только очень похожие люди — поэтому Аглая уступала ему ход и позволяла пустить себе пулю самому. Может, она уже наверняка знала, что его Идея рухнет вскоре после него. Может, она тоже оставалась в неведении. Невозвращённый залог — губы сохли на ветру, который гулял на самой верхней лестнице Многогранника — тяготил Данковского… Мало какие вещи его раньше тяготили и никогда не болело в груди, как будто там был даже не камушек или не косточка, а изъеденное вечным сентябрём живое сердце. Кусочек сердца даже. Целое было некуда положить. И как же всё-таки было тесно в груди. Там, внизу, на этот раз ещё не горели фонари. Во всём городе не было ни одной собаки, ни одной птицы и, конечно, ни одного человека… Нет, один человек был. Он быстрым шагом пересекал мост, а потом остановился, как будто почувствовав на себе взгляд. Интересно, болело ли у Артемия сердце? Даниил улыбнулся и выстрелил.